Для военного атташе Мишель Лало довольно отстранен.

Ему за пятьдесят, без рубашки под гавайской рубашкой, расстегнутой на животе, он гордо демонстрирует густую седую бороду и золотую крестильную медаль. Голова у него такая же: густые седеющие волосы, кустистые брови, квадратное, властное, насмешливое лицо.

Этот парень ничего не боится, это точно. Его черты источают ум, живость — и, конечно же, алкоголизм. Красивое, склонное к авантюрам лицо, слегка опухшее и румяное. Глаза жемчужные, почти переливающиеся. Похоже, ром на него подействовал.

Лало не принимает Свифт в посольстве («никаких проблем между нами»), а сразу отводит ее в бар, похожий на заброшенную стройку, с несколькими пластиковыми стульями и такими же столиками, посаженными в кусты.

В Африке люди молчат. Лес слишком могуществен. На Гаити они всё ещё пытаются говорить, делать вид, что всё в порядке. И всё же природа здесь, бурлящая, пышная, подавляющая. Жизнь в движении, жизнь бьёт ключом. Вечно эта повышенная интенсивность, это жгучее, влажное дыхание, делающее человеческое присутствие смехотворным, ничтожным.

Сидя за столиком на террасе, двое мужчин начинают с рома – сейчас 10 утра. Свифт всё ещё не прочь выпить. Разговор сначала вращается вокруг прошлого друг друга. Полицейский рассказывает о своей карьере и предлагает повод для своего присутствия: очередное расследование.

Лало, похоже, в это не верит, но его это, похоже, не волнует.

В ответ Свифт расспрашивает его о работе, семейной жизни и ситуации на Гаити. Ответы сыплются потоком, каждый на вес золота.

– Вы приехали сюда с женой?

– В Мюнхен пиво не привозят.

– Вы давно на Гаити?

– Долгое время – это время, когда мы еще имеем значение.

– Вы не слишком похожи на… военного атташе.

– Хотите, чтобы я надел форму?

– Кем вы работали до работы в посольстве?

– Я занимался сельским хозяйством. Бананы, табак, сахарный тростник. Настоящий торговец, работающий круглый год…

– Какое будущее ждет Гаити после свержения Жан-Клода Дювалье?

– На Гаити можно продавать только одно: насилие. Максимум через год все снова перережут друг друга.

– А какое будущее это вам обещает?

– Стать брендом удобрений, что-то в этом роде. На Гаити всё это всегда заканчивается на глубине шести футов под землей.

Хватит остроумных шуток… Свифт, который только что отпил рома, но уже чувствует, что его кожа вот-вот лопнет, сужает дискуссию до интересующей его темы:

– То есть вы работали на плантациях сахарного тростника?

– Да, чувак, бригадиром я был. То есть, тюремным надзирателем.

– Вас не беспокоило то, что вас ассоциируют с этой… системой?

«Эта работа была прикрытием. Я работал на нашу родину. В таких ситуациях ты перенимаешь местный колорит. Если бы я был в Риме, я бы стал священником. В Заире я бы сточил зубы. В Греции я бы… Ну, вы знаете…»

Полицейский не настаивает. Он там для сбора информации, а не для раздачи баллов.

– На каких плантациях?

– Практически везде. Это было в мои семидесятые… ну, скажем, в конце семидесятых.

– Вы знаете Сен-Солей?

– Это как спросить рабочего на острове Сеген, знает ли он Renault. Здесь же Сен-Солей – самая большая плантация в стране. Она расположена на севере, недалеко от Кап-Аитьена, на побережье Атлантического океана.

– Вы там работали?

– Три-четыре года, да…

– Когда именно?

– Я бы сказал… с 1974 по 1978 год…

– Вы знали Жоржа Гальвани?

Все знают Гальвани. Это он нас не знает. Он слишком высокопоставлен для нас, простолюдинов…

– Он внимательно следил за работами на полях?

– Вовсе нет. Ему это показалось недостаточно шикарным.

– Кому вы были подотчетны?

– Своей жене.

– Это она управляла фермами?

Лало свирепо улыбается.

Свифт помнит, что Гальвани уже упоминал эту «звезду».

– Андерсон? Это её девичья фамилия?

– Ага. Давайте проведём ещё один раунд?

Лало зовёт официанта, но тот спит под своей шляпой. Француз, не раздумывая, хватает камень и со всей силы швыряет его в соломенную шляпу. Тот вскакивает и, полуоглушённый, начинает двигаться.

«Чёрт возьми…» — проворчал огр. «Ничего толку от этих колбасных шкурок…»

Свифт поднимает брови.

«Тебе не нравится, как я выражаюсь, малыш? Не волнуйся. С моей стороны это не оскорбление. Скорее, милое прозвище…»

– Как вам тогда работалось?

Лало сложил вместе свои большие руки. Они были загорелыми, мозолистыми и бронзовыми. Казалось, этот парень всё ещё работал в поле.

«Во-первых, нужно понять, как всё устроено на Гаити. Мы живём в постоянном сочетании ребячества и насилия. Например, эта одержимость давать президентам прозвища или эти глупые песни, которые они постоянно придумывают… О да, у нас на Гаити есть над чем посмеяться! Ничто не кажется серьёзным, пока не получишь мачете в лицо или пулю в затылок. Добро пожаловать в Порт-о-Пренс!»

Лало разражается громким смехом.

«Когда ты здесь белый, — продолжал он, когда принесли новые напитки, — тебе лучше стать очень маленьким. По-настоящему маленьким. Ты слышал о нуаризме?»

– Смутно.

– В XIX веке чернокожие здесь перебили всех белых. Проблема решена. С тех пор воцарился иррациональный расизм. Возьмите все века ненависти и насилия белых против чернокожих, положите в шейкер, энергично встряхните и подайте перевёрнутым: получится нуаризм. Своего рода бессмысленная и иррациональная ненависть к западным людям, включая, конечно же, людей смешанной расы, которые пользуются особым статусом.

– Однако Гальвани – мулат.

У Гальвани нет цвета кожи: он богат. Он единолично контролирует рынок сахарного тростника на Гаити. К тому же, большинство богатых семей здесь — смешанной расы. В таких случаях просто отступают. Как и с американцами. Никто их не выносит, но мы всегда рады их деньгам…

Свифт мало интересуется политической ситуацией на Гаити. Зато его очень интригует личная жизнь Гальвани. Этот король гей-тусовки, с которым он познакомился в Париже, был здесь женат на мегере.

Но сначала отметьте галочками:

– Имя Санс-Солейл вам о чем-нибудь говорит?

– Нет. Кто это?

- Я не знаю.

– Похоже, ты умеешь плавать, мой малыш.

Свифт вынужден рассмеяться:

– Брассом – да. А Гаспар Мвамба?

– Я его хорошо знал. Он был бригадиром, как и я.

– Что вы можете мне о нем рассказать?

– Да ничего особенного. Серьёзный парень, всё такое. По-моему, он был из пиджака.

– Вы знали ее любовников?

– Нет, но тогда в казармах творилось много траха. И гетеросексуалы, и геи, для всех находилось что-то своё, для всех цветов кожи…

Боялся ли он какого-то конкретного человека? Тонтон-макута?

- Нет.

Поверните направо полностью:

– Расскажите мне о мисс Андерсон.

– Странные у тебя вопросы, парень. Что именно ты расследуешь?

– Жорж Гальвани.

Ответ вырвался прежде, чем он успел подумать. В конце концов, это была полуложь или полуправда. Богатый плантатор играл в этой истории свою роль, Свифт был в этом уверен.

– У него проблемы в Париже?

– Ничего не могу сказать… Это тайна следствия.

«Ты хочешь так играть?» — рассмеялся Лало. «Как пожелаешь». (Он залпом осушил стакан.) «В конце концов, мне всё равно, и я люблю вспоминать старые добрые времена…»

Загар у него краснеет от рома. Лицо разрумянилось, а глаза сияют, как бриллианты.

– Я мог бы написать книгу о матушке Андерсон…

Свифту пришла в голову идея:

– У вас с ней были… ну, особые отношения?

– Ты хочешь знать, спал ли я с ней? Все с ней спали.

Свифт остаётся невозмутимым. Он пытается представить себе Гальвани — надменного, элегантного, весёлого, женатого на нимфоманке… Невозможно.

Лало открывает рот так широко, что может проглотить попугая, и делает глубокий вдох:

«Когда я приехал на Гаити в конце 1960-х, это был чистейший ужас. Франсуа Дювалье правил страной своим собственным жестоким и сложным способом. По малейшему поводу он спускал с поводка своих псов с их «Узи» и тёмными очками. Никто не понимал его цели, даже он сам. Люди часто говорили, что он выжил из ума. Я думаю, он был просто сумасшедшим. Параноик, который, какой бы вопрос ни решал, решал его мачете или пулемётом. Добавьте к этому хорошую дозу вуду, и вы согласитесь, что ситуация была довольно сложной… Старику хватило здравого смысла умереть в 1971 году, но он успел назначить своего сына, Жан-Клода, пожизненным президентом. Всё это не имело смысла, но таковы здесь дела. Фарс, всегда фарс!» Вы только посмотрите на их наряды… Папа Док часто носил фрак и цилиндр. Совершенно гротескно. Это как раз то, что нужно Гаити: смесь комедии дель арте и кошмара… В общем, сын берёт власть в свои руки. Он ленивый бездельник, думающий только о деньгах. Поначалу он притворяется, что хочет что-то изменить, но это всего лишь очередная афера. Тонтон-макуты никуда не делись. Хищения и торговля продолжаются, как и схемы с участием южноамериканских наркоторговцев. Дювалье и эти мерзавцы прекрасно ладят: географическое положение Гаити идеально подходит для того, чтобы страна стала центром наркоторговли, прямо на пороге Соединённых Штатов… Бэби Док загребает миллионы и ведёт разгульный образ жизни со своей женой Мишель Беннетт, тоже феноменом, которая, к тому же, весьма дружна с Миррой Андерсон…

Свифт пытается обуздать Лало:

– Да, тогда вернемся к ней…

– Я иду, малышка. Не будь нетерпеливой.

Жестом он снова подаёт знак официанту, который явно бодрствует. В ожидании следующего глотка Лало направляет указательный палец, похожий на пистолет, на два полных стакана «Свифта».

– Ты же их не пьёшь? А мне можно?

У копа нет времени соглашаться. Лёгкое движение руки – и жребий брошен. Тик-так, как два выстрела из дробовика.

– Знаешь, что здесь говорят?Рам, это он моя мама, Рам, это он мой папа.

- Что это значит?

– Ром – моя мать, Ром – мой отец.

Снова смех. Свифт не может не восхищаться Лало. Он говорит по-креольски, живёт здесь много лет, он — одно целое со своим окружением. Полицейский обожает такие местные штучки.

«Маленькая Андерсон, – продолжал Лало, – она жадная девочка. Она родилась богатой, очень богатой. Она жила тропической жизнью, где чрезмерная роскошь сочетается с изнуряющей жарой. Ты потеешь, расточаешь, выживаешь, хвастаясь, но это съедает тебя изнутри. В конце концов, её отец совершил ошибку. Он встал на сторону одного из противников Дювалье. Его вынудили бежать. Разорённый, он и его семья были сосланы в Майами. Мирра закончила свою юность в нищете. Не знаю, как ей это удалось, но она стала переводчицей, а затем актрисой. Она была молода, смешанной расы и красива. В 1966 году она случайно получила роль в фильме «Комедианты», действие которого, предположительно, происходит на Гаити, с Ричардом Бёртоном и Элизабет Тейлор. Она сыграла роль горничной».

– Откуда вы все это знаете?

Лало разражается смехом.

– Но она только об этом и говорила! Этот фильм был её единственным прославлением!

- Продолжать.

Несколько лет спустя Гальвани смотрит фильм и без памяти влюбляется в Мирру. Он отправляется во Флориду, чтобы найти её, и предлагает ей руку и сердце – он, самый богатый человек на Гаити! Она сразу понимает, какой это шанс. Это уникальный шанс отомстить стране, изгнавшей её семью. По-моему, она также понимает, что Гальвани работает в киноиндустрии, даже если он, бедняга, пока об этом не знает… Они женятся в начале 1970-х. Пышная церемония. Отец Гальвани только что скончался, и Жорж будет управлять семейным бизнесом. Он блестящий человек (он учился в престижном парижском университете), но ненавидит фермерство. Выращивание фруктов, сбор урожая, управление рабочими – он не хочет ни о чём этом слышать. Слишком вульгарно. Мирра берёт на себя роль…

– Она была вашим единственным контактным лицом?

– Да. Когда я приехал, она уже успела натворить немало бед.

- Повреждать?

- Например ?

Новый порядок. Лало теперь методично выпивает оба стакана. Он красный как свёкла, счастливый как ребёнок. Он скрещивает руки на булочке и задирает нос, изображая задумчивость.

«Примеры… Посмотрим… Ну, скажем так, ей удалось вернуться к старым добрым временам рабства… Я нигде больше не видел такого презрения к рабочей силе. Мирра заставляла своих ребят работать до смерти, Сен-Солей был адом. И в то же время весь этот бардак творился под знаком Божьим. Потому что да, мисс Андерсон была религиозной фанатичкой. Вечно молилась, бормотала молитвенник… К тому же, у неё иногда случались приступы щедрости. Она разъезжала верхом по усадьбе и раздавала банкноты, как конфеты. Настоящая сумасшедшая…»

Свифт больше не думает о Гальвани, а пытается представить себе эту нимфоманку-красавицу, раздающую наказания или купюры по настроению. Он видит её: скачущую на породистом жеребце по высоким камышам, хлещущую хлыстом любого, кто попадётся ей в руки, бросающую тыквы в небо…

– А какой она была каждый день? – продолжила Свифт.

Лало цокнул языком — он только что выпил еще два глотка.

– Говорили, что она думала только о деньгах, что вышла замуж за Джорджа только ради них. Это неправда. Хотя такое описание звучит странно, Мирра была любящей. Она страстно верила в любовь и была безумно влюблена в своего Джорджа, который был её идеалом мужчины. Она выросла на мультфильмах Уолта Диснея; ей нужен был принц, и точка…

Военный атташе почесал живот обеими руками, словно медведь Балу из «Книги джунглей», чтобы не отходить от темы Диснея, а затем продолжил:

Повторюсь: я хорошо её знала и могу сказать, что она была очень сложным человеком. Она была просто адом. Никто не мог с ней жить, даже она сама. Она рвала на себе волосы, кричала, ей казалось, что она задыхается… Её материализм был ненормальным. Она могла целыми днями читать инструкции по безопасности, чтобы понять, какая из них лучше всего защитит её бриллианты. Она была продажной, жадной душой, но до такой степени, что это становилось возвышенным, абсолютным. Любящий человек, да, без сомнения, но с калькулятором вместо сердца…

– Вы бы сказали… Ну… она была умной?

— По-своему. Она была невероятно необразованной. Её художественные познания ограничивались книгами Ги де Карса, которые ей прислал из Франции друг. Она считала, что Отто Премингер изобрёл атомную бомбу, а «Теппаз» — фильм с Фернанделем в главной роли. Она постоянно употребляла не те выражения, говорила что-то вроде: «Всё станет ещё хуже» или «Всё вернётся на круги своя» и тому подобное… Это придавало ей определённый шарм, но иногда она казалась поистине недалекой. Ей было невозможно уловить какую-либо идею, обсудить идеи или мнения… И всё же именно тогда, когда ты терял бдительность, когда переставал её подозревать, она бросала тебе жестокий колкий выпад или демонстрировала захватывающую дух проницательность.

Свифт приехал, чтобы добыть информацию о Санс-Солей, возможно, о Гальвани, и теперь он начинает очаровываться этой женщиной, которую он не знает и о роли которой в этой истории он не подозревает.

– Как развивались их отношения?

«Что вы думаете? Я не был под кроватью, но, очевидно, это была не совсем вечеринка. Тогда, я говорю о второй половине 70-х, Гальвани ещё не понял, кто он на самом деле. Но одно было ясно: он не был гетеросексуалом. Претенциозный, женоподобный, застенчивый, он не мог скрыть своего отвращения к женщинам».

– Даже за свое?

«Особенно для неё! Они постоянно ссорились. Её не подпускали к нему, и, думаю, она из-за этого страдала. Она любила свою темнокожую подругу, эту стерву! Он же её ненавидел. Он сидел взаперти в своём кабинете. Или отправлялся на длительные прогулки верхом, ни свет ни заря. Ни свет ни заря, понимаешь…»

– Скажем, эти двое провели всю свою жизнь верхом на лошади.

«Ты прав!» — Лало снова рассмеялся и заказал ещё. Но они никогда не ездили вместе, и уж точно не друг на друге! Ха-ха-ха!

– Расскажите мне о Жорже Гальвани.

«Говорю тебе… Мы его никогда не видели. Гальвани – аристократ, то есть, как мы здесь называем, буржуа. Говорят, его род происходит от короля Кристофа, первого монарха Гаити. Официально у него было всё: богатство, красота, известность… Гладкий, как манго, но и воняющий, как дуриан… Я не мог бы тебе этого объяснить, сынок, но в нём было что-то гнилое… Запах смерти, запах его крови, его одиночества, его состояния, нажитого на рабстве…»

Полицейский соглашается: он встречал этого красивого мужчину смешанной расы всего дважды, но тоже заметил его смертоносную сущность. Мужчина с пепельно-серым лицом, избитый…

Не объясняя почему, он предпочитает вернуться к мисс Андерсон:

– Ты бы сказала, что она была счастлива? Я имею в виду Мирру?

Она была на это неспособна. Она была порождением абсолютной тьмы. По правде говоря, она была совершенно невротичной, даже психопатичной. В цивилизованной стране её бы лечили. В Кап-Аитьене, милорд, её тревоги стали причиной настоящей бойни.

– Вы сказали ранее… Ну, у Мирры было много приключений, не так ли?

– Гальвани там был?

Никогда. Всё это вызывало у него отвращение. И напоминало, что он не способен быть мужем. Запершись в кабинете, он слышал, как жена кричит от удовольствия сквозь стены…

– Она так и не забеременела?

– Нет. На мой взгляд, здесь была проблема. Ещё один негативный момент в картине. Эта истеричная, кричащая, преступница, которая была трогательна и жалка, к тому же была бесплодна.

– Ты знаешь, что с ней стало?

Когда Гальвани решил уйти, она практически потеряла над собой контроль. Он же, в свою очередь, подал на развод и выселил её из дома. Она была в отчаянии. Я был там и видел это своими глазами…

– Она сегодня все еще живет на Гаити?

– Да, но она вернулась в Порт-о-Пренс, в большое поместье. Гальвани оставил ей состояние…

– Как вы думаете, почему он покинул страну?

Официальная версия гласит, что при правлении Бэби Дока обрабатывать землю стало невозможно, но правда в другом. Он не боялся диктатуры; он был могущественнее их. Нет, он боялся чего-то другого…

– От жены?

«Это было действительно страшно!» — воскликнул Лало. «Но Гальвани тоже мог бы с этим справиться. Нет, он ушёл, потому что боялся Папы Канди».

- ВОЗ ?

Лало ухмыляется, уткнувшись подбородком в пучок волос на шее. Он вот-вот скатится под стол.