Монархия отчаянно нуждалась в деньгах, и об этом знали все, хотя мнения о размерах и причинах дефицита расходились. И пока парламент блокировал введение дополнительных налогов, взоры публики обратились к церкви. Она была невероятно богата – это тоже было очевидно для всех. Однако духовенство являлось отдельным сословием, которое не платило налогов, вело собственные дела и не раскрывало сведений о своем совокупном богатстве. Публика имела общее представление о неравенстве между низшим духовенством – священниками с мизерными доходами (в 1786 году portion congrue (скудный достаток) кюре составлял 700 ливров в год, викариев – 350 ливров) – и высшим духовенством, представители которого жили как принцы, меняя один богатый бенефиций на другой. Попытка запустить руку в карман тех, кто находился на самом верху, вполне могла получить поддержку общественности[769].

Ломени де Бриенн, будучи одновременно первым министром и архиепископом Санса, лучше, чем кто-либо другой, понимал потенциал увеличения доходов за счет церкви. В мае 1788 года он созвал специальную Генеральную ассамблею духовенства, чтобы та пришла на помощь государству. Такие ассамблеи обычно собирались раз в пять лет. Их делегатами, избираемыми на епархиальных собраниях, были самые влиятельные прелаты. После обсуждения церковных дел и переговоров за закрытыми дверями с представителями правительства они обычно голосовали за размер добровольного взноса в казну (dons gratuits), который порой был значительным, – как, например, в 1780 году, когда Генеральная ассамблея выделила 30 миллионов ливров на помощь в войне в Америке. Взамен правительство соглашалось принимать определенные требования духовенства: зачастую это были меры по пресечению ереси, такие как конфискация книг «философов». Теперь же парижане гадали, что потребует Генеральная ассамблея от Бриенна и что он получит взамен.

Восьмого мая 64 делегата в великолепных красно-черных одеждах, с посохами, митрами и другими атрибутами проследовали в монастырь Великих августинцев (Couvent des Grands Augustins, или аббатство Сен-Виктор) на торжественную мессу, которой открылась работа ассамблеи. Расположенное на левом берегу Сены напротив площади Дофина, это аббатство, построенное в позднем Средневековье, часто становилось ареной важных событий, включая последнее собрание Генеральных штатов в 1614 году – событие, приходившее на ум патриотически настроенным парижанам, когда они принимались размышлять о возможности их созыва в 1789 году. Делегаты совещались тайно, обсуждая предложения, проводя голосования и принимая резолюции почти так же, как это делали парламенты. Судьба парламентов и правда сильно повлияла на ход ассамблеи. Указы, которые уничтожили независимость судебной власти, были изданы в тот же день, когда состоялось ее первое заседание. Не то чтобы кто-то ожидал, что она примет чью-либо сторону в политическом кризисе. Несмотря на то что в состав ее делегатов, как полагалось, входили представители низших слоев духовенства, ассамблею контролировали самые богатые и привилегированные сановники Галликанской церкви, которые вряд ли поддержали бы брожения в народе. Арди в своем дневнике перечислил всех этих лиц с указанием их титулов, отметив в конце списка, что большинство прелатов возглавляли две или даже три епархии, наряду с другими должностями, накапливая состояния по мере продвижения в церковной иерархии. Епископ Валанса, например, получал 14 тысяч ливров в год со своей кафедры и еще 20 тысяч ливров от двух монастырей, которые полагались ему как их abbé commendataire (заочному настоятелю)[770].

Поскольку переговоры между ассамблеей и правительством проходили за закрытыми дверями, журналисты прилагали все усилия, чтобы получать новости по просачивающимся отрывочным сведениям. Председатель ассамблеи, архиепископ Нарбоннский, впервые выразил свои настроения в речи на приеме для делегатов, состоявшемся в Версале 12 мая. Однако, отмечал парижский корреспондент «Лейденской газеты», из его высказываний, к сожалению, было сложно составить ясную картину ситуации[771]. Одни усмотрели в них намеки на поддержку правительства, а другие не услышали ничего, кроме решимости защитить привилегии духовенства. Именно этот вопрос доминировал во время первого раунда переговоров 19 мая, когда представители правительства прибыли в аббатство Сен-Виктор и объявили о своих пожеланиях – получить от духовенства выплаты в размере 8 миллионов ливров в течение двух лет. Пока ассамблея рассматривала первый вариант ответа, посланцы правительства находились в отдельной комнате в соответствии с установленной процедурой. Ожидание затянулось, и через три часа они сдались и вернулись в Версаль. В итоге заседание продолжалось семь часов – очевидно, что-то пошло не так.

На следующий день взял слово епископ Блуа, призвавший коллег отказаться от привычных дискуссий. Сейчас, настаивал он, не время говорить о деньгах: «Все королевство взбудоражено… Под угрозой само государственное устройство Франции». Это выступление нашло поддержку других делегатов, заявивших о незаконности новоиспеченного Пленарного суда, о необходимости вернуть парламенты и созвать Генеральные штаты. После еще одной дискуссии ассамблея проголосовала за создание комитета, который подготовит ремонстрации на имя короля. Сообщения об этом заседании произвели сенсацию в Париже: по утверждению Арди, епископа Блуа чествовали как «д’Эпремениля от духовенства»[772]. Что бы на самом деле ни происходило за закрытыми дверями, ассамблея явно решила вмешаться в политический кризис.

Более четкое представление о позиции ассамблеи публика получила 15 июня, когда начали распространяться печатные версии ремонстраций. Арди приобрел экземпляр второго издания – брошюру объемом 28 страниц, которая открыто продавалась в Пале-Рояле за 15 су. По его утверждению, этот текст произвел сенсацию среди парижан, – справедливая оценка, поскольку это было одно из самых сильных заявлений, когда-либо звучавших от такого собрания прелатов (симпатии самого Арди были на стороне низшего духовенства)[773]. «Лейденская газета» перепечатала весь текст ремонстраций, который занял три выпуска. Несмотря на уважительный тон, в этом документе ясно давалось понять, что выплата добровольного взноса в казну зависит от готовности короны созвать Генеральные штаты, ведь только такие «национальные собрания», говорилось в ремонстрациях, имеют право утверждать налоги. Парламенты говорили от имени нации, и теперь, когда они были лишены слова, единственным органом, способным выразить «общественный протест», осталось собрание духовенства. Если ассамблея не справится с этой задачей, нация и потомки осудят ее как преступника[774].

15 июня ассамблея направила ремонстрации королю. Людовик ответил два дня спустя, призвав священнослужителей ограничиться религиозными вопросами. Этот призыв не помешал ассамблее провести еще несколько заседаний и принять решение о вынесении дополнительных ремонстраций. В то же время просочились слухи, что архиепископ Нарбоннский, которого больше всего заботили привилегии духовенства, тайно посоветовал королю отправить делегатов восвояси, и после того, как они договорились об itératives remontrances (повторных ремонстрациях), основное внимание ассамблеи сместилось с конституционных вопросов на защиту финансовых привилегий духовенства. Правительство ответило заверениями, что церковное имущество никогда не будет облагаться налогом, а корона согласится на скромное добровольное пожертвование. Переговоры продолжались почти три месяца. На заключительной аудиенции в Версале 27 июля архиепископ Нарбоннский представил королю отчет о работе ассамблеи, и делегаты, казалось, были удовлетворены принципиальным решением короля созвать Генеральные штаты. Перепалка между аббатством Сен-Виктор и Версалем стала напоминать препирательства парламента и короны: за ремонстрациями следовал королевский ответ, за повторными ремонстрациями – еще один ответ, а затем начались переговоры, которые привели к урегулированию конфликта с помощью компромисса.

Несмотря на возникший поначалу ажиотаж, Генеральная ассамблея была распущена на фоне безразличия, а то и враждебности публики, поскольку главным ее результатом стала успешная защита церковных привилегий и добровольное пожертвование в смехотворном размере 1,8 миллиона ливров, которое предполагалось выплатить в течение двух лет. Как заметил один нувеллист, весь этот шум и суета лишь выставляли духовенство в «одиозном» виде[775].