Рукопись найдена в архивах Главной Библиотеки при Музее истории города Грей-Палмс, автор неизвестен.

Усадьба Карла Гинца в городе Грей-Палмс была единственным местом одновременно для празднеств и для утешения перепуганного народа. Когда в город приходили дурные вести, сюда тянулись за светом и музыкой; когда случались свадьбы, юбилеи и победы на ярмарках, сюда же приходили плясать и восхищаться красотой архитектурной мысли. Приезжий астроном Карл Гинц, сам по происхождению австриец, построил свое поместье в отдаленной части города, на тихом пригорке, откуда было проще всего изучать звездное небо: лишь ровный ветер с равнины и темный купол ночи. По вечерам здесь пахло сухой травой и камнем, по утрам – сыростью и яблоками из старого сада. Особенно по осени, когда воздух становился хрустальным, а созвездия горели ярче, его башня-обсерватория вспыхивала стеклянным зрачком и, казалось, сама дышала небесным холодом. Крыша, покрытая темной черепицей, блестела, как чешуя; узкие щели бойниц ловили золотые полосы лунного света; глухие стены держали тепло, как печь, а в глубине сада журчал узкий ручей.

Особняк, скорее напоминающий средневековый замок, чем загородный дом для отдыха, притягивал внимание публики и был одним из главных поводов для страшных историй, которыми пугали детей, и бесконечных слухов, которыми взрослые развлекались за кружкой пива: будто стены слышат шаги тех, кто давно ушел, будто камни помнят имена всех жителей города, будто в подвале, рядом с прессом для винограда, прячут невиданной формы телескоп. Старики клялись, что видели в окнах прозрачные фигуры; мальчишки спорили, сумеют ли добежать до ворот в полночь; прачки шепотом обсуждали, как серебрит волосы Лунный зал.

Особое внимание Гинц уделил главному залу, в котором, как он задумывал, будут собираться многочисленные гости. Когда луна поднималась высоко, серебряный свет разливался по полу, перелезал через диваны, поднимался на фрески и зеркала – и все пространство словно начинало петь. Каменный пол отдавал прохладой, колонны держали потолок, расписанный легкими облаками, а высокие окна тянулись к ночи, как руки. Карл был убежден, что лунный свет, вопреки суевериям, отгоняет злых духов и не даст им пробраться в его поместье. Он любил повторять простую фразу: «Солнце оставляет тени, луна – нет», и всякий раз при этих словах становился спокойнее. В углах зала стояли тяжелые кресла, на стенах висели карты неба, на столиках – ящики с линзами и микрометрами. В боковых нишах ждали своего часа свечи; за ширмой, обтянутой зеленым сукном, прятался переносной окуляр.

Гинц был одинок. В силу своей занятости и характера он не мог и не хотел обзаводиться семьей. Все свое время с раннего детства Карл отдавал учебе и астрономии, зная, что будет заниматься этим, пока держат руки. Он вел дневники наблюдений, чертил карты, полировал линзы до молочного блеска и мог часами сидеть неподвижно, прислушиваясь к тишине, будто та содержит формулу движения планет. Его утро начиналось с вычислений и крепкого чая, вечер – с чистки зеркала и короткой прогулки вокруг башни. Он записывал простые вещи: «Ветер юго-западный, Юпитер ярок». Он ценил порядок и любил ясность. Парадоксально, но Гинц был популярен среди женского общества. Любая уважающая себя дама мечтала отдаться Карлу. В светских гостиных его называли ледяным ангелом, и это только подстегивало азарт прекрасного пола. Он же держал дистанцию. Карл считал, что постельные утехи нецелесообразны и мешают жить. Он однажды записал в блокноте: «Любовь крадет человека у самого себя». Взамен он хранил любовь иную – к звездам, к упрямой механике небес, к кометам, что раз в жизни проходят над головами и больше не возвращаются. Эта любовь, думал Карл, чиста и неподкупна: не предаст, не разобьется, не уйдет к другому. Он мог долго говорить о темных пятнах на Солнце, о зимнем треугольнике, о белесом тумане Млечного Пути. Он дорожил своими инструментами и еще больше – тишиной.

Красавец тридцати семи лет, невысокого роста, с черными кудрями, которые при свете дня отливались коричневым, он умел сам управляться с домом и хозяйством. Тонкие пальцы с уверенной моторикой одинаково ловко держали окуляр, нож, перо. Он не любил лишних украшений и все же носил одно – серебряное кольцо с лунным камнем, отливавшее огнем в полнолуние.

✦ ✦ ✦

4 июня 1850 года Карл Гинц разослал приглашения, а многих предупредил лично, на званый ужин в своем поместье. Этот день он полностью посвятил приготовлению блюд. Он велел разжечь обе печи, поставил на медленный огонь суп, вывесил на террасе травы, продув дверь сквозняком. На кухне помогал лишь нанятый на праздник ученик-поваренок, но главные блюда Карл делал сам: так было спокойнее. К полудню дом пах миндалем и выпечкой; к вечеру – вином, розмарином и жареной дичью. Он проверил столовый серебряный набор, пересчитал бокалы, сменил одну скатерть, которая ему показалась слишком грубой, и велел подать воду в больших кувшинах с лимоном. На вечернем столе, покрытом белейшими скатертями, привезенными Карлом из Тосканы, гостей ожидали слоеные пироги с мясной и вишневой начинкой, десерты, посыпанные миндальной стружкой, пирожки с абрикосовым вареньем, румяные оладьи; рядом послушно доходил суп из краба с бататом, стручковой фасолью и мидиями; в медном сотейнике томилось жаркое из фазана и картофеля; на длинном блюде лежала осетрина в винной заправке с тонкими ломтиками лимона. Хлеб уже остыл, вино дышало, масло поблескивало в блюдцах. Чтобы совладать с непростыми рецептами, Карл раскрыл доставшуюся по наследству материнскую поваренную книгу с истертыми краями и карандашными пометами: «Не перебарщивай с солью», «Дай рыбе дышать», «Не бойся сахара». Он правило за правилом сверял с памятью. Гинц любил ощущение чистой кухни перед приходом гостей, когда каждое блюдо на своем месте и все готово.

Время неумолимо близилось к началу ужина, и с улицы уже были слышны голоса первых гостей, скрип каретных колес и осторожный смех. Кавалеры вели под руки своих дам, бережно придерживая подолы платьев; вежливость была густой, как сливки, и комплименты тянулись липко, словно патока. Лакеи разжигали фонари, мальчишка бегал по гравию, указывая, где поставить экипажи. Войдя во двор, каждый гость невольно останавливался: фасад, подсвеченный ранней луной и лампами, казался декорацией к опере. Ступени были широкие, перила гладкие, двери тяжелые, но послушные. Поднимаясь по мощным лестницам, дамы встречали нагловатую, но неизменно теплую улыбку виновника торжества, и каждая получала от Карла поцелуй в руку. Ревнивые кавалеры прерывали церемонию крепким рукопожатием, будто ставили подпись под видимой границей дозволенного. Никто не присаживался за стол без приглашения – слишком было заметно, что хозяин любит порядок. Все стояли полукругом и ждали его слова, слушали, как дышит зал.

– Какой чудесный дом, Карл, – первой нарушила тишину Фелисити Крудж, жена владельца главной городской оранжереи Амадеуса Круджа. – Неужели вы все сделали собственными руками? – Она была знаменита легкой походкой, громким смехом и привычкой смотреть прямо – так, что собеседник забывал, о чем хотел сказать. Откровенно любимая многими мужчинами Грей-Палмс, она каким-то образом удерживала безупречную репутацию в глазах старших. Ей, как и другим, хотелось завладеть вниманием Карла, но он упорно не встречался с ней взглядом, особенно теперь, когда рядом стоял Амадеус, человек с тяжелой рукой и быстрой ревностью.

– Да, миссис Крудж, – мягко ответил Карл, – своими руками. Он чуть наклонил голову, чтобы вежливо закончить разговор, и тут же поплыл глазами по толпе, ища музыканта – Чарли Саунта, юношу, который играл на рояле так, будто он – его второе сердце. Наконец, различив среди шелка и фраков знакомое лицо, Карл подошел, положил юноше ладонь на плечо и, обернувшись к гостям, произнес:

– Друзья, прошу вашего внимания: у нас великое дарование. Сыграй нам, Чарли. Мы будем счастливы. – Чарли смутился, щеки тронула краска, но он послушно направился к роялю, который Карл поставил рядом с камином. Черный корпус ловил лунный блик, латунные регистры блестели, как мед.

– Я сыграю для вас, дамы и господа, «Фантазию» Моцарта, – тихо сказал он и опустил пальцы на клавиши. Музыка потекла сразу и верно; зал, казалось, стал больше, воздух – чище. Ноты ложились ровно, как плитка, и шли одна за другой, пока разговоры совсем не смолкли. Чарли так увлекся, что незаметно прошел третий круг, но никого это не смущало: гости слушали, затаив дыхание, а Карл, стоя немного в стороне, чувствовал, как внутри расправляет крылья простая радость. Когда последний аккорд погас, вместе с аплодисментами и восхищенными голосами Карл расслышал другое – уверенные шаги. Все приглашенные были на месте.

Величественные двери распахнулись, и в поместье вошел мужчина лет шестидесяти пяти. Черное пальто с соболиным воротом тянулось по полу мягким шлейфом; на руках – кожаные перчатки с россыпью мелких камней, блеск которых не резал глаз, но притягивал. Цилиндр сидел безупречно, обрамляя седые виски; трость с золотым набалдашником в виде головы росомахи поблескивала теплым светом ламп. Он снял цилиндр, задержал его в руке и посмотрел на зал так, будто видел его впервые и сразу узнал.

– Надеюсь, я вовремя, господа?

Карл, проталкиваясь сквозь озябшую от неожиданности толпу, вышел вперед.

– Мистер Дарк… Неужели вы решили почтить нас своим визитом? Слышал, что рауты вам не по душе.

– Подумал: почему бы и нет, – ответил гость с ленивой улыбкой. – Приглашений я не жду и не несу. Ехал мимо, мистер Гинц, и вдруг услышал рояль. Замечательная штука. Очень близкая моему настроению.

Он оглядел зал глазами опытного зрителя, провел взглядом по свечам, по колоннам, по лицам. Затем, как бы между прочим, чуть повысил голос:

– Господин Гинц, если позволите, представлюсь сам. Меня зовут Левард Дарк. Своего рода смотритель Грей-Палмс. Знаю, во сколько вы засыпаете и к кому ходите, когда и где ваша жена ложится спать. Верно, мистер Крудж? Смех, короткий и громкий, расколол тишину. Фелисити вздрогнула, отпрянула от плеча мужа, глаза наполнились водой. Она сорвалась с места, метнулась к дверям, но в тот же миг Левард ударил тростью о камень. Двери с грохотом захлопнулись. Гул вернулся от стен. Толпа ахнула, кто-то прикрыл рот ладонью, чтобы не закричать.

– Отсюда никто не уйдет, – спокойно сказал Дарк. – Пока я не захочу. А я не захочу, чтобы вы уходили, мои прекрасные нечистые души. Слова, произнесенные без нажима, стали тяжелее медных гирь. Он потер ладони в черных перчатках, будто готовился к представлению. Его голос был мягок, но в нем был металл.

– Ты помнишь, милый Карл, – почти ласково спросил он, снова встречаясь с хозяином взглядом, – чего я жду от тебя каждое полнолуние? Что мне нужно, когда луна показывает смертным свой идеальный лик? За успех надо платить.

Карл подошел ближе. В голосе не было дрожи.

– Я не могу этого сделать.

– Что? – Левард резко вскинул голову. – Говори громче. Не слышу.

– Я не могу убивать невинных! – сорвалось у Карла. От звука его голоса зал отпрянул. Женщины сжались, мужчины посмотрели на пол. Левард – уже не гость, а артист – сделал полшага в сторону и, раскинув руки, заговорил:

– Дамы и господа, перед вами человек, чья мечта так велика, что он забыл цену. – Он указал тростью на Карла. – Юноша, чье будущее было обречено на обыденность, внезапно становится не просто астрономом, а знаменитым астрономом. Но как же так? – Он выдержал паузу, улыбнулся почти отечески, стал тише: – Когда даете обещания, имейте мужество держать их. Мистер Гинц, к примеру, этого не умеет. Сколько же ты мне должен душ, дорогой? Шестьсот? И за столько лет не отдал ни одной. Ни одной! – Последние слова он произнес, стиснув зубы. Карл побледнел, губы дрогнули, но он ничего не ответил. Он видел, как гости мечутся взглядами, ищут опору, надеясь, что все – дурная шутка. Его ладони стали влажными, но он держал спину. – Хороший у тебя зал, Карл, – будто утомившись, сказал Левард, оглядывая колонны. – Больно уж нравится. Лунный свет течет сюда охотно.

– Чего вы хотите, мистер Дарк? – спросил Карл, сжав пальцы в ладони так, что побелели костяшки. Ответ прозвучал нараспев, как заклинание, и от первого слова в воздухе запахло железом:

– Во имя Каина и Авеля, чьи души возродятся в невинных телах новой эры; во имя Каина и Авеля, чьи души страдают в огне и снова узнают плоть и кровь; во имя Лилит, первой жены Адама и моей нынешней невесты, которая сладко питается младенцами, – заклинаю каждого, кто смотрит на меня: оставайтесь заточены в этих стенах. Я, ваш владыка, дозволяю лишь одно – выходить в дни полной луны, чтобы поддерживать порядок в этом доме. Будьте прокляты. А что до тебя, Карл, – считай, что мы в расчете. – Он ударил тростью дважды. Свет будто вздрогнул, воздух чуть звякнул, и гости, как снятые невидимой рукой, растворились в лунной пыли. Не было крика, не было топота – пустота. Тени на полу стали глубже. Шепот свечей на миг стих. Дарк уже отвел взгляд, но задержал его в темном углу. Там, прижавшись к корпусу органа, прятался Чарли. Он не смотрел на гостя и потому остался невредим.

– Чарли, мальчик мой, – сказал Дарк почти ласково, – молодец, что не взглянул. Чую, станешь мне поперек горла. Ну да ладно – сыграй что-нибудь напоследок.

Юноша медленно выбрался из своей тени, сел на пуф перед инструментом. Пальцы дрожали, но взяли первую ноту верно.

– «Реквием», – прошептал он сам себе и начал. Он играл так, словно прощался со всеми, кто находился в зале. Когда последние такты угасли, он обернулся: Дарка уже не было. Не было никого. Луна стояла в окне полная, отражаясь в открытой крышке рояля, скользя по ней, как одинокий лебедь по спокойной глади черного пруда.