Больница Сен-Луи – это город в городе. Построенный в XVII веке за прочной стеной (в то время предназначавшейся для сдерживания чумы), комплекс теперь представляет собой настоящий лабиринт из тесаного камня, кирпича и пластика, старых зданий и сборных модулей, черепичных крыш и просмоленных квартир. Следовать за стрелками, цветами, названиями – бесполезно. Всегда заблудишься.

Даже Сегюр постоянно путает разные службы, дворы, двери… Задыхаясь в машине, покрытый потом, он снова и снова поворачивает в этих переулках, проходя мимо спешащих медсестер и сотрудников служб, держащих в руках окровавленные простыни или простыни, испачканные бетадином.

Сегодня их стало ещё больше. Слышно, как мимо проносятся фургоны с воплями сирен. Их количество просто невообразимо. На каждом шагу раздаётся визг и скрежет. Первая мысль — авария или катастрофа, за которой следует поток машин скорой помощи и пострадавших. Потом он понимает, что это на самом деле полицейские фургоны, и ощущается явная паника, ощущение теракта.

У него нет времени предвидеть худшее, прежде чем он замечает павильон, который ищет: полицейские охраняют периметр, хаотично припаркованы машины с опознавательными знаками, нагромождение кузовов, мигающих огней и униформы мрачно напоминает ему улицу Терез 9 июня.

Сегюр припарковался на клочке желтоватой травы и прыгнул в купель света. Он уже всё понял. Проталкиваясь локтями сквозь толпу полицейских, сдерживающих зевак, он размахивал карточкой, словно экзорцист крестом, и сумел приблизиться к зданию.

Строящийся павильон укрыт длинными пыльными брезентом. Именно туда поместили двух пациентов с раком у гомосексуалистов. Подлая и абсурдная мера изоляции. Мы не так уж далеки от чумы и Генриха IV, который приказал построить госпиталь Святого Людовика, названный в честь его предка, который, как говорят, умер от этой болезни во время крестового похода.

На лестнице Сегюр встречает ещё больше полицейских. Как и прежде, его спокойствие, а на самом деле, его смятение, служит символом власти. Один этаж, два… Шаги, эхо. Вся эта суматоха — не что иное, как похоронная процессия по больному, которого, вероятно, убили.

– Вот так, доктор.

Полицейский подаёт ему знак, снова приняв его за судмедэксперта. Коридор. Дверные проёмы без рам и дверей. Брезент. Обломки. Сегюр не может поверить, что они поместили пациента с ослабленным иммунитетом в такую ??пыльную кашу.

Он словно вернулся в прошлые века, когда единственным оружием против эпидемий было изгнание. Внезапно он вспоминает Монтеня, бежавшего из Бордо, охваченного чумой…

Боже мой, Сегюр, сосредоточься!

У него нет времени собраться с мыслями, прежде чем он сталкивается лицом к лицу — это скорее столкновение, удар, — с ужасом.

В пустой комнате, слишком большой и слишком грязной, стоит одинокая кровать, лишенная какой-либо мебели. Расшатавшаяся тумбочка. Металлическая тележка с инструментами, продуктами, лекарствами — на самом деле всё перевернуто и разбросано по полу. Это довольно гнетущая обстановка, но именно тело приковывает взгляд — или отталкивает его, в зависимости от точки зрения.

Его бросили на землю, и он всё ещё в бумажном халате. Одна рука лежит в метре от туловища. Другая откатилась ещё дальше. Оторванная нога всё ещё прикреплена к туловищу под прямым углом, покрытая лужей запекшейся крови. Лицо? Заляпанное чёрным.

Сегюр переносится на десятилетие раньше, во времена африканской дикости, когда необходимо было собрать осколки воедино, прежде чем думать о захоронении.

Он приближается – остальные не осмеливаются. Он вспоминает полотна Фрэнсиса Бэкона. Изуродованный, изрезанный, расчленённый, едва узнаваемый человек, застывший в каком-то безумном искалеченном состоянии. Это тело, скорее, обрубок тела, чётко обозначен на поверхности земли, как и на монохромных фонах английского художника.

В этот момент он понял, что именно изоляция пациента стала причиной последнего убийства. Убийца смог легко проникнуть в это забытое отделение и совершить казнь. Пациент, отвергнутый и подвергнутый остракизму больницей, был идеальной жертвой. Эта последняя несправедливость наполнила его ужасом: депортированный, брошенный умирать в углу, его конец был ускорен…

Внезапно какая-то деталь сжала её внутренности. На пропитанной кровью бумажной блузке, на уровне груди, отчётливо выделялся босой след. Чёрноватый – кровь запеклась – он был так же чётко различим, как контур озера на карте. Что она там делала?

Первый ответ, неверный: на жертву наступили. Второй ответ, правильный: убийца уперся ногой в грудь жертвы, чтобы вытащить мачете, глубоко вонзившийся в шею убитого.

Сегюр вынужден встряхнуться, словно боксёр, получивший хорошую взбучку, чтобы снова привести мозг в порядок. Но откуда взялась такая жестокость, такая ненависть? С каких это пор в Париже умирающих рубят на куски мачете?

Доктор отступает назад, присоединяясь к кругу других – врачей, полицейских, медсестёр – все в ужасе, все оцепенели. Он натыкается на мужчину в пальто и с лицом белым как полотно, и шепчет:

– Мне нужно позвонить.