Простые люди, которые танцевали всю ночь напролет 14 сентября 1783 года, имели лишь смутное представление о республике, появившейся по ту сторону океана. В свою очередь, благородная публика, наблюдавшая за ними с галереи, вероятно, также не могла отчетливо расположить ее на ментальной карте (в тогдашних сообщениях часто встречались формулировки наподобие New-Haven dans la Nouvelle Yorck, «Нью-Хейвен в Новом Йорке»)[416]. И все же француз Мишель-Гийом-Сен-Жан де Кревкер первым задался вопросом: «Кто же такой американец?» Вопрос этот потянул за собой ряд тем, связанных с Новым Светом, что дало возможность бросить вызов идеологическим догмам, которые господствовали в Свете Старом.

Кревкер, родившийся в 1735 году в Кане в семье мелкого дворянина, в возрасте девятнадцати лет покинул Францию и во время Семилетней войны служил картографом во французской армии. В конце концов он поселился на ферме в округе Ориндж (штат Нью-Йорк), взял имя Дж. Гектор Сент-Джон, женился на американке, стал отцом троих детей и добился успеха, одновременно записывая все события своей жизни в дневник. В 1779 году он вернулся во Францию, чтобы, по его словам, навестить своего больного отца. Проезжая через Лондон, Кревкер нашел издателя, заинтересованного в выпуске сборника очерков, основанных на материалах его дневника. В этом сочинении, вышедшем в 1782 году под заголовком «Письма американского земледельца», предлагалось новое представление о Новом Свете. В тексте, написанном на простом английском языке, присутствовали описания жизни на пограничье, контактов с индейцами и обычаев экзотических сообществ, таких как китобои Нантакета и квакеры Пенсильвании. Читателям становилось ясно, что за океаном есть страна возможностей, свободная от ограничений Старого Света, страна, где иммигранты из любых мест и всех слоев общества могут искать удачи и добиваться ее при условии, что они готовы работать. Эта мысль и была ответом на вопрос «Кто же такой американец?». Да, в южных колониях рабовладение, создавшее распущенную олигархию в городах наподобие Чарльстона, способствовало распространению нищеты, однако представителей основной массы колонистов – простых трудолюбивых людей, таких как фермер Джеймс, рассказчик из книги Кревкера и типичный американец, – ожидало многообещающее будущее. «Письма американского земледельца» были одним из первых описаний американской истории успеха и сами обрели успех, став бестселлером и вызвав у публики восхищение укладом жизни в новой республике[417].

В Париже Кревкер познакомился с Элизабет-Софи Лалив де Бельгард, графиней д’Удето, и представителями ее окружения – светскими аристократами и литераторами. Мадам д’Удето, которая способствовала появлению моды на sensiblerie (чувствительность), восприняла Кревкера как человека неискушенной души, явившегося в ее салон прямо из девственной природы[418]. Кревкер был напуган таким вниманием со стороны графини, которая к тому же считалась прототипом Юлии из романа Руссо «Новая Элоиза», однако поддержал ее усилия по собственной реинтеграции во французское общество. Кроме того, графиня способствовала тому, чтобы Кревкер был назначен французским консулом в Нью-Йорке – эту должность он занимал с конца 1783‑го до 1790 года (в 1785–1787 годах он возвращался на побывку в Париж). При помощи писателей, вращавшихся в салоне д’Удето, Кревкер подготовил «перевод» своей книги, которая теперь была посвящена маркизу де Лафайету и в 1784 году была издана в двух томах, более чем вдвое превысив по объему оригинал. Два предшествующих десятилетия Кревкер говорил преимущественно по-английски и не мог овладеть правильным, литературным французским. Однако его помощники – такие корифеи моды, как Жан-Франсуа де Сен-Ламбер, Пьер-Луи де Лакретель и Ги-Жан-Батист Тарге, – придали тексту необходимый лоск и дополнили его. Если мысленно исключить текст английского издания 1782 года из французского издания 1784 года, то можно обнаружить темы, к которым Кревкер обратился специально для французской аудитории, и получить представление о том, какой идеальный тип американца сложился во Франции[419].

Во французском издании вслед за английским превозносился эгалитарный уклад жизни в Америке, появившийся благодаря тому, что там не было феодальных повинностей и господства церкви, но при этом делался еще больший акцент на чувственности и морали. Ряд ключевых понятий французской версии наподобие mœurs (нравы, обычаи) Кревкер добавил, чтобы подчеркнуть особые добродетели американцев[420], а также включил в текст длинные фрагменты, демонстрирующие, каким образом эти добродетели формировали социальный порядок. Подобно фермеру Джеймсу, большинство американцев добывали средства к существованию, пользуясь тем, что рождает земля. Они вели простой образ жизни, избегали роскоши, хранили супружескую верность, посвящали себя детям, в трудные времена поддерживали ближних и поклонялись Высшему Существу в скромных сельских храмах[421]. Живя в природной среде, американцы выработали в себе чуткость к духовному началу, наполняющему творение. В английском издании указывалось, что «естественная религия» превратится в сугубо американское вероучение, а во французском издании этот деизм погружался в чувственность. Например, один двухстраничный фрагмент английского текста, в основном содержавший наблюдения за повадками птиц, превращался в гимн природе на шести страницах. Кревкер, скрывавшийся под именем фермера Джеймса, пел вместе с птицами, молился на своих полях и удалялся в «храм зелени», где соприкасался с божественным: «О сладостное дыхание Природы, ты являешься, несомое на крыльях зефира; твой разум проглядывает даже сквозь листья, окружающие меня повсюду»[422].

Описания этого идиллического общества были полны политическими посылами в духе Руссо, и Кревкер усилил их, придав им явный смысл, в последующем издании своего произведения, опубликованном в 1787 году и расширенном до трех томов. Во втором издании читатель знакомится с компанией европейцев, которые обсуждают природу общества, сидя в американской таверне. Один из участников этой дискуссии эмигрировал, спасаясь от войн, которые ведут монархии, другой бежал «от гнетущей тирании наших сеньоров-землевладельцев», третий – от религиозных преследований, а еще один – от бесчеловечного характера городской жизни. Все они решили избежать этих зол, создав собственное общество – (Socialburg) – в американской глуши. Они вместе разработали планы строительства усадеб, дорог, школы и церкви, а главное, придерживались ряда основополагающих принципов: добродетелей земледельца («С почтением относись к плугу»), равенства («Почитай всех людей равными по рождению»), гражданской религии в духе деизма («В основе общества должен лежать культ Высшего Существа») и общественного духа «братского союза». Управление в Социальбурге будет устроено в духе прямой демократии, идеализированной Руссо, и основано на открытом общественном договоре. Каждый из иммигрантов, участвующих в этом разговоре, заявляет о своей приверженности общему делу, произнося тост, а на следующий день они подписывают договор из 17 пунктов[423].

Образ Америки, представленный в книге Кревкера, обладал огромной привлекательностью для читающей публики, проникнутой руссоистской sensiblerie (чувствительностью). «Письма американского земледельца», вероятно, и правда были самой влиятельной книгой об Америке, опубликованной во Франции до 1789 года[424]. Мало какая книга вызывала у публики такой же энтузиазм. В 1785 году «Парижский ежедневник» опубликовал восторженную рецензию на издание Кревкера 1784 года в трех своих номерах – крайне необычный случай. «Меркурий» опубликовал 40 страниц фрагментов «Писем», а Année littéraire («Литературный ежегодник») – 60 страниц. К концу 1785 года вышли три пиратские версии книги, а в последующие годы появлялись ее новые переиздания. По мнению «Парижского ежедневника», Кревкер преуспел в описании Америки лучше, чем кто-либо другой бравшийся за эту тему, потому что знал, как «донести свои чувства до душ читателей»[425]. В то же время, указывал де Лакретель в своей статье в «Меркурии», Кревкер доносил определенное политическое послание, как бы риторически обращаясь к американцам: «Принимая демократию, вы придерживаетесь строгой и чистой морали и все же не отделяете себя от остального белого света, где торжествуют политическое рабство и моральное разложение»[426]. Томас Джефферсон, занимавший пост посланника Соединенных Штатов во Франции, получал письма от восторженных читателей Кревкера, которые намеревались эмигрировать в Америку: «Вы созданы для того, чтобы давать нам законы, поскольку вы являете нам картину людей Золотого века… Ах, месье, земля ваша есть земля обетованная… Как счастлив был бы я жить в столь благостной стране! Там я был бы человеком, тогда как здесь я всего лишь раб»[427].

Волна энтузиазма, связанная с французской версией «Писем американского земледельца», заслоняла проблему, которая могла бы ослабить радикальный посыл этого сочинения: Кревкер не поддерживал Американскую революцию. Он действительно отказался принести присягу на верность патриотам и в 1782 году покинул свою ферму, спасаясь от революционного насилия. Из последнего письма в английском издании следует, что он предпочитал нейтралитет, а не приверженность той или иной стороне. После отъезда Кревкера в Европу семья его жены бежала в колонию британских лоялистов в Новой Шотландии, а сам он выражал симпатии лоялистам в нескольких письмах. Однако во французских изданиях эта неприязнь Кревкера к делу революции никак не проявилась – более того, текст был изменен таким образом, чтобы оправдать право американцев на восстание, а британская тирания осуждалась при помощи подобающей моменту революционной риторики[428]. Таким образом, в глазах французов Кревкер предстал как американский патриот и в этом новом обличье занял видное место в окружавшем его идеологическом ландшафте, который становился все более радикальным.

В январе 1787 года Кревкер вместе с тремя другими французами основал Société Gallo-Américaine (Галло-американское общество) – философский клуб, целью которого было дальнейшее укрепление связей между Францией и Америкой[429]. Несмотря на планы создания отделений в обеих странах, через несколько месяцев общество прекратило свою деятельность, поскольку его участники были поглощены другими вещами, включая крамольные занятия. Сам Кревкер не помышлял о каком-либо радикализме. Он хотел, чтобы основанное им общество способствовало развитию торговли между двумя странами на пользу его работе в качестве французского консула в Нью-Йорке. Но у трех других сооснователей – Жака-Пьера Бриссо, Этьена Клавьера и Николя Бергасса – страсть ко всему американскому сочеталась с радикальной активностью. Бриссо, будущий лидер жирондистов во время Французской революции, стал на сопровождавшийся взлетами и падениями карьерный путь «философа» и памфлетиста, который в 1784 году привел его к четырехмесячному заключению в Бастилии. В одном из своих трактатов, Le Philadelphien à Genève («Филадельфиец в Женеве»), он защищал женевскую революцию 1782 года (неудачное восстание против патрицианской олигархии), выступая с позиций американского революционера-руссоиста. На нескольких заседаниях Галло-американского общества Бриссо зачитывал отрывки из будущей книги о франко-американских отношениях под заголовком De la France et des Etats-Unis («О Франции и Соединенных Штатах»), которую он писал совместно с Клавьером. В этом сочинении они предлагали различные способы стимулировать франко-американскую торговлю при условии, что французский экспорт будет укреплять американскую мораль. Иными словами, Франция не должна была поставлять в Америку никаких предметов роскоши, которые предпочитает разложившаяся французская элита, наподобие ювелирных украшений, вместо столового серебра предполагалось поставлять медные приборы, а вместо шелка – шерстяные ткани. При этом Бриссо и Клавьер прославляли Американскую революцию за то, что она преподнесла остальному миру урок общественного договора и права граждан свергать деспотическую власть[430].

Клавьер, предводитель несостоявшейся женевской революции, бежал во Францию и занимался спекуляциями на Парижской бирже, которые, как мы увидим ниже, приведут к кампании против французского министра финансов. Юрист Бергасс одновременно с участием в работе Галло-американского общества готовился выступать в суде по одному делу о супружеской измене, которое также должно было обернуться атакой на правительство. Из протоколов заседаний общества становится ясно, что столь причудливое разнообразие тем: порок супружеской измены, риски фондового рынка, угрозы, сопряженные с предметами роскоши, – было частью той смеси различных компонентов, из которых складывалось воодушевленное отношение французов к Америке. Хотя Галло-американское общество вскоре распалось, от него тянулись нити к основанному Бриссо и Клавьером в 1788 году Обществу друзей темнокожих (Société des amis des Noirs). Задачей этой организации была борьба против рабства, а среди ее членов были Кревкер (живший тогда в Нью-Йорке), Лафайет, Кондорсе, Мирабо, Робеспьер, Грегуар и другие лица, которым предстоит сыграть важную роль в ходе Французской революции.

Однако миф об Америке, возникший во Франции, не следует сводить к радикальному руссоизму, поскольку он содержал противоречивые элементы и приводил к ожесточенной полемике. Джефферсон часто посещал салон Марии-Луизы-Николь-Элизабет де Ларошфуко, герцогини д’Энвиль, где наслаждался обществом хорошо воспитанных сторонников Соединенных Штатов, предпочитавших рациональные доводы, а не сантименты. Сын герцогини, Луи-Александр де Ларошфуко, по предложению Франклина перевел конституции американских штатов на французский язык, а ее любимец Кондорсе публиковал радикальные, но тщательно аргументированные памфлеты под псевдонимом Bourgeois de New Haven (горожанин Нью-Хейвена) или BDNH, за что этот американский город даровал ему почетное гражданство.

В то же время Джефферсон постоянно сталкивался с романтиками, которые вдохновлялись не только сочинением Кревкера, но и размышлениями об Америке, содержавшимися в бестселлере Рейналя Histoire philosophique de l’établissement et du commerce des Européens dans les deux Indes («Философская и политическая история европейских поселений и торговли в двух Индиях»). Автор этого произведения в действительности придерживался довольно критического взгляда на Американскую революцию, выразив его в памфлете Révolution de l’Amérique («Американская революция»), который представлял собой выдержки из «Философской и политической истории» издания 1781 года. Томас Пейн, направивший рецензию на этот труд из Филадельфии, раскритиковал его как философскую спекуляцию, не подкрепленную точными сведениями[431]. Джефферсон разделял недовольство Пейна по поводу ошибок в изображении Америки французами и потратил много времени, пытаясь исправить статью об Америке, которую ему прислал Ж.-Н. Демюнье, перед отправкой ее для публикации в «Методической энциклопедии» (Encyclopédie méthodique)[432]. В конце концов Джефферсон сдался, заявив, что автор «оставил слишком много от аббата Рейналя, то есть там полно вранья»[433].

С Галло-американским обществом Джефферсон поддерживал некоторые контакты, однако двое из его ближайших друзей, Франсуа-Жан де Бовуар, маркиз де Шастеллюкс, и Филиппо Маццеи, были недругами этой организации. В 1786 году де Шастеллюкс, бывший генерал-майором под началом Рошамбо[434], друг Джорджа Вашингтона и член Французской академии, опубликовал двухтомные воспоминания о времени, проведенном в Америке (с 1780 по 1782 год). Бриссо, обрушившись на эту работу в яростном памфлете, осудил некоторые иронические замечания де Шастеллюкса о квакерах и бесхитростности американских манер, назвав их «ядом», порождением очерствевшей души. С возражением выступил Маццеи, тосканский дворянин, эмигрировавший в Виргинию и позже присоединившийся к кругу Джефферсона в Париже, который в письме в «Парижский ежедневник» указывал, что памфлет Бриссо демонстрирует незнание реальной жизни американцев, в первую очередь квакеров – «протестантских иезуитов». Кроме того, Маццеи объявил, что скоро выпустит книгу, в которой будет представлено корректное описание Америки – Recherches historiques et politiques sur les Etats-Unis de l’Amérique septentrionale par un citoyen de Virginie («Исторические и политические исследования Соединенных Штатов Северной Америки, проведенные гражданином Виргинии»).

Это сочинение развенчивало фантазии об Америке, измышленные нувеллистами, начиная с «философов» Рейналя и Мабли, которые помогли запустить эту моду, достигшую пика в книге Кревкера. Маццеи предупреждал читателей, что в «Письмах» Кревкера распространяется настолько неточное и идеализированное представление об американской жизни, что оно может спровоцировать волну иммигрантов, обладающих недостоверной информацией и не готовых к тому, что их ждет. Кревкер был сильно уязвлен, однако не стал отвечать публично – зато Бриссо яростно осудил Маццеи на страницах журнала L’Analyse des papiers anglais («Исследование английских документов») под редакцией Мирабо[435], которого Маццеи также подверг резкой критике. Затем в защиту реалистичного описания Америки у Маццеи выступил Кондорсе, который опубликовал в «Парижском ежедневнике» статью под псевдонимом BDNH, где раскритиковал Бриссо как романтичного энтузиаста[436].

Мирабо, со своей стороны, придерживался радикальных взглядов. В работе Considérations sur l’ordre de Cincinnatus («Рассуждения об ордене Цинцинната») (1784) он подверг критике Общество Цинцинната – объединение офицеров, участвовавших в Американской войне за независимость, – видя в нем попытку создать аристократию в новой республике, поскольку членство в этой организации было наследственным. Опасения по поводу аристократической угрозы, которую несло Общество Цинцинната, выражали и другие фигуры, включая Франклина, который предоставил Мирабо материалы для его памфлета. Однако критика Мирабо оказалась настолько резкой, что его сочинение можно было расценить как нападение на общественно-политические порядки во Франции[437]. Полемика продолжалась и во время Французской революции, когда Бриссо опубликовал работу Nouveau voyage dans les Etats-Unis de l’Amérique septentrionale («Новое путешествие по Соединенным Штатам Северной Америки») (1791) – описание его американского вояжа 1788 года, в котором присутствовало еще больше оскорблений в адрес де Шастеллюкса и похвал Кревкеру.

Несмотря на успех «Писем американского земледельца» Кревкера и «перестрелку» авторов книг и памфлетов, ничто не указывает на то, что широкая публика проявляла большой интерес к этой полемике интеллектуалов. Простые парижане получали сведения об американцах и их революции из сообщений о войне и разговоров о популярных общественных деятелях, в особенности о Вашингтоне, Франклине и Лафайете. Франклин, представлявший американскую республику во Франции с 1776 по 1785 год, обладал талантом обращаться к французам. Он производил на них впечатление умелого дипломата, но при этом держался как простой человек, время от времени появляясь в своей знаменитой енотовой шапке, как будто только что прибыл с американского фронтира. Благодаря своей известности в качестве ученого он был избран в Académie des sciences (Академию наук Франции), а эксперименты с электричеством прославили Франклина как героя, укротившего молнию. Он общался с «философами», которые рукоплескали Франклину, когда в 1778 году он обнял Вольтера в масонской ложе Девяти сестер. Он был известен своим остроумием, но не сардоническим, как у французов, а щедрым, отеческим, что сделало Франклина любимцем в салонах, где некоторые дамы называли его cher papa (дорогой папа). Простые люди видели в нем своего человека, «бедного Ричарда», или «старину Ришара» (Bonhomme Richard) из альманаха, который выпускал Франклин, еще более простого и приземленного, чем фермер Джеймс у Кревкера. Изображение Франклина появлялось на гравюрах, в виде статуэток и бюстов, а также на различных предметах повседневного обихода парижан – обеденных тарелках, вазах, кружках, табакерках, веерах и жилетных пуговицах. Безделушки с образом Франклина были очень распространены – сегодня об этом можно судить по сотням экспонатов, хранящихся в Musée de l’amitié franco-américaine (Музее франко-американской дружбы) в Блеранкуре, недалеко от Суассона. Все эти вещи говорят о том, что присутствие Франклина в Париже было повсеместным[438].

Франклин открыл дорогу для своего преемника в должности американского посла во Франции – Томаса Джефферсона, который, как уже отмечалось, входил в проамериканские круги герцогини д’Энвиль и маркиза де Лафайета. Джефферсон, безусловно, завоевал уважение французов, но не затронул их воображение так, как Франклин, и не настолько хорошо владел их языком, хотя и Франклин не говорил по-французски бегло. Впрочем, у Джефферсона был юный друг – Лафайет, который выступал фигурой, в наибольшей степени олицетворявшей франко-американскую дружбу во время и после Американской революции. В 1777 году парижане узнали о том, как Лафайет, которому тогда было всего девятнадцать лет, нарушив отданные ему распоряжения, тайно отплыл в Америку, чтобы присоединиться к повстанцам. Он был настолько полон решимости бороться за их дело, что скрылся и купил собственный корабль во избежание поимки французскими властями, у которых был приказ не допускать офицеров французской армии к службе у американцев[439]. Затем из новостных сообщений публика узнала о подвигах Лафайета на войне. Сначала он героически сражался при Брендивайне, несмотря на ранение в ногу, затем провел ужасающую зиму в лагере Вашингтона в Велли-Фордже, одержал победу в трех небольших сражениях (при Глостере, Баррен-Хилле и Монмуте в Нью-Джерси и Пенсильвании) и в 1779 году вернулся во Францию, чтобы заручиться более значительной военной поддержкой для ее нового американского союзника. Наконец, в 1780–1781 годах Лафайет снова участвовал в боях, заняв важную командную должность, на которой он внес свою лепту в окончательную победу колонистов при Йорктауне. Особняк Лафайета на улице Бурбон, где гостей встречали двое слуг-индейцев, стал точкой притяжения для американцев, прибывших в Париж во время мирных переговоров. В 1784–1785 годах Лафайет совершил триумфальное турне по Соединенным Штатам, и его остановки на маршруте поездки также освещались во французской прессе. Парижане узнали, что ирокезы чествовали Лафайета своим дикарским красноречием, что четыре штата предоставили ему свое гражданство, а Вашингтон относился к нему как к герою и сыну. Собственного сына Лафайет назвал Джорджем Вашингтоном, а одну из дочерей – Марией-Антуанеттой-Виргинией, связав американское государство с французской королевой. Франклин шутил, что надеется, что у Лафайета будет достаточно детей, чтобы воздать должное всем американским штатам, хотя имена типа «месье Коннектикут» или «мадемуазель Массачусетский Залив», возможно, не понравились бы их обладателям[440].

К моменту торжеств по случаю заключения мира парижане уже ознакомились со множеством новостей об Американской войне, однако в них говорилось о происходящем за тридевять земель, а содержание этих сообщений видоизменялось при многоэтапной передаче. Как правило, сначала новости появлялись в колониальных газетах, затем их перерабатывала британская пресса, а на французском языке они появлялись лишь после того, как переводились, а точнее, адаптировались, а заодно подвергались цензуре. Когда подобные сообщения наконец доходили до парижских читателей, они по большей части были неточными (например, о смерти Вашингтона сообщалось по меньшей мере четыре раза) и без исключения запоздалыми – иными словами, их делали неактуальными последующие события, о которых узнавали лишь те немногие, кто имел возможность получать американскую корреспонденцию[441].

Среди французских изданий «Французская газета» публиковала лишь официальные сообщения, а «Парижский ежедневник» не печатал никаких материалов, способных оскорбить правительство. Издававшийся в Лондоне Le Courrier de l’Europe («Вестник Европы») содержал множество материалов, большинство из которых брались из английских газет, однако там было слишком много скандалов и клеветы, не заслуживающих доверия, и открыто распространять такое во Франции было невозможно. Информация наилучшего качества поступала из франкоязычных периодических изданий, издаваемых в Нидерландах и Рейнской области. Особое место среди них занимала «Лейденская газета», отличавшаяся как профессионализмом редакторов, так и осведомленностью корреспондентов, включая нескольких авторов из американских колоний. Ее читателям нередко предлагались статьи под заголовками типа «Фрагмент из одного письма из Нью-Йорка», хотя на самом деле такие «письма» могли составляться из отдельных «заметок», которые кочевали из газеты в газету в Великобритании и Нидерландах. Несмотря на разнородность источников, «Лейденская газета» старалась систематизировать информацию и знакомить своих читателей с различными и зачастую противоречащими друг другу источниками. Освещение ею событий в Америке можно рассматривать как некое мерило того, какие новости добирались до читающей публики в Париже[442].

Сведения о событиях кульминационной кампании 1781 года обычно появлялись в «Лейденской газете» через четыре-пять недель после того, как они происходили. Поначалу боевые действия в Северной Америке освещались меньше, чем на других театрах военных действий: на Тобаго, на Менорке, в Гибралтаре и в Индии; также сообщалось о подготовке к вторжению в Англию из французских портов и о повсеместных сражениях на море. В начале сентября французские читатели узнали, что Вашингтон, к которому присоединились французские войска под командованием Жана-Батиста Донатьена де Вимера, графа де Рошамбо, готовится атаковать Нью-Йорк, в тот момент занятый главными британскими силами под командованием сэра Генри Клинтона. В конце октября появились сообщения о резком изменении стратегии. Вашингтон инсценировал нападение на Нью-Йорк, чтобы связать силы Клинтона, а затем выступил вместе с Рошамбо против британской армии под командованием лорда Чарльза Корнуоллиса в Виргинии. Преследуемый американскими войсками под командованием Лафайета и Энтони Уэйна, Корнуоллис в конце концов отступил с 10 тысячами солдат в Йорктаун, укрывшись за брустверами и редутами в расчете, что сможет продержаться до прибытия помощи от Клинтона. Но французский флот из 28 военных кораблей под командованием Франсуа-Жозефа Поля, графа де Грасса, прибыл из Вест-Индию как раз вовремя, чтобы разгромить меньший британский флот и перекрыть доступ к Йорктауну из Чесапикского залива.

Затем читатели следили за событиями, которые происходили в Америке в первой половине октября и о которых сообщалось в «Лейденской газете» в конце ноября. Петля вокруг Корнуоллиса затягивалась, он отчаянно призывал помощь, и наконец вслед за артиллерийскими дуэлями и штурмом основных редутов 17 октября за спиной у английского барабанщика появился белый флаг, а два дня спустя последовала официальная капитуляция. Противоречивые сообщения из разных источников иногда размывали последовательность событий. Например, в одном и том же номере «Лейденской газеты» от 4 декабря были опубликованы письма, в одном из которых утверждалось, что Вашингтон был ранен и взят в плен, а в другом сообщалось о его победе с выдвижением условий капитуляции Великобритании. И все же каждый новый выпуск газеты вызывал бурю эмоций, поскольку вскоре стало ясно, что победа при Йорктауне определит исход всей войны. Парижане с нетерпением ждали последних новостей, сообщала «Лейденская газета», и когда 20 ноября наконец появилась «потрясающая новость», она произвела «самую яркую сенсацию»[443]. Полиция объявила о победе в бюллетене, который парижане переписывали в кафе и передавали из рук в руки. «Французская газета» 22 ноября выпустила необычное десятистраничное приложение с рассказом о кампании в Виргинии, в котором подчеркивалась роль Лафайета. 27 ноября в соборе Парижской Богоматери был совершен благодарственный молебен, и в тот же вечер на всех фасадах в центре города появилась иллюминация[444].

Хотя парижане восприняли новость о сражении при Йорктауне как решающий момент в войне, она не вызвала бурной волны воодушевления по поводу американцев и их революции. Некоторые нувеллисты даже не упомянули об этом событии, заполняя свои новостные листки известиями о рождении дофина и смерти Морепа – в газетах этому также уделялось больше внимания, чем боевым действиям в далекой Виргинии. Парижане жаловались на повышение налогов, а кое-кто задавался вопросом, стоит ли тратить более 6 миллионов ливров только на то, чтобы добиться независимости нескольких английских колоний[445]. Однако когда спустя почти два года после сражения при Йорктауне мир наконец был заключен, чувство облегчения и удовлетворения от победы над Британией способствовало изменению атмосферы. К тому времени широкая публика уже прониклась той модой на американцев и их революцию, которую поначалу разделяли лишь интеллектуалы и несколько салонов.

Культ, возникший вокруг Франклина и Лафайета, сопровождался появлением на улицах американской тематики – например, во время Марди Гра (масленичного карнавала) 1783 года в Париже был установлен плакат с изображением тринадцати американских штатов и статуи Свободы посередине[446]. Стилизованные коренные американцы превратились в популярных персонажей в сфере развлечений, особенно в дешевых театрах, куда ходили как рабочие, так и буржуа. Театр «Комеди Франсез» на протяжении всего XVIII века прилагал максимум усилий, чтобы отстоять свою монополию на театральные представления, но продолжал сдавать позиции. Сначала конкурентом «Комеди Франсез» стал Театр итальянской комедии, преуспевший в жанре легкой комедии, связанном с народным театром комедии дель арте. Затем все большую популярность приобрели ярмарочные театры, которые ставили фарсы во время коммерческих ярмарок в Париже – Сен-Жерменской весной и Сен-Лоранской летом. Наконец, в 1770–1780‑х годах широко распространились театры на бульварах, где можно было увидеть все что угодно: канатоходцев, жонглеров, марионеток, дрессированных животных, водевили, танцевальные представления, пантомимы, оперу-буфф, parades (комические сценки) и мелодрамы[447].

Наибольшим успехом в бульварных театрах в 1780‑х годах пользовалась трехактная пантомима L’Héroïne américaine («Американская героиня»), поставленная сначала в театре Сен-Жерменской ярмарки, а затем в театре «Амбигю комик» на бульваре Тампль. Этот спектакль был показан 57 раз – невероятный успех в те времена, когда постановка редко выдерживала больше дюжины показов. Его сюжет был основан на анекдоте из «Философской и политической истории» Рейналя. Английский разведывательный отряд высаживается на американском побережье в поисках индейцев для продажи в рабство. В жестокой битве – все это разыгрывалось в виде пантомимы без каких-либо диалогов – племя «дикарей» побеждает англичан, и они уплывают, забыв забрать Инкла, красивого молодого человека, который прячется в лесу. Прекрасная героиня-индианка по имени Джарика находит его, кормит, укрывает в своей хижине и становится его возлюбленной. Прибывает второй корабль, за которым следует еще одна битва – тоже в виде исступленной пантомимы. На сей раз побеждают англичане. Джарика ведет Инкла через лес к кораблю, надеясь уплыть с ним. Но капитан корабля, охваченный вожделением, предлагает купить ее у Инкла, и тот продает Джарику в рабство за два мешка золотых монет. Внезапно появляется более многочисленный отряд индейцев во главе с благородным вождем, который побеждает англичан в следующем сражении (продолжение пантомимы, заполняющей всю сцену) и захватывает Инкла, а выжившие англичане спасаются бегством на своем корабле. «Дикари» собираются замучить Инкла до смерти, однако Джарика уговаривает вождя освободить его. Затем, вместо того чтобы воссоединиться с ним, она выбирает своим супругом вождя, а Инкл украдкой уходит со сцены. Либретто «Американской героини» было опубликовано – редкий случай для мелодрамы – в виде 25-страничного текста, представлявшего собой последовательность сценических ремарок. Кроме того, эта постановка вдохновила на создание продолжения под названием Le Héros américain («Американский герой») в соседнем театре Grands danseurs du Roi («Звездные королевские танцоры»), которое также имело успех (15 показов) благодаря искусной пантомиме и столь же заманчивому сочетанию стереотипов: злые англичане и благородные дикари[448].

Благодаря опыту колонизации Квебека французы уже давно были очарованы коренными американцами, которые вдохновили Жана-Филиппа Рамо на создание оперы-балета Les Indes galantes («Галантная Индия») (1735–1736). Однако в своем окончательном виде благородный дикарь появится на сцене лишь после того, как Руссо создаст свои вдохновляющие фантазии о невинном состоянии природы. В драме Hirza, ou les Illinois («Хирза, или Иллинойсцы»), написанной другом Руссо Луи-Эдме Биллардоном-Совиньи, рассказывается об индейской принцессе, которая превзошла в героизме Джарику. «У меня сердце дикаря; / Я знаю, что такое смерть», – заявляет она в начале и, не дрогнув, умирает в конце этой классической трагедии, написанной александрийским стихом, которая впервые была поставлена в «Комеди Франсез» в 1767 году и вернулась в репертуар в 1780 году[449]. В парижской Опере индейцы вновь появились в 1786 году в балете Пьера Гарделя Les Sauvages («Дикари»), а в бульварных театрах они оставались привлекательными для публики героями[450].

Описания индейцев, появлявшиеся в печати, отличались руссоистской чувствительностью (sensiblerie). В выдержках из нескольких книг об Америке, опубликованных в «Парижском ежедневнике», предпочтение отдавалось фрагментам, в которых присутствовало «дикарское красноречие». В одном из них – отрывке из популярного романа Франсуа-Тома-Мари де Бакулара д’Арно Les Epreuves du sentiment («Испытание чувств») – европеец встречает индейца, у которого только что погибла жена, и интересуется, какие чувства испытывает дикарь. «Ты спрашиваешь, чувствую ли я что-нибудь, ты, европейское чудовище! – возмущенно отвечает индиец. – Чувствую ли я что-нибудь? Ты же видишь, что я плачу, как женщина, и сомневаешься в моих чувствах!»[451] В рецензии на «Письма американского земледельца», опубликованной в «Парижском ежедневнике», отмечалось, что Кревкер описывает героических, мудрых и наделенных чувствами индейцев, и делался следующий вывод: «Судя по такому количеству примеров, Жан-Жак Руссо, без сомнения, нашел бы подтверждение своей теории, которая была подвергнута столь жестокому осмеянию»[452].

В фантазиях французов об Америке присутствовало и множество других персонажей: мелкие фермеры, колонисты, ополченцы, китобои и квакеры. Они появлялись в романах, исторических сочинениях, книгах о путешествиях и мемуарах. В ноябре 1786 года в Театре итальянской комедии даже состоялась постановка Ballet des Quakers («Балет квакеров»). Эту картину дополняли песни, стихи и гравюры. Парижская песня об американской революции пелась на популярный мотив Qu’est qu’ça m’fait à moi! («А мне-то что?»). Из новостей парижане узнавали, что скульптор Жан-Антуан Гудон отправился в Маунт-Вернон, чтобы изваять Вашингтона; публика стекалась в Ратушу посмотреть на бюст Лафайета работы того же Гудона, а гравюры с изображением многих американских революционеров можно было купить по дешевке. Две гравюры, на одной из которых была изображена битва при Лексингтоне, а на другой – Лафайет в Йорктауне, помогали парижанам составить представление об Американской войне в ее начале и конце. Во время празднования мира на танцах в помещении Зернового рынка люди уже знали, что война закончилась благополучно[453].

Таким образом, связь Франции с Америкой отнюдь не ограничивалась союзом против общего врага, а затрагивала культурные аспекты и развивалась в несколько стадий. Поначалу у парижан имелось мало сведений о жизни в новой республике. За сообщениями о войне было трудно следить даже искушенным читателям «Лейденской газеты»: новости искажались в пространстве и времени. К моменту заключения мира представления об американцах стали формироваться вокруг фигуры Франклина и его «старины Ришара». У Кревкера появились и другие персонажи, населявшие идиллический край, открытый для всех и основанный на принципах равноправия. Некоторые интеллектуалы, такие как Кондорсе, изучившие Декларацию независимости и знакомые с ее главным автором, Томасом Джефферсоном, оспаривали утопические взгляды, – однако и они обнаруживали в американском опыте радикальные идеи. Когда Кондорсе писал под псевдонимом «горожанин Нью-Хейвена», он противопоставлял себя «филадельфийцу» Бриссо – однако и тот и другой бросали вызов фундаментальным устоям церкви и государства во Франции. А пока эти дебаты продолжались в кругу интеллектуалов, персонажей, связанных с Америкой, становилось все больше, они появлялись на сцене, в популярных песнях, печатных изданиях и к 1789 году были уже повсюду. Французы были первыми, кто задался вопросом «Кто же такой американец?». К единому ответу прийти не удалось, однако этот вопрос оставался для них мучительным, поскольку французы сталкивались с проблемами собственной идентичности.