Едва он успел выронить свою бомбу, как Лало встал, выпрямившись на своих волосатых ногах (на нем были шорты).

– Мой малыш, я понимаю, что ты хочешь выжать из меня все досуха, как кабачок, но если ты настаиваешь на остальном, тебе придется заплатить за свой обед.

Свифт, полуодурманенный единственным глотком рома, солнцем и откровениями Лало, не говоря уже о густом аромате окружающих растений (они, кажется, не цветут, а распускаются), плетётся за ним, не отвечая. Он не замечает, как летит время – уже полдень.

«Без проблем», — пробормотал он. «Если вы знаете ресторан, я…»

- Конечно.

Они идут в белом солнечном свете, их шаги отбрасывают тени на землю, отчего они кажутся ходулями. Он не мог сказать, как долго они идут так. Свифт цепляется за каждый шаг. Маленькая победа в ожидании следующего. Наконец, Лало останавливается перед хижиной, похожей на первую, но на этот раз с настоящей террасой, покрытой сушеными пальмовыми листьями и окаймленной белой цементной оградой. Огромное дерево – возможно, ним или миндаль – дарит ему свою благодатную тень.

Свифт падает на пластиковый стул. Должно быть, он выглядит как набожный человек, только что обретший спасение. Обливаясь потом, задыхаясь, он стонет, как печь. Африка ставит его на колени. Гаити сбивает его с ног.

- Нет.

– Ты позволишь мне это сделать?

- Конечно.

– У нас будет два гриё…

Свифт даже не спрашивает, что это. Он знает, что не притронется к блюду. Лало делает заказ, не забыв добавить бутылку рома.

– У вас есть сигареты?

Полицейский шарит в карманах в поисках «Мальборо». Хорошая идея: он тоже закуривает. Едкий дым обжигает пазухи, словно волна, пропитанная солью. Он погружается в кресло, смакуя аромат сигареты и томную тень, окутывающую их прохладой. Над их головами ветер колышет верхушки деревьев, шелестя, словно парус. Будем честны: момент почти идеален.

Благодаря мягкости, Свифт снова встаёт на ноги. Он спокоен, умиротворён и удовлетворён. Кажется, всё готово для того, чтобы перейти к серьёзным делам.

– Вы говорили о Папе Канди…

Новый убийца на снимке, он не просил так много. Но, как в пазлах из тысяч деталей, иногда находится тот, который позволяет сложить вокруг него целую часть изображения.

«Я приехал в Сен-Солей в 1974 году, — продолжил Лало. — Сначала у нас было два хороших урожая, без каких-либо проблем, если не считать методов матери Андерсон… Вы знаете, как выращивают сахарный тростник?»

- Нет.

«Это гигантское растение, которое во взрослом состоянии может достигать четырёх метров в высоту. Представьте себе кукурузное поле и удвойте его высоту, и вы получите представление о том хаосе. Это своего рода гигантский, непроходимый, опасный лес. Внутри него обитают всевозможные свирепые твари: змеи, скорпионы, крысы размером с кошку… Короче говоря, никто не ступит на поле сахарного тростника до сбора урожая. Когда наступает зафра, время сбора урожая, обычно в июне, мы проводим то, что называем выжиганием. Мы поджигаем плантации, чтобы сгореть сорнякам и избавиться от вредителей. После этого мы срезаем тростник».

Свифт не совсем понял, зачем ему этот небольшой урок агрономии, но не стал обращать на это внимания. Оратор доказал свою состоятельность.

– Итак, в 74-м и 75-м годах сбор урожая прошёл гладко. А вот в 76-м случилась, если можно так выразиться, загвоздка…

Словно для создания напряжённости, в этот момент подаются блюда. Лало резко замолкает, чтобы сосредоточиться на своей тарелке. Свифт же рассеянно уплетает блестящее коричневое мясо, которое дополняет, по всей видимости, банановое пюре и салат из капусты, лука и перца…

– Вы говорили о проблеме…

С полным ртом и распухшим от алкоголя горлом Лало согласно кивает. Перед своей тарелкой он выглядит довольным, как моллюск. Он режет, запекает, жуёт…

– Да… После пожара, в июне 1976 года, нас ждал странный сюрприз: мы обнаружили среди сахарного тростника несколько обгоревших тел.

– Рабочие были застигнуты пожаром врасплох?

– Вовсе нет. Трупы женщин, связанные и с кляпом во рту, в состоянии разложения, спрятанные там неделями.

Свифт приходит в себя. И вот он дома, в своём Умвельте…

– Сколько было трупов?

– Кажется, трое. Я не очень хорошо помню… Мы поняли, что убийца убивал женщин, заманивая их на плантации сахарного тростника.

– Было ли расследование?

Проблема Гаити в том, что сотрудники правоохранительных органов — ещё и известные убийцы. Так что мотивация поймать своего… скажем так… довольно ограничена…

Без Солнца. Прежде чем прославиться в Париже, он оттачивал мастерство на родине, на Гаити. Но Свифт не хочет торопить события.

«Расскажите мне о телах», — приказал он, протрезвев. «Что вы помните?»

«Это было ужасно… Сначала мы привели собак, чтобы проверить, нет ли других тел. Всего мы нашли десять. Убийца убил этих женщин в период созревания сахарного тростника. Он создал своего рода… частное кладбище».

«Но были ли в телах что-то особенное?» — настаивал Свифт.

– Скорее, да. Женщины всегда лежали на животе, обвязанные нижним бельём, руки за спиной, запястья привязаны к лодыжкам.

– Вы упомянули кляп… Он был сделан из резины?

– Вовсе нет. Убийца рвал одежду своих жертв на тонкие полоски и делал из них что-то странное… Что-то вроде намордника. Сбруя, проходившая через рот, словно удила, сжимала лицо и закрывала глаза, словно шоры.

– Как он их убил?

– Трудно сказать из-за разложения и огня, но, похоже, он резал им спины мачете.

Свифт снова думает: «Без Солнца». Затем он успокаивает себя мыслью о том, что любой работник плантации воспользовался бы мачете — самым распространённым инструментом на таких землях.

– Были ли женщины изнасилованы?

– Какие подробности?

Убийца использовал метод контрацепции, характерный для Гаити. Он связал бёдра очень тугой кожаной повязкой. Здесь это называется «peze peze», что можно перевести как «туго, туго». Мужчина вставляет пенис в эту искусственную щель, и это создаёт у него ощущение проникновения во влагалище. Этот метод используется, чтобы предотвратить беременность партнёрши…

Коп мысленно отмечает каждую деталь, но фигура Сан-Солей не отпускает его. Почему женщины? Почему именно этот modus operandi? Кроме мачете и места преступления – Сен-Солей – ничто не связывает эти убийства с его делом…

– Должно быть, было проведено расследование…

– Да. Потому что Жорж Гальвани и мисс Андерсон были в ярости.

- Яростный ?

Сбор урожая задержался. Рабочие отказались рубить тростник. Все были напуганы. Люди заговорили о Папе Канди, пугале сахарных плантаций. Гаитяне верят в духов и демонов. Тем временем сахароза бродила. В конце концов, они наняли банду тонтон-макутов, чтобы те провели расследование, но это ни к чему не привело.

– Что произошло дальше?

– Ничего. Мы спасли урожай, и сахарный тростник снова вырос…

– Были ли опознаны жертвы?

– Несколько, я думаю…

– Но мы ведь наверняка заметили их исчезновение, да?

Лало властно схватил тарелку Свифта и набросился на его вторую порцию. Он понимал, что с таким партнёром он сможет есть и пить за двоих.

– Вы опрашивали рабочих?

– Не совсем. Гальвани и Андерсон не хотели усиливать панику, и все были заняты сбором урожая. О замедлении темпов не могло быть и речи.

Свифт представляет, как пара, одержимая урожайностью своей земли, внезапно сталкивается с этой новой проблемой…

«Слухи продолжали ходить, — продолжал Лало. — Папа Канди то, папа Канди сё… И ни единой зацепки. А потом, на пожаре 1977 года, всё повторилось: обнаружили дюжину трупов. В той же позе, с теми же ремнями… Папа Канди вернулся».

– Гальвани вернул тонтон-макутов?

«Ни черта не знаю, но, кажется, да. Моя работа заключалась в том, чтобы не допустить замедления сбора урожая, с трупами или без трупов… Ты только представь себе, малыш, атмосферу в тот момент. Дышать было невозможно из-за дыма от пожара, сотни рабочих без устали рубили, рубили, рубили, грузовики сновали туда-сюда, перевозя тростник на перерабатывающий завод. Грустно это говорить, но мы едва успели заметить тела, как все вернулись к работе…»

Хронология не сходится: его убийца очень молод, ему чуть больше двадцати. Но быть двадцатилетним в 1982 году означает быть подростком в 1976-м. Правдоподобен ли такой профиль? Нет, решает полицейский. Не Санс-Солейл. Продолжайте искать…

«Мне удалось собрать урожай, — продолжал Лало, — но я был сыт по горло. Всё разваливалось. Была эта убийственная история, ссоры с начальством, Бэби Док… Работать стало невозможно. К тому же, не забывайте об одном: тогда я был своего рода шпионом. Я постоянно докладывал в своё посольство, и, честно говоря, истории о сексуальной жизни матушки Андерсон или об убийце с мачете на полях Сен-Солей не слишком-то волновали французские спецслужбы… В следующем году я ушёл».

Свифт потрясён таким равнодушием. Как можно позволить серийному убийце разгуливать на свободе? Он представляет себе Папу Канди, темнокожего, в белой тунике, соблазняющего женщин, ведущего их через поля сахарного тростника… Он чувствует, как его преступное безумие нарастает по мере того, как он углубляется в гигантские растения. Листья окутывают его, ласкают… Он не боится никаких ядовитых тварей. Он – хозяин этого места. Именно здесь, и нигде больше, он может приносить женщин в жертву своему культу – культу своего ужаса и своей ненависти…

– Вы просто так покинули Сен-Солей?

– Всё очень просто. Гальвани и его жена разводились, то есть, у них были серьёзные разногласия, особенно из-за денег, и Гальвани уже положил глаз на Гваделупу. Не говоря уже о, помимо всего прочего, о внутренних проблемах Гаити. Торговля людьми Бэби Дока, продолжающаяся диктатура, угрозы со стороны Соединённых Штатов… Честно говоря, я с нескрываемым удовольствием уселся за стол в посольстве.

– Вы больше не работаете на плантациях сахарного тростника?

– Нет, сынок, с меня хватит.

– А убийца?

– Вот что странно, мы больше об этом не слышали. Пожар 1978 года не обнаружил никаких тел, я это знаю. Должно быть, этот парень переехал в другой конец света. Или, может быть, умер. Может быть, он сгорел, когда поля горели годом ранее?

Свифт мысленно старается держаться на безопасном расстоянии – неизменной скамейке Ротко. Он представляет себе Гальвани, готовящегося к отъезду в Гваделупу, тень убийцы, движущуюся к другому острову или плантации, Бэби Дока, наблюдающего за крахом своего режима, хотя он всё ещё копит миллионы…

– По вашему мнению, Гальвани покинул Гаити из-за страха перед Папой Канди?

– Скажем так, он был сыт по горло. На нём сидел этот упрямый Андерсон, он постоянно вёл переговоры с Бэби Доком, а тут ещё и убийца косит его рабочих. Это было уже слишком…

– Не могли бы вы дать мне адрес Мирры Андерсон?

– Конечно. Она живёт в Петионвилле, пригороде Порт-о-Пренса.

Лало допил ещё одну бутылку рома, опустошил обе тарелки и теперь покусывал сигару, найденную в нагрудном кармане. Свифт почти боялся, что она взорвётся, когда он её зажжёт. Было какое-то извращённое удовольствие наблюдать за таким человеком, как он, жгущим свечу с обоих концов, не моргнув глазом. Гаргантюа, который пренебрежительно отнёсся бы ко всем правилам, касающимся его здоровья.

А почему бы и нет? Свифт обожает излишества, крайности, всё на пределе. Он не пьёт, не прикасается к наркотикам, живёт только своей работой в полиции, обожает беззаконников, которые сжигают себя. Хаос, анархия — вот единственное, что реально…

Записав адрес Мирры, полицейский закрывает блокнот и понимает, что провёл большую часть дня с этим парнем, чьё чувство юмора неординарно, а воспоминания пропитаны насилием. Четыре часа допроса. Голова кружится, кости хрустят.

Наконец, он в последний раз возвращается к имени Санс-Солей. В густом, насыщенном ароматами облаке Лало качает головой: он действительно ничего не видит.

Затем он пробормотал прокуренным голосом:

– Если бы не Солнце, так бы называлась собственность Гальвани…