Для большинства парижан биржевые торги – если люди вообще знали об их существовании – происходили в непостижимой «области тьмы»[592]. Бедняков, которые тратили слишком много времени на то, чтобы заработать на хлеб насущный, биржа не волновала. Лица, имевшие свободный капитал, инвестировали его в rentes (ренты по аннуитетам)[593], землю или недвижимость, что обеспечивало не только доход, но и статус. Выкладывать солидные средства – espèces sonnantes et trébuchantes («живые» деньги) – за долю в акционерной компании, абстрактной структуре, которую никто в глаза не видел, было чем-то немыслимым. О существовании в Париже биржи знали многие горожане, однако мало кто смог бы ее найти, поскольку это слово не ассоциировалось с величественным зданием, как это было в Амстердаме. Парижская биржа с момента своего основания в 1563 году как «места» для заключения сделок между купцами функционировала в разных точках. К 1780 году она располагалась в особняке де Невэр напротив конюшен герцога Орлеанского на улице Вивьен, однако множество биржевых сделок совершалось неподалеку, в Пале-Рояле, в особенности в «Кафе дю Каво» и в «Татарском лагере» (camp des Tartares), месте для назначения встреч в дворцовых садах[594].

Пострадав от краха системы Джона Ло в 1720 году, парижане не испытывали симпатии к финансовым институтам, которые с виду были современными, но при этом имели подозрительно британский характер. Шотландский авантюрист Ло убедил герцога Орлеанского, регента при малолетнем Людовике XV, поддержать проект, в котором одновременно присутствовали создание национального банка, введение бумажной валюты, государственный долг, сбор налогов и акционерная компания с активами в баснословной стране Миссисипи. Скачок цен на акции привел к образованию пузыря, который лопнул, из‑за чего сотни людей потеряли свои состояния, и государство вернулось к старой системе займов с плавающими ставками, продавая ренты. До конца Старого порядка публика относилась к бумажным деньгам и акционерным обществам с глубоким недоверием. Компании, конечно же, существовали, однако это были частные партнерства, нередко создававшиеся под реализацию конкретного проекта (sociétés en commandite, товарищества на паях). Compagnie des Indes (Индийская компания), самая известная французская публичная компания, основанная в 1664 году, была пережитком эпохи меркантилизма. Она пережила систему Ло, но представляла собой монополию, подконтрольную короне, и в 1769 году потерпела крах. Казалось, что биржевым спекуляциям в то время не было места в публичной сфере.

Настроения изменились к 1785 году, когда была создана новая Индийская компания, а сфера публичных финансов расширилась и теперь включала биржевые операции. Травма, нанесенная системой Ло, не исчезла из коллективной памяти, однако незадолго до этого появилось примерно полдесятка публичных компаний, предлагавших услуги, значимые для повседневной жизни, такие как снабжение питьевой водой, страхование и предоставление наличных денег для погашения векселей. О колебаниях курсов акций парижане могли регулярно узнавать из публикаций в «Парижском ежедневнике». Эти сообщения были привлекательны сами по себе – даже для тех, кто никогда и не подумал бы о покупке акций, – поскольку в них рассказывалось, как люди зарабатывали и теряли состояния, делая ставки на бирже. Миллионы ливров платились за акции компаний, которые, казалось, появлялись из ниоткуда и сохраняли загадочную непрозрачность. Подобные спекуляции именовались словом agiotage – это слово, образованное от глагола agioter (играть на бирже), исходно было нейтральным, но приобрело негативный оттенок, подобно английскому stockjobbing (биржевые спекуляции). Это наводило на мысль, что спекулянты оперировали воображаемыми активами – стоимость, приписываемая акциям, не имела никакого отношения к их реальной ценности и могла завышаться или занижаться в зависимости от их репутации на бирже.

Некоторые спекуляции привлекали особое внимание, поскольку игроки торговали акциями, которыми они не владели. Они заключали фьючерсные контракты (marchés à terme, буквально: сделка на срок), соглашаясь заплатить определенную цену в будущий момент времени за акции той или иной компании, стоимость которых могла сильно колебаться в течение этого периода в зависимости от общего представления о ее надежности. Спекулянты-«быки» (joueurs à la hausse (игроки на повышение), или haussiers) делали ставку на то, что цена определенных акций вырастет, поэтому заключали контракт с каким-либо спекулянтом-соперником, который ставил против роста, на покупку акций по согласованной цене в назначенный день. Если котировки акций вырастали к указанной дате, можно было заплатить за них по условленной цене и продать по текущему, более высокому курсу, положив разницу в карман. Спекулянты-«медведи» (joueurs à la baisse (игроки на понижение), или baissiers) использовали ту же стратегию в обратном порядке. Они соглашались продать акции спекулянту-сопернику по текущему или более высокому курсу, и, если к назначенной дате продажи стоимость акций снижалась, могли приобрести их по выгодной цене и продать за оговоренную сумму.

Играть в такие игры, разумеется, могли только богатые – agioteurs или capitalistes, как их называли, – однако публика имела возможность быть их зрителем. Миллионы ливров переходили из рук в руки изо дня в день, а если само это зрелище было недостаточно завораживающим, то распространялись слухи о подпольных манипуляциях с ценами, даже в сговоре с правительством. Деньги и власть были великолепными темами для разговоров в кафе и винных лавках. Официальная пресса могла лишь приводить котировки, но не обсуждать биржевые спекуляции, поскольку эта тема имела деликатный характер, а правительство пыталось установить определенный контроль над биржей. Финансовые вопросы были неотделимы от политики еще со времен Кольбера. Калонн, занимая пост генерального контролера финансов, должен был поддерживать стабильность в этом секторе, а также препятствовать тому, чтобы новые компании оттягивали на себя капитал, необходимый для государственных займов. К тому же эти компании представляли собой еще одну угрозу. Стоимость их акций зависела от спроса, а спрос в конечном счете определялся общественным мнением – опасной силой, которая при определенных обстоятельствах могла быть обращена против правительства.

В 1785 году парижане стали замечать признаки активности в этой покрытой мраком зоне, где сходились финансы и политика. «Быки» и «медведи» пытались устанавливать будущую цену акций при помощи лучшего оружия, имевшегося в их распоряжении, – памфлетов. С 1785 по 1788 год биржевые спекулянты забрасывали публику брошюрами, призванными сформировать представление о стоимости компаний, акции которых продавались на бирже. Для этого привлекались самые известные авторы того времени: Мирабо был на стороне «медведей», Бомарше – на стороне «быков». Поначалу линии противостояния не были четко различимыми и постоянно перемещались, однако в марте 1787 года публика узнала, что именно в конечном счете стояло на кону – политическое выживание министра финансов.

Нувеллисты начали сообщать о «значительном брожении» на бирже еще в январе 1785 года[595]. Тогда разгорелся конфликт вокруг Caisse d’escompte (Ссудно-учетной кассы) – частного банка, который выполнял государственные функции, поскольку он в больших масштабах дисконтировал переводные векселя и ссужал деньги королевской казне. В 1783 году компания была на грани банкротства, однако ее спасло государство, проведя докапитализацию ее фондов на 15 миллионов ливров. К 1785 году банк вышел на прибыльность, и в январе его акционеры собрались, чтобы определить голосованием размер полугодовых дивидендов, которые должны были установить стоимость его акций и исход связанных с ними фьючерсных сделок. Эта встреча стала первым в серии конфликтов между «быками» и «медведями», причем все подобные эпизоды подогревались при помощи памфлетов. Группа «быков» настаивала на крупных дивидендах – 180 ливров на акцию, тогда как группа «медведей» пыталась снизить их до 140 ливров. Поскольку в общей сложности насчитывалось 5000 акций текущей стоимостью 8000 ливров за штуку, на кону стояли большие деньги. Несмотря на то что инициатива на собрании акционеров принадлежала «быкам», исход схватки остался за «медведями», поскольку их лидер Исаак Паншо, женевский спекулянт, который помог основать Caisse d’escompte в 1776 году, пользовался поддержкой Калонна. Правительство имело право вмешиваться в установление размера дивидендов, и Паншо убедил Калонна издать эдикт от 16 января, который способствовал снижению их ставки. Однако «быки» отказались признать свое поражение и выступили с протестом, выпустив еще несколько памфлетов и подняв шум на бирже. В какой-то момент спекулянт из «медведей» Этьен Клавьер (мы уже встречались с ним в качестве одного из основателей Галло-американского общества), обидевшись на реплику Луи Пурра из группы «быков», дал ему пощечину, после чего на бирже началась потасовка[596].

Несмотря на вмешательство Калонна, инвесторы-«быки» стали лоббировать свои интересы в Версале и сумели добиться аудиенции у короля. Согласно большинству известий, они убедили Людовика в том, что биржей овладел «дух ажиотажа», столь же пагубный, как биржевые спекуляции в Лондоне, если не хуже. Реакцией короля был еще один эдикт, датированный 24 января, который аннулировал предшествующие сделки, а Калонн своим вмешательством установил размер дивидендов в размере 150 ливров. Это окончательное решение, подтвержденное на еще одном собрании акционеров, привело публику в недоумение. Всем было ясно, что состоялась грандиозная битва, но кто вышел из нее победителем и кому благоволило правительство? Памфлетисты и нувеллисты приводили противоречивые свидетельства, наполненные загадочными деталями, а людям непосвященным было трудно прийти к какому-либо выводу, кроме понимания того, что публичная сфера стала включать некую совершенно новую территорию[597].

На этом биржевые спекуляции не прекратились – равно как и распространение памфлетов. Еще одна публикация, появившаяся в мае, придала новый импульс биржевым баталиям, поскольку ее автором был столь влиятельный полемист, как граф де Мирабо. Как мы уже видели выше, он приобрел всеобщую известность как общественный деятель, и любое его сочинение вызывало споры. В своем трактате De la Caisse d’escompte («О Ссудно-учетной кассе»), который представлял собой 225-страничное описание игры на бирже, Мирабо критиковал игроков на повышение и защищал их оппонентов. Несмотря на очевидную пристрастность, Мирабо утверждал, что подходит к описываемой теме как «философ» и придерживается строгого нейтралитета. Если он и признавал за собой какие-либо симпатии, то они были на стороне бедняков, а не богачей, и честных бизнесменов, а не «аристократов коммерции»[598]. Он утверждал, что Ссудно-учетная касса в конечном счете была государственным институтом, требующим надзора со стороны правительства, однако ее, увы, захватили крупные спекулянты, взвинтившие стоимость акций, голосуя за абсурдно высокие дивиденды на полугодовых собраниях акционеров. Поэтому Калонн, утверждал Мирабо, обоснованно взял инициативу в свои руки, издав эдикт от 16 января, который снизил размер дивидендов, установленный голосованием несколькими днями ранее. Однако затем «быки», дергая за ниточки в Версале, избавили себя от необходимости соблюдать собственные фьючерсные контракты в том виде, как это разрешалось королевским эдиктом от 24 января. Чтобы разъяснить эти маневры, одновременно сохраняя непредвзятую позицию философа, требовалась значительная сноровка, подкрепленная большим объемом документов, которые Мирабо явно предоставили его сторонники среди игроков на понижение. Разобравшись в деталях, доступных для посвященных, Мирабо пришел к однозначному выводу: эдикт от 24 января должен быть аннулирован, а правительству отныне следует защищать публичную сферу, препятствуя биржевому ажиотажу. Мирабо отрицал какие-либо намерения польстить властям предержащим, но в заключении своего сочинения пропел дифирамбы Калонну.

По утверждению современников, трактат «О Ссудно-учетной кассе» произвел «сенсацию». Вне зависимости от того, были ли читатели способны понимать аргументацию Мирабо, перед ними предстала фигура энергичного дельца-авантюриста, превратившегося в новый опасный для общества элемент. Однако вскоре распространился слух, что Мирабо в своем сочинении продвигал позицию игроков на понижение, а критики отмечали несоответствие между его восхвалениями Калонну и сложившейся репутацией Мирабо как независимого деятеля, который осмеивал двор и осуждал деспотизм. Так или иначе, ситуация вокруг Ссудно-учетной кассы открыла новое поле для общественных дискуссий, которое, несомненно, расширялось, поскольку в дальнейшем в их центре оказались другие акционерные компании, начиная с испанского банка Сан-Карлоса (Banque de Saint Charles), акции которого активно торговались на парижской бирже[599].

В своем следующем сочинении De la Banque d’Espagne dite de Saint-Charles («Об испанском банке Сан-Карлоса») Мирабо атаковал банк за то, что вокруг него возник agiotage наихудшего рода, ничуть не менее опасный, чем система Ло, поскольку раздутые котировки акций банка были привязаны к Compagnie des Philipinnes («Филиппинской компании»), представлявшей собой такую же несбыточную мечту, как и созданная Ло Compagnie du Mississippi («Компания Миссисипи»)[600]. Публикация этого памфлета была приурочена к новой волне спекуляций в июне, и в результате котировки акции испанского банка на бирже удалось сбить[601]. Но при этом подтвердилось мнение, что Мирабо писал по заказу спекулянтов-«медведей», несмотря на то что в продолжении своего сочинения, опубликованном в июле, он называл себя «патриотом», атакующим «банковских аристократов»[602]. Более того, критики Мирабо еще и обнаружили «тайный мотив» его памфлетов[603]. Согласно слухам, которые к тому времени постоянно подпитывались событиями на бирже, спекуляции приобрели политическую окраску потому, что Калонну нужно было спасти заем в размере 125 миллионов ливров, который он разместил в декабре. Но вместо того чтобы подписываться на него, «капиталисты» предпочитали вкладывать свои деньги в акции, которые в тот момент стремительно росли на бирже. Падение рынка привело бы к перетоку капитала в займы, поэтому правительство тайно поддерживало игроков на понижение.

В эдикте, который был провозглашен и напечатан массовым тиражом в Париже 7 августа 1785 года, о некоторых проблемах говорилось на языке, понятном простым горожанам. В тексте содержалось предупреждение, что биржевой ажиотаж принимает характер эпидемии, и объяснялась природа фьючерсных сделок, которые объявлялись вне закона, включая частные договоренности, заключаемые в кафе. В результате из «Кафе дю Каво» на несколько недель исчезли спекулянты, а на фондовой бирже произошел спад, однако новых подписчиков для правительственного займа привлечь не удалось. В сентябре спекуляции возобновились, причем еще более неистово, чем когда-либо прежде. Ходили слухи, что сделки с фьючерсами, несмотря на запрет, совершаются с бо́льшим количеством акций, чем существует на самом деле. Второго октября Калонн издал еще один эдикт, в котором был подтвержден запрет, введенный 7 августа, и назначил комиссию для разрешения конфликтов между спекулянтами. В необычной для таких документов преамбуле он предупредил публику, что во Франции никогда не случалось ничего подобного этой «безумной биржевой спекуляции», но король не позволит ее участникам «заманивать в ловушку общественное доверие, торгуя тем, чем они не обладают, чего они не могут предоставить и чего, возможно, даже не существует»[604].

Некоторые спекулянты осудили этот эдикт как «акт ужасного деспотизма»[605], однако он не остановил ажиотаж на бирже. Напротив, борьба между «быками» и «медведями» стала еще более ожесточенной, поскольку теперь она велась вокруг Compagnie des eaux de Paris (Водной компании Парижа) – стратегически значимого предприятия, которое привлекало большое внимание парижан на протяжении предшествующих восьми лет. Водоснабжение Парижа осуществлялось следующим образом: люди пили воду из Сены, которая либо бралась оттуда непосредственно и содержала сброшенные в реку стоки (при отстаивании в кувшине бо́льшая часть грязи оседала на дно), либо отфильтровывалась в fontaines sablées (цедилках с песком). Богатым людям воду доставляли носильщики, а бедняки запасались ею самостоятельно. В 1778 году братья Жак-Константен и Огюст-Шарль Перье основали акционерное общество, основанное на плане распределения воды из Сены с помощью паровых насосов и сети деревянных труб. Водная компания братьев Перье заработала в 1782 году, используя насос, расположенный на берегу реки в Шайо. К 1785 году братья были готовы к полномасштабному расширению деятельности, и цена акций их компании на бирже резко возросла.

В октябре Мирабо выпустил еще одно сочинение, Sur les actions de la Compagnie des eaux («О действиях Водной компании»), в котором посоветовал инвесторам избегать вложений в это предприятие, потому что в него снова зашли спекулянты. По сравнению с первоначальной ценой акции компании подорожали в четыре раза. Простая арифметика, основанная на данных о потреблении воды, мощности насосов, стоимости труб и возврате инвестиций, без сомнений доказывала, что компания сможет получить лишь небольшую часть той прибыли, о которой мечтали ее спонсоры[606]. Хотя новый памфлет Мирабо произвел меньшую сенсацию, чем предыдущие, он был воспринят благосклонно, и цена акций компании рухнула на 500 ливров. Чтобы отразить эту атаку, «быки» обратились за помощью к такому ветерану публичной полемики, как Бомарше, чья «Женитьба Фигаро» по-прежнему имела рекордные кассовые сборы в театре «Комеди Франсез». Бомарше уже и так принадлежал к лагерю игроков на повышение и выступал, хотя и безрезультатно, против их оппонентов на собрании акционеров Ссудно-учетной кассы. Таким образом, читающая публика могла наблюдать за спором двух известных литераторов вокруг одной из самых злободневных тем – биржевых спекуляций.

Хотя имя автора отсутствовало на обложке памфлета Réponse à l’ouvrage qui a pour tire: Sur les actions de la Compagnie des eaux de Paris («Ответ на сочинение „О действиях Парижской водной компании“»), его сразу же связали с Бомарше благодаря схожему стилю. Сначала Бомарше высмеял риторические возгласы Мирабо, назвав их Mirabelles (сливами)[607]. Затем, перемежая остроты с соображениями экономического характера, он проанализировал все данные об инвестициях компании, ее затратах, доходах и потенциале роста (больше людей смогут мыться, улицы станут чище) и пришел к выводу, что стоимость ее акций соответствует идеальному финансовому состоянию. Таким образом, нападки Мирабо были всего лишь попыткой сбить цену акций. Притворно восхищаясь его «энергичным пером», Бомарше называл Мирабо наемником игроков на понижение. Подобно адвокату, отчаянно нуждающемуся в клиентах, Мирабо был готов браться за любое дело за деньги[608].

В ответ Мирабо обрушился с резкой критикой на Бомарше, его личные качества и подробности биографии, включая продажу некачественного оружия американцам и постановку «Женитьбы Фигаро», превратившей театр в «школу безнравственности». В ответ на обвинение в том, что он писал по заказу игроков на понижение, Мирабо возражал, что не делал из этого секрета, ведь тщательное изучение данных убедило его в правоте их позиции. В качестве примера Мирабо привел своего друга Этьена Клавьера, который сделал ставку на продажу сотни акций Водной компании по 1600 ливров за штуку с закрытием сделки в марте 1787 года. Но теперь эти акции продавались по 4000 ливров, поэтому Клавьер вместе с pères de famille (отцами семейств) понесли огромные убытки, и все из‑за ажиотажа. Бомарше, напротив, писал для аристократов, богатых финансистов и придворных. В действительности роскошное издание его памфлета, выпущенного с одобрения цензуры, несмотря на антицензурные высказывания в «Женитьбе Фигаро», было подготовлено для Версаля. По поводу же двусмысленных комплиментов Бомарше в адрес его персоны Мирабо заявил, что это клевета и он намерен встретиться с ним и руководителями компании в суде[609].

Судебный процесс между Мирабо и Бомарше так и не состоялся, однако свой вердикт вынесла публика – победа явно досталась Мирабо. Нувеллисты высоко оценили его пламенное красноречие. Даже Арди, не слишком внимательно следивший за происходящим на бирже, был восхищен «патриотическим рвением» Мирабо и обрадовался, узнав, что он способствовал дальнейшему падению акций Водной компании[610]. Однако некоторые комментаторы опасались, что спекуляции стали настолько бурными, что могут спровоцировать катастрофу, выходящую далеко за рамки биржи. «Пугающий переворот совсем близко, – отмечал Рюо в письме своему брату. – Все пришло в состояние agio (ажитации): финансы, банковское дело, дисконт, займы, ростовщичество, ставки, депозиты и так далее. Все помешаны на деньгах и сходят с ума из‑за такого рода спекуляций»[611]. Это безумие имело политические последствия, о чем Мирабо ясно дал понять, сообщив, что критикует ажиотаж на бирже с подачи Калонна. Политика правительства, по-видимому, соответствовала ставкам «медведей»[612].

Однако к июню 1786 года, когда состоялось собрание акционеров Водной компании по определению предстоящего размера дивидендов, ситуация изменилась. Публика могла лишь догадываться о махинациях, стоявших за колебаниями цен на акции, однако поступавшие сообщения о новых вспышках «ярости» и «безумия» на бирже наводили на мысль, что Калонн переметнулся в другой лагерь[613]. Опасаясь падения стоимости своих акций, директора Водной компании объявили, что дополнят свою систему водоснабжения предприятием по страхованию от пожара и пожаротушению. Мирабо не мог выступить против этого плана, поскольку отбыл в Пруссию со специальной миссией, за которой стояло Министерство иностранных дел. Под его именем продолжали публиковаться памфлеты, однако авторами большинства из них были наемные писаки и сторонники игроков на понижение, а сам Мирабо лишь включал в эти тексты отдельные риторические пассажи[614]. Будущий лидер жирондистов Жак-Пьер Бриссо, который в то время был протеже Клавьера и наиболее значимым из авторов, скрывавшихся под именем Мирабо, представил сочинение под названием Dénonciation au public d’un nouveau projet d’agiotage («Публичное осуждение нового проекта биржевой торговли»). В нем утверждалось, что парижанам, в отличие от лондонцев, не требуется страхование от пожара, поскольку их дома в основном построены из камня. А если пожарные в той или иной мере и требуются, то они должны быть добровольцами в целях укрепления гражданского духа и усиления чувства эмпатии, которая, как показал Руссо, лежит в основе общественной жизни. Попытка внедрить руссоистскую идеологию в памфлет о биржевых спекуляциях может показаться неправдоподобной, однако Бриссо и Клавьер были преданными учениками Руссо, и их доводы вызвали одобрение журналистов, писавших рецензии на их сочинения[615].

На общем собрании, состоявшемся 3 июля 1786 года, акционеры Водной компании проголосовали за слияние компании по страхованию от пожара с компанией по водоснабжению, эмиссия которой была расширена за счет 1000 новых акций стоимостью 4000 ливров за штуку. Вскоре после этого Калонн издал эдикт, одобрявший слияние от имени правительства. Кроме того, решение Калонна ослабило конкурирующий проект по снабжению Парижа питьевой водой за счет разворота течения реки Иветт. По мнению нувеллистов, все это указывало на поддержку министром Водной компании[616]. Бриссо отреагировал на это еще одним сочинением под заголовком Seconde lettre contre la Compagnie d’assurances pour les incendies («Второе письмо против Компании страхования от пожаров»), которое опубликовал под собственным именем (первое письмо было анонимным). В дополнение к прежде высказанным аргументам против системы страхования от пожаров Бриссо утверждал, что в результате слияния Водная компания превратилась в совершенно новую организацию, а стало быть, спекулятивные сделки, относящиеся к прежней компании, больше не имеют силы. Иными словами, хотя Бриссо и не заявлял об этом прямо, он отказывался признать фьючерсную сделку, которая обязывала его представить сто акций Водной компании в марте 1787 года. Далее Бриссо осудил искусственное раздувание цен на акции всех компаний, которые в то время торговались на бирже, а в конце разоблачил поддержку игроков на повышение со стороны правительства, едва удержавшись от неприкрытых нападок на Калонна[617].

Все эти маневры широко освещались в информационных листках и печатных изданиях наподобие «Лейденской газеты». После трехлетнего потока сообщений о драмах и скандалах на бирже парижане привыкли к мысли, что финансы влияют на публичную сферу, а биржевой ажиотаж в конечном счете имеет политическую природу. Судя по рассказам современников, читатели не могли уследить за неведомой им политической арифметикой в брошюрах, в которых содержались десятки страниц финансовых расчетов, однако им не составило труда усвоить основную мысль аргументации игроков на понижение: биржевые спекуляции – это порочный бизнес. Их участники задавали акциям фиктивную стоимость, раздувая их цену с помощью ложных утверждений об активах, а затем «впаривали» эти бумаги ничего не подозревавшим инвесторам. Разоблачение накачки цен было патриотическим долгом, который брали на себя авторы наподобие Мирабо, а выступать против подобных действий со стороны таких игроков на понижение, как Клавьер, означало действовать в интересах общества. Вмешательство правительства сделало ситуацию взрывоопасной, потому что к 1787 году Калонн встал на сторону «быков».

В течение последних шести месяцев 1786 года основное внимание спекулянтов было вновь сосредоточено на Ссудно-учетной кассе и Индийской компании. Акции первого из этих предприятий резко упали в октябре, когда распространился слух, что правительство планирует преобразовать его в национальный банк или создать конкурирующий дисконтный банк. Однако затем котировки столь же внезапно восстановились благодаря вмешательству Калонна, который заверил директоров Ссудно-учетной кассы, что таких планов не существует[618]. Для публики, которая теперь чутко следила за слухами о мошенничестве, скачки котировок выглядели нечестной игрой, а огромный рост акций Индийской компании казался еще более подозрительным, особенно когда обнаружилась его связь со спекуляциями одного священника, аббата Марка-Рене-Мари де Саюгэ д’Эспаньяка[619]. Имея начальный капитал всего в 20 тысяч ливров, он получил прибыль в размере 950 тысяч ливров, когда сделал ставку на неожиданное увеличение дивидендов по акциям Индийской компании[620]. В октябре Калонн разрешил ей выпустить 20 тысяч новых акций, что увеличило ее стоимость до 40 миллионов ливров и сделало еще более привлекательной для спекулянтов-«быков».

Обеим упомянутым компаниям принадлежало видное место в кульминационной фазе спекуляций, которые привели к резкому биржевому кризису в первые месяцы 1787 года. К тому времени Калонн уже столкнулся с отчаянным дефицитом государственных финансов. Не сумев покрыть расходы казны за счет займов, он убедил Людовика XVI созвать Собрание нотаблей, состоящее из видных представителей разных сословий, которое (как мы увидим в главе 30) должно было одобрить программу по пересмотру системы повышения налогов и проведению различных реформ. Нотабли провели свое первое заседание 22 февраля на фоне потока памфлетов, плакатов и bruits publics (общественной шумихи), по большей части негативного содержания. Несмотря на то что парижане были заинтригованы столь беспрецедентным событием, они в целом восприняли его как уловку: правительству нужно было получить поддержку своего курса, проконсультировавшись с органом, который неким неопределенным образом как бы выступал от имени нации. Эту роль уже брал на себя Парижский парламент, однако еще со времен правительства Машо в 1749 году он выступал против налоговых реформ. Калонн рассчитывал, что нотабли будут более сговорчивыми. Однако вместо того, чтобы просто дать согласие на те или иные инициативы, они настояли на серьезном изучении королевских финансов, и вскоре Калонн столкнулся с самым масштабным кризисом за все время своего пребывания в должности генерального контролера финансов.

Хотя нотабли встречались за закрытыми дверями, один из актов кризиса был разыгран на бирже, где публика имела возможность получать частичное представление о связях между финансами и политикой. В начале февраля Калонн попытался хоть как-то облегчить положение королевской казны, воспользовавшись услугами Ссудно-учетной кассы. Это вызвало «панику и ужас» с падением стоимости ее акций на 2500 ливров. После тайной встречи с Калонном директора компании согласились на проведение спасательной операции: они должны были выпустить 20 тысяч новых акций, которые позволят привлечь от инвесторов 80 миллионов ливров, и ссудить правительству 70 миллионов ливров в обмен на 27-летнюю привилегию дисконтировать векселя[621]. Акции быстро восстановились, но Калонну пришлось столкнуться и с опасными спекуляциями другими бумагами, в особенности Индийской компании. На сей раз его попытка вмешаться была разоблачена в самом взрывоопасном из всех памфлетов, опубликованных за три года этой полемики. Сочинение под заголовком Dénonciation de l’agiotage («Обличение биржевых спекуляций») было посвящено королю, адресовано нотаблям и написано – по меньшей мере такое складывалось впечатление – Мирабо.

Вернувшись в Париж в январе 1787 года, Мирабо вновь объединился с Клавьером, которому требовались услуги влиятельного памфлетиста, поскольку он смог раскрыть информацию об одном из величайших скандалов в истории биржи. Пока цена акций Индийской компании росла, их самозабвенно покупали и продавали спекулянты-«быки», но по мере приближения срока закрытия фьючерсных сделок они старались избавиться от своих портфелей по пиковым ценам. Эту любезность им оказал тот самый аббат д’Эспаньяк, скупив все возможные бумаги. В итоге оказалось, что он приобрел 51 503 акции Индийской компании, хотя в природе их существовало всего 37 000 (плюс еще 3000 акций оставались на депозите в компании). Поскольку почти все продавцы никогда не владели акциями, на продажу которых они заключали контракты, д’Эспаньяк мог заставить их рассчитаться на своих условиях, получив впечатляющую прибыль, которую позже он оценивал в 5,5 миллиона ливров. «Медведи», которые также могли проиграть, не понимали всего масштаба трюка, который провернул д’Эспаньяк, поскольку его механизм скрывался за различными консорциумами и посредниками. Однако Клавьер или его союзники представили изобличающую улику – документ под названием «План операций аббата д’Эспаньяка», который они опубликовали в финале памфлета «Обличение биржевых спекуляций». В этом тексте, написанном якобы самим д’Эспаньяком, излагалась его стратегия манипулирования рынком с помощью акций Индийской компании, с упоминанием имен и цифр. Мирабо представил этот документ как «самый дерзкий план мошенничества, который когда-либо измышлялся»[622].

На самом деле группа Клавьера – Мирабо раскрыла лишь часть заговора, полная история которого стала известна только после 1789 года, когда революционеры начали расследовать финансовые махинации Старого порядка. Оказалось, что Калонн тайно субсидировал «быков» при помощи «ассигнаций» (кредитных расписок) на миллионы ливров из казны. Более того, он лично мог извлекать выгоду из «бычьего» рынка, поскольку втайне владел портфелем из тысячи акций Водной компании. Хотя из «Обличения биржевых спекуляций» нельзя было получить полное представление о причастности Калонна к биржевым махинациям, в тексте подчеркивалось, что он вмешался для поддержки «бычьего» рынка. Кроме того, утверждалось, что самые отъявленные agioteurs (спекулянты) имели выходы на Министерство финансов и даже – в случае д’Эспаньяка – доступ к «доходам государства». Имя Калонна не упоминалось, однако в ключевых местах памфлета намеки на него были четко обозначены, а в конце аргументация достигла апогея в описании некоего коррумпированного «администратора», ответственного за бедствия, с которыми столкнулась Франция. Смысл сказанного не вызывал сомнений: биржей манипулировал преступный сговор; нотабли должны принять меры, а король – уволить своего министра финансов[623].

«Обличение биржевых спекуляций» произвело бо́льшую сенсацию, чем все предыдущие памфлеты. Это сочинение было опубликовано в Париже 12 марта 1787 года, в самый острый момент борьбы Калонна с оппозицией в лице нотаблей. Правительство всячески пыталось сопротивляться распространению этого текста, поэтому поначалу он продавался по предельно завышенной стоимости в 24 ливра, но затем цена снизилась и круг читателей расширился. Нувеллисты сочли аргументы Мирабо весомыми и убедительными, хотя некоторые подозревали, что он писал как сторонник игроков на понижение, в особенности Клавьера. Однако осуждение «ажиотажа» со стороны Мирабо было доказательным, а масштаб того, что стояло на кону, потрясал: согласно сведениям «Лейденской газеты», речь шла о сумме в 47 миллионов ливров, достаточной для того, чтобы разорить половину банков Парижа, если выход из кризиса не будет найден. Как сообщалось в прессе, представленный в тексте Мирабо портрет Калонна узнали все, и теперь министра критиковали за коррупцию и безнравственность. Публика требовала его отставки. А пока бушевали споры, Мирабо, как утверждалось, бежал в Лондон или Пруссию, Клавьер скрылся, а д’Эспаньяк отделался высылкой в загородное поместье до урегулирования претензий и встречных исков, связанных с его сомнительными операциями[624].

В процессе переговоров об урегулировании финансового кризиса Людовик XVI отправил Калонна в отставку. Никто не связывал такой исход с «Обличением биржевых спекуляций», хотя этот памфлет усилил оппозицию Калонну в Собрании нотаблей. Но еще более важно, что нападки Мирабо способствовали росту негодования парижан по поводу коррупции в Версале. Это привело к появлению целой серии памфлетов, в которых осуждалась новая разновидность нечестной игры – спекуляции на бирже. Кое-кто смог заработать миллионы на отъявленной двуличности и при поддержке правительства – эта мысль находила отклик далеко за пределами узкого мирка спекулянтов на улице Вивьен и в Пале-Рояле, указывая на связь между деньгами и политикой, о которой обычные люди не могли даже догадываться.

Памфлет Мирабо также продемонстрировал силу риторики, которая взывала к эмоциям и вызывала моральное негодование. Бомарше с большим успехом применил такие приемы в деле Гезмана, но не смог эффективно использовать их в дискуссии на финансовые темы. Между тем Мирабо презирал остроты – «жалкие каламбуры» и «плоские эпиграммы» – памфлетов Бомарше[625]. Он опирался на обличение, на риторику в духе J’accuse (я обвиняю[626]) – на тот стиль политических обвинений, который ждет большое будущее в революционную эпоху и в XIX веке. Именно такая риторика начала задавать тон публичного дискурса в 1780‑х годах. Ее способность разжигать страсти парижан стала еще более очевидной во время следующего раунда полемики, который произошел на волне биржевых скандалов, – дела Корнмана.