07:00. Комната Пита, Тринадцатый.

Прошла неделя.

Семь дней миновало с того мига, когда его пальцы сомкнулись на её горле. Семь ночей, вопреки всему, она засыпала подле него.

Китнисс открыла глаза. Утро в Тринадцатом всегда лишено красок — лишь мертвенный люминесцентный свет, просачивающийся сквозь решетки вентиляции. Тишину, как и прежде, заполнял неумолимый гул системы жизнеобеспечения — монотонный, бесконечный, ставший дыханием самого бункера.

Она лежала неподвижно, уставившись в серый бетон потолка, и считала секунды между вдохами спящего рядом человека.

Пит еще не проснулся. Его лицо казалось умиротворенным, черты — мягкими. На его шее еще виднелись бледные, желтоватые следы — тонкие росчерки там, где её ногти впивались в кожу в те роковые двадцать минут. Они затягивались. Аврелия обещала, что неделя-другая сотрет их окончательно.

Китнисс коснулась собственного горла. Синяки почти сошли на нет. Кожа оставалась чувствительной, но острая боль уступила место легкому дискомфорту. Голос, поначалу хриплый и надтреснутый, вернулся к ней на третий день.

Плоть исцеляется стремительно. Всё остальное — гораздо медленнее.

Она не просто «пережила» это и не просто «простила» — она научилась с этим существовать. В этом была тонкая, но принципиальная разница.

Она научилась открывать глаза, не проверяя судорожно, бьется ли его сердце. Научилась засыпать, не измеряя его пульс. Научилась не вздрагивать всем телом, когда он шевелится во сне. Научилась, но ни на миг не забыла.

Ужас никуда не исчез — он просто превратился в привычный фон, подобно тому самому гулу вентиляции. Он всегда незримо присутствовал в основе их бытия. Его можно было расслышать, если прислушаться нарочно, но в остальное время его удавалось игнорировать. Пока они были заняты делом. Пока они были заняты самой жизнью.

Она повернула голову, созерцая его в приглушенном свете ламп: резкую линию челюсти, разомкнутые во сне губы и руки, беззащитно лежащие поверх одеяла.

За эту неделю он неуловимо преобразился.

Перемена не была внешней: всё те же светлые волосы, спокойные черты, крепкое сложение потомственного пекаря. Но внутри него нечто надломилось и встало иначе. Китнисс замечала это в его походке и жестах — теперь они стали пугающе выверенными, осторожными. Он двигался так, словно больше не доверял собственному телу, словно опасался предательства со стороны своих же рук.

Иногда она ловила его взгляд, прикованный к собственным ладоням. Он смотрел на них долго, с каким-то мрачным упоением, будто видел на коже нечто незримое для остальных. Кровь. Её кровь. Или же просто неумолимое знание того, на что эти руки способны.

Его дыхание сбилось — стало короче, участилось. Пит открыл глаза медленно, с опаской, будто каждое пробуждение было лотереей, и он не знал, где окажется на этот раз. Его первый взгляд неизменно принадлежал ей.

Это была проверка.

Каждое утро. Семь дней без права на ошибку. Ты жива. Ты дышишь. Я не… Эту мысль он никогда не решался облечь в слова.

— Доброе утро, — произнесла Китнисс. Её голос звучал почти как прежде. Почти.

— Доброе, — отозвался он хриплым спросонья голосом. Он моргнул, фокусируя на ней взгляд. — Ты давно проснулась?

— Нет. Только что.

Это была ложь. Последний час она провела в бдении, считая его вдохи и прислушиваясь к ритму его сердца сквозь ткань одеяла. Она искала подтверждения, что всё в порядке: что пульс ровный, что в его глазах нет того жуткого багрянца, а в мышцах — убийственного напряжения. Ей нужно было убедиться, что сегодня перед ней — Пит.

Он понял, что она лжет. Она прочла это в его глазах — мимолетный всполох понимания, вины и смирения. Но он промолчал. Не стал требовать правды, не стал давить.

Это тоже стало частью их новой реальности. Маленькая, спасительная ложь, призванная сделать их общее утро чуть легче. Для них обоих.

Пит сел на край койки, опустив ноги на холодный пол. Он потянулся — медленно и осторожно, будто испытывая собственное тело на послушание. Его взгляд скользнул по настенным часам.

Семь ноль три. Пора завтракать, пора начинать очередной день.

— Мне нужно зайти к Лин, — произнес он, избегая ее взгляда. — Есть работа.

— Что за работа?

Последовала пауза — мимолетная, но ощутимая. Пит обернулся к ней, и в его глазах блеснуло нечто новое: твердая решимость. В это мгновение он делал выбор — насколько быть откровенным и стоит ли раскрывать карты прямо сейчас.

— Расскажу вечером, — наконец ответил он. — Когда будет о чем рассказывать.

Китнисс просто кивнула. Она не стала настаивать и задавать лишних вопросов. Любое давление напоминало о прежней жизни — о том времени, что осталось по ту сторону тех двадцати минут на полу медблока.

Это стало еще одной гранью их новой реальности: у него появились свои тайны. Они не были угрожающими или направленными против нее, но это были дела, которые он должен был завершить в одиночку, прежде чем делиться результатом. И она была готова ждать.

Потому что истинное доверие заключается не в том, чтобы знать о каждом шаге другого. Доверие — это уверенность в том, что он сам всё расскажет, когда придет время.

Пит поднялся и подошел к умывальнику. Он плеснул в лицо холодной водой, а Китнисс наблюдала, как капли стекают по его шее, омывая почти исчезнувшие следы ее ногтей.

Семь дней. Одна неделя их новой «нормальности». Она была охвачена страхом. Он был раздавлен виной. И всё же они оставались вместе.

Достаточно ли этого? Китнисс не знала. Но сейчас это было единственное, чем они владели, и они цеплялись за эту связь, как за последний уцелевший обломок своего прошлого.

Тишину вновь поглотил гул вентиляции — ровный, бесконечный, ставший неизменным звуковым сопровождением их новой жизни.

***

08:30. Мастерская Лин, второй технический ярус.

Это место было единственным островком в Тринадцатом дистрикте, свободным от всевидящего ока камер — как внутренних, так и внешних. Лин проверяла это трижды, с дотошностью, граничащей с паранойей.

Пит вошел без стука, согласно их уговору. В этом бункере лишний шум лишь привлекает ненужное внимание, а внимание — это последнее, в чем они сейчас нуждались. Дверь за его спиной закрылась бесшумно, отозвавшись лишь едва уловимым щелчком электронного замка.

Помещение было крошечным и душным. На металлическом столе теснились три монитора и стопки планшетов, а по полу, подобно черным змеям, вились кабели. Воздух здесь был пропитан запахом озона и застоявшейся пыли. Вентиляция в мастерской работала автономно от остального бункера — еще одна мера предосторожности, введенная Лин.

Она сидела перед центральным экраном, не оборачиваясь. Её пальцы методично и стремительно летали по клавишам. По монитору нескончаемым потоком неслись строки данных — слишком быстро для человеческого глаза, но Лин успевала считывать всё. Она всегда успевала.

— Было много работы на этой неделе, — произнесла она, и только тогда повернула голову. Лицо её осунулось, под глазами залегли тяжелые тени. За последние семь суток ей вряд ли удалось поспать больше трех часов. — Я смогла сузить круг.

Пит подошел ближе и замер за её плечом. На экране пестрели списки имен, должностей и дат доступа к ключевым системам. Цифры, графики и бесконечные точки пересечений интересов.

— И сколько осталось?

— Три месяца назад доступ к техническим узлам имели семнадцать человек, — Лин переключила окно, открыв таблицу покороче. — Из них лишь четверо обладали полномочиями входить во все зоны, где установлены камеры наблюдения.

Она нажала на клавишу, и изображение сменилось детализированной схемой Тринадцатого. Перед ними развернулся чертеж всех уровней и переходов: паутина серых линий и островков зеленых зон.

И восемь кроваво-красных точек, пульсирующих на общем фоне.

Пит не отрывал от них взгляда. Крошечные, ядовито-яркие всполохи на чертеже. Камеры Капитолия. Очи врага, затаившиеся в самом сердце их убежища.

Столовая. Командный центр. Ангар и медблок. Тренировочный зал и три жилых сектора.

— Они контролируют почти всё, — вполголоса произнес он.

— Не совсем, — Лин изменила масштаб, указывая на серые пятна. — Мой отсек чист. Комнаты высшего руководства имеют защиту. В технических туннелях тоже полно слепых зон. Но остальное... — Она провела пальцем по монитору, очерчивая маршруты. — Локации выбирали с хирургической точностью: там, где людской поток плотнее всего. Где можно запечатлеть максимум лиц и перехватить максимум разговоров.

— Работа профи. — Несомненно.

Наступила тишина, нарушаемая лишь низким, почти осязаемым гулом серверов. Пит изучал схему. Восемь точек. Восемь объективов, которые неделями — а может, и месяцами — неусыпно следили за ними. Они видели, как рождаются планы операций, слышали секретные доклады, провожали взглядами уходящие в бой отряды.

Видели, как он и Китнисс шли по коридору. Рука об руку.

От этой мысли в груди шевельнулся ледяной холод.

Лин снова сменила изображение. На экране застыли четыре фотографии. Четыре судьбы.

— Марко Виан, — начала она, коснувшись первого снимка. — Техник связи. Тридцать два года, уроженец Тринадцатого. Третий уровень допуска.

С экрана смотрело молодое лицо: темные волосы и открытая, обезоруживающая улыбка. Пит вспомнил, что не раз встречал его в столовой.

— Эллис Кроу, — вторая фотография. — Инженер систем жизнеобеспечения. Двадцать восемь лет. Перебежчик из Пятого дистрикта, в бункере уже четыре года. Третий уровень.

Осунувшееся лицо, светлые волосы и взгляд человека, познавшего хроническую усталость. Пит часто проходил мимо него в переходах: Кроу вечно был занят делом — то возился с вентиляцией, то инспектировал трубы.

— Рейна Сол, — третья. — Специалист по безопасности. Сорок один год, местная. Четвертый уровень допуска.

Суровые черты, седина, пробивающаяся сквозь темные пряди. Настоящий профессионал. Питу доводилось работать с ней на совещаниях штаба.

— И Бэзил Смит, — закончила Лин. — Старший инженер связи. Тридцать восемь лет. Беженец из Шестого, прибыл четыре года назад. Четвертый уровень.

Самое заурядное лицо, какое только можно представить. Тихий человек, лишенный особых примет, один из сотен безликих обитателей бункера. Средний рост, каштановые волосы, спокойный взгляд. Тот, кого встречаешь в тесном коридоре и забываешь через мгновение.

Пит долго всматривался в четыре портрета. Четверо тех, кто делил с ними тесные коридоры, обедал за соседними столами и засыпал в тех же жилых отсеках. За одним из этих лиц скрывался предатель. Некто, кто каждое утро привычно вставал по сигналу, шел на службу и обменивался дежурными приветствиями с коллегами — лишь для того, чтобы методично скармливать информацию врагу.

Десятки, а быть может, и сотни жизней оборвались из-за этой утечки. Сорванные операции, отряды, угодившие в кровавые засады… И один из этой четверки знал цену своего молчания. Знал — и продолжал игру.

— Как мы их раскроем? — спросил Пит, не оборачиваясь.

Лин выдвинула ящик стола и извлекла четыре папки. Старая школа: бумажные носители, а не цифра. Их нельзя взломать дистанционно, их можно только украсть.

— «Канарейка», — коротко ответила она, весомо опустив папки на металлическую поверхность. — Каждому из них мы скормим свою вариацию одной и той же детали операции. На первый взгляд — сущая мелочь, но для каждой цели она уникальна. Нам останется лишь дождаться, какая из версий всплывет в Капитолии.

Пит открыл верхнюю папку. Короткая машинописная справка гласила: «Новый склад снаряжения, сектор 12-Г».

— Виан получит координаты сектора 12-Г, — пояснила Лин. — Кроу — 14-В. Сол — 11-А, а Смит — 9-Д. Я пущу слух о подготовке сверхсекретной переброски. Они услышат. Запомнят. И тот, кто «вещает» на Капитолий, передаст именно свой вариант.

— Крейс подтвердит получение?

— Безусловно. Он выходит на связь раз в сутки. Как только информация достигнет Капитолия, он сообщит нам, какая именно «метка» сработала.

Умно. Изящно. Старый как мир метод: пометить каждую копию ядом и проследить, кто из адресатов его разнесет.

Дверь отворилась. Пит обернулся рефлекторно, и его рука сама собой потянулась к рукояти ножа на поясе, но это был всего лишь Бити.

Он вошел, сжимая в руке чашку с дымящимся напитком, который пах машинным маслом и мятой одновременно — его излюбленная, пугающая смесь какой-то сложной комбинации напитков. Сложно было представить, как человек способен это пить.

— «Песочница» готова, — произнес Бити без лишних предисловий. Его манера речи всегда была такой: сухой, лаконичной, бьющей точно в цель. — Как только мы вычислим «крота», мне потребуется всего два часа, чтобы изолировать его канал связи. С этого момента он будет видеть лишь то, что мы сочтем нужным. Ничего больше.

Он подошел к монитору и, пристроив чашку на край стола, коснулся клавиш. Изображение сменилось схемой цифровой ловушки — виртуального контура, полностью отделенного от реальной сети бункера. Иллюзорный мир, созданный специально для предателя.

— Он не заподозрит неладного, — продолжал Бити. — Его запросы будут получать подтверждение, доступы — исправно срабатывать, а камеры — транслировать картинку. Но вся исходящая информация станет нашей. Мы будем полностью контролировать всё, что получит Капитолий.

— Дезинформация, — Пит понимающе кивнул. — Сколько мы сможем поддерживать эту иллюзию?

— Столько, сколько потребуется. Неделю, две, месяц. Ровно до тех пор, пока он не попытается совершить действие, не предусмотренное алгоритмом «песочницы». Или пока мы сами не решим его арестовать.

Пит вновь перевел взгляд на четыре фотографии. Четыре жизни. Четыре человеческие судьбы. И одна из них неизбежно оборвется в холодной тишине допросной, завершившись петлей или коротким сухим выстрелом.

Военный трибунал будет скорым. Предательство в час войны не оставляет места для снисхождения.

Но сперва — «канарейка». Затем — «песочница». И, наконец, ложная операция, которую Капитолий примет за чистую монету.

— Запускаем, — распорядился Пит.

Лин молча кивнула и взяла первую папку.

Охота началась.

***

10:00–14:00. Различные секторы Тринадцатого дистрикта.

Пит безупречно исполнял свою роль. Он предстал в образе доброжелательного командира — открытого, готового поделиться сведениями, возможно, даже излишне доверчивого и неосторожного. Он мастерски расставлял сети, вплетая крупицы лжи в обыденные разговоры.

Но под этой маской радушия скрывался хладнокровный охотник, зорко следящий за каждой реакцией своих жертв.

***

10:15. Столовая.

Марко Виан расположился в углу со своим подносом. Одиночество было его давней привычкой. Совсем молодой человек, чуть за тридцать, с копной темных волос. Техник связи, плоть от плоти Тринадцатого — он родился здесь, а значит, никогда в жизни не видел солнца. Пита порой пронизывала странная мысль: каково это — появиться на свет под толщей бетона и знать, что здесь же ты найдешь и свое последнее пристанище?

Пит взял поднос и зашагал мимо пустых рядов, намеренно остановившись подле Виана.

— Здесь не занято?

Виан поднял на него взгляд. В его глазах промелькнуло изумление — командиры редко делили трапезу с рядовым персоналом. Тем не менее, он вежливо кивнул:

— Разумеется, присаживайтесь.

Пит опустился на стул и принялся за еду — машинально, не ощущая вкуса. В Тринадцатом пища была лишь топливом, лишенным всякого удовольствия: безликая серая каша, безвкусные протеиновые батончики и синтетический сок.

Они молчали минуту, затем вторую. Виан ел поспешно, почти нервно; он явно жаждал уйти, но не знал, как сделать это вежливо.

— Слышал новости о новом складе снаряжения? — негромко, между делом, поинтересовался Пит.

Виан замер:

— Нет. О каком именно?

— Сектор 12-Г, — Пит не поднимал глаз от тарелки. — Перебрасываем туда часть амуниции. Это для будущей операции. Но пока без официальных приказов, ты же понимаешь?

— Понимаю.

— Так что... — Пит едва заметно пожал плечами. — Держи это при себе. Коин еще не делала объявлений.

Виан кивнул с подчеркнутой серьезностью профессионала.

— Само собой. Это останется между нами.

— Вот и отлично.

Закончив, Пит поднялся, коротко кивнул собеседнику и зашагал прочь. За его спиной техник застыл в неподвижности. Он запоминал. Сектор 12-Г.

Версия «А» была запущена в работу.

***

11:40. Технический коридор, третий подземный ярус.

Эллис Кроу лежал на спине, глубоко засунув руки в чрево вскрытой вентиляционной панели. Щуплый, долговязый, со светлыми волосами, прилипшими к потному лбу. В этом узком пространстве было невыносимо душно — система охлаждения в последнее время постоянно давала сбои.

Он не видел Пита и Хеймитча, шагавших по коридору, но отчетливо их слышал. Голоса приближались — неспешные, будничные, занятые обсуждением какой-то рутины.

— …просто плановая переброска, — донесся голос Пита. — Ничего экстраординарного.

— И надолго это затянется? — Хеймитч ответил своим привычным хриплым баритоном. — День, от силы два. Лин уверяет, что новый склад в секторе 14-В подготовят к концу недели. Тогда и перевезем основную часть снаряжения.

— Всё в режиме секретности?

— Пока да. Коин распорядилась не поднимать шума.

Они миновали поворот. Звук шагов вскоре растворился в мерном гуле вентиляционных шахт.

Кроу замер под панелью, не совершая ни единого движения. Он вслушивался в затихающее эхо разговора. Сектор 14-В. Новый склад. Крайний срок — конец недели. Эти крупицы информации осели в его памяти сами собой — профессиональная привычка инженера фиксировать любые детали, даже случайные.

Затем он вновь вернулся к прерванному занятию: проводка, контакты, замер напряжения.

Обычный трудовой день. Версия «Б» нашла своего слушателя.

***

13:20. Зал совещаний, первый ярус.

Заседание по вопросам безопасности завершилось стремительно — оно было будничным и до тошноты сухим: графики патрулирования, ротация караулов, инспекция пропускного режима. Рейна Сол методично заносила данные в планшет; её лицо оставалось непроницаемой маской. Сорок один год, серебро седины в темных волосах и суровые складки у губ — она была профессионалом до мозга костей.

Присутствующие потянулись к выходу. Пит медлил у стола, сосредоточенно изучая что-то на экране своего устройства. Рейна собирала бумаги — аккуратно, без тени суеты.

Когда она уже направилась к дверям, Пит окликнул её:

— Рейна, на минуту.

Она замерла и обернулась. В её взгляде читался немой вопрос, но внешне она оставалась абсолютно спокойной.

— Слушаю?

Пит сократил дистанцию. Он заговорил вполголоса, почти доверительно:

— Пусть это останется между нами, но на этой неделе постарайся увести своих людей подальше от сектора 11-А. Там намечается... активность. Начинаем подготовку к операции.

Она не задала ни единого уточняющего вопроса. Лишь короткий, деловой кивок.

— Поняла. Я внесу коррективы в маршруты патрулей.

— Благодарю.

— Это моя работа.

Она покинула комнату, не проронив больше ни слова. Не стала выпытывать подробности или уточнять характер подготовки. Настоящий эксперт по безопасности знает цену молчания и понимает, когда любопытство неуместно.

Пит долго смотрел ей вслед. Она удалялась по коридору ровной, уверенной походкой — женщина, для которой Тринадцатый был целым миром. Она знала здесь каждый закоулок, каждый потайной поворот.

Предательница? Или же безупречный исполнитель, не привыкший задавать лишних вопросов?

Ответ был уже близко. Версия «В» нашла своего адресата.

***

14:05. Серверная, второй ярус.

Бэзил Смит был поглощен работой у панели связи: выверял каналы, юстировал частоты. Обычный будничный ритм старшего инженера. Монотонный, почти медитативный процесс. Руки действовали на автопилоте, позволяя разуму пребывать в дремоте.

Он не слышал, как отворилась дверь, и осознал присутствие постороннего лишь тогда, когда Пит подал голос.

— Бэзил.

Смит вздрогнул — едва уловимо, кончиками пальцев, но вздрогнул. Он обернулся. Пит замер в дверном проеме; в руках он держал планшет, а весь его облик излучал обманчивое спокойствие.

— Мистер Мелларк, — Смит выпрямился, возвращая себе самообладание. — Что-то произошло?

— Нет, ничего особенного, — Пит вошел внутрь, бесшумно притворив за собой дверь. — Просто сверяю графики. Завтра после полудня старайся не заходить в сектор 9-Д. Там начнется активная фаза подготовки к операции.

— Ясно, — кивнул Смит. Его голос звучал ровно и беспристрастно. — Это что-то серьезное?

— Обычная предосторожность. Не хотелось бы, чтобы кто-то случайно…

— Понимаю.

Воцарилась пауза — мимолетная, но весомая. Пит смотрел на него — без явного подозрения, просто изучающим взглядом командира, проверяющего своего подчиненного. Смит выдержал этот взгляд. Не отвел глаз, не выдал волнения. Настоящий мастер своего дела.

— Хорошо, — наконец произнес Пит. — Тогда до встречи.

Он вышел, и дверь закрылась с едва слышным, окончательным щелчком.

Смит остался один. Какое-то время он стоял неподвижно, завороженно глядя на мигающие индикаторы панели. Его пальцы коснулись клавиш, но не спешили нажимать их.

Сектор 9-Д. Завтра, после обеда.

Он вновь погрузился в работу: частоты, каналы, проверка целостности сигнала. Обычный день. Привычная рутина.

И никто не увидел, как мелко дрожали его руки. Версия «Г» была получена.

***

Четыре ложных следа, четыре человеческие судьбы, четыре точки на холодной бетонной карте Тринадцатого дистрикта. Каждая из них — ловушка, облаченная в сухую кодировку секторов: 12-Г, 14-В, 11-А, 9-Д. В этой безмолвной шахматной партии задействованы живые фигуры, но лишь одна из них носит в сердце яд предательства.

Теперь время замирает, уступая место изнурительному ожиданию. Каждое слово, брошенное Питом в стерильную тишину коридоров, превратилось в невидимый крючок, заброшенный в темную воду. Остается только ждать, когда незримая леска натянется, и одна из «канареек», поддавшись искушению, затянет свою предательскую песнь в эфире, предназначенном для Капитолия.

***

22:00. Комната Бэзила Смита.

Ночь в Тринадцатом тихая. Гул вентиляции стал фоном, почти неслышным. Коридоры пустые — большинство спали или готовились ко сну. Смена караулов прошла час назад.

Смит сидел за столом в своей комнате. Маленькой, тесной, как все комнаты в Тринадцатом. Койка, стол, шкаф, умывальник. Три квадратных метра личного пространства. Больше, чем у многих — привилегия старшего инженера.

Он не включал свет. Только лампа на столе — тусклая, жёлтая. Достаточно, чтобы видеть.

На столе перед ним — фотография.

Эмма. Двенадцать лет. Розовое платье — её любимый цвет. Волосы заплетены в косу, аккуратную, тугую. Мира всегда заплетала так. Улыбка на лице — настоящая или поддельная? Смит не мог сказать. Хотелось верить — настоящая.

Фотография пришла три дня назад. Как всегда — без записки, без слов. Просто конверт под дверью. Внутри — снимок и больше ничего.

Сообщение ясное: «Она жива. Она здорова. Пока ты работаешь — она в безопасности.»

Смит смотрел на дочь. На её лицо, такое знакомое и такое далёкое. Четыре года не видел её в живую. Только фотографии. Раз в месяц. Двенадцать снимков в год. Сорок восемь фотографий за четыре года.

Сорок восемь напоминаний о том, кого он предаёт.

Он убрал фотографию в ящик стола. Под стопку бумаг, где никто не найдёт. Вытащил часы.

Обычные наручные часы. Ничего особенного — серый корпус, чёрный циферблат, потёртый ремешок. Стандартная модель, которую носили сотни людей в Тринадцатом.

Но эти часы — не обычные.

Смит открыл заднюю крышку. Внутри — передатчик. Маленький, размером с монету. Кустарная работа, но надёжная. Частота 2400 МГц, направленная передача, короткие пакеты данных. Система безопасности Тринадцатого не отслеживала этот диапазон — считали его незначительным, фоновым шумом.

Они ошибались.

Смит извлек планшет. Он открыл файл, надежно зашифрованный и затерянный среди бесконечных технических отчетов. Никому и в голову не пришло бы проверять эти записи — слишком сухие, слишком будничные, они навевали скуку на любого проверяющего.

Он начал набирать текст. Скупые фразы, лишенные имен и прямых указаний. Только голые факты, сухие цифры, точные координаты.

«День 1127. Высокая активность. Ведется подготовка к маневру. Вероятная цель — сектор 9-Д, технический ярус. Время — завтра, после 14:00. Мелларк лично курирует процесс. Детали уточняются».

Он перечитал написанное. Лаконично. Выверено. Этого объема данных вполне хватит, чтобы Капитолий успел подготовить контрудар, но недостаточно, чтобы вызвать подозрения в случае перехвата.

Его рука потянулась к передатчику — и замерла в воздухе.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Что-то было не так.

Смит нахмурился и положил устройство обратно на стол, не сводя глаз с экрана планшета. Мелларк… сегодня он сам подошел к нему. Сам заговорил о секторе 9-Д. Это выглядело… аномально. С какой стати командиру делиться секретными сведениями с рядовым, по сути, техником?

Даже статус старшего инженера и высокий уровень допуска не давали на то причин. Мелларку было достаточно просто заблокировать сектор или выпустить приказ через службу безопасности. Личное предупреждение каждому сотруднику — это избыточный жест.

Если только…

Так, стоп. Подумай, нужно успокоиться и проанализировать.

Если за ним следят — почему он все еще на свободе? Зачем этот затянувшийся спектакль? И зачем Мелларку понадобилось лично приходить к нему с этими сведениями о секторе?

В голове бились два возможных объяснения.

Первое: произошла ошибка. Системный сбой. Будучи инженером, он не раз сталкивался с тем, как капризны бывают журналы записей: данные теряются, временные метки путаются, а записи до абсурда дублируют друг друга.

Второе: это капкан. Тонко сплетенная сеть. Они знают правду и лишь ждут момента, когда он совершит роковую передачу, чтобы получить неоспоримое доказательство вины. А дальше — арест, допрос и неминуемая казнь.

Но что тогда станет с Эммой?

Смит невольно бросил взгляд на ящик стола, скрывающий снимок. Розовое платье. Светлая улыбка.

Если он отправит сигнал тревоги сейчас, а слежки на самом деле нет — он выдаст себя собственной паранойей. В Капитолии решат, что он стал ненадежен, что он пугается собственных теней. А от ненадежных агентов избавляются без тени сожаления. И их семьи лишаются защиты.

«Учреждение перевоспитания для несовершеннолетних». Смит натыкался на упоминания об этих местах в секретных архивах. Он знал, что там делают. Детей не лишают жизни — это было бы слишком милосердным жестом. Их просто… перекраивают.

Пустые, выгоревшие глаза. Безжизненные улыбки. Оболочки, которые продолжают двигаться, есть и дышать, но внутри которых не остается ничего человеческого.

Он не мог допустить такой участи для Эммы.

Смит медленно отложил передатчик в сторону, закрыл журнал доступа и стер черновик предупреждения. Это сбой. Всего лишь техническая неполадка.

Он вновь открыл файл и набрал привычный, подчеркнуто будничный отчет.

«День 1127. Без изменений. Активность в пределах нормы».

Подключив передатчик, он нажал на кнопку отправки. Короткий импульс, несколько секунд эфира — и индикатор мигнул зеленым: пакет данных ушел.

Он вернул устройство в полость часов, защелкнул крышку и положил их на стол. Затем поднялся и принялся мерить комнату шагами. Три шага до серой стены, три шага обратно.

Он отчаянно пытался успокоить сердце, убедить самого себя, что всё в порядке. Что это была лишь системная ошибка. Что они не знают.

Но руки предательски дрожали.

***

22:15. Мастерская Лин, второй технический ярус.

Три монитора заливали темноту призрачным изумрудным светом. Лин замерла, её пальцы застыли над клавишами, словно боясь спугнуть мгновение. Она не отрывала взгляда от центрального экрана, где в зернистом свечении камеры отражалось лицо Смита. Рядом, воплощая собой предельное напряжение, застыл Бити.

— Он вошел в журнал доступа, — едва слышно прошептала Лин.

На экране Смит замер над планшетом. Его брови сошлись у переносицы, когда он наткнулся на фальшивые записи.

— Он разгадал подмену, — Бити подался вперед, вглядываясь в детали. — Проклятье. Мы действовали слишком грубо.

— Нет, — Лин едва заметно качнула головой. — Нам нужно было дать ему повод для сомнений. Испытать его реакцию.

Смит потянулся к часам, вскрыл механизм и извлек передатчик.

— Если он подаст сигнал тревоги... — начал было Бити.

— Жди.

Секунды вязли в воздухе, становясь невыносимо тяжелыми. Смит сжимал устройство, его пальцы замерли в миллиметре от кнопок. Наконец, медленным, почти осторожным жестом он положил передатчик на стол.

Лин шумно выдохнула.

— Он напуган, — тихо констатировала она. — И страх в нем сильнее, чем подозрительность.

На мониторе было видно, как Смит закрыл журнал, стер черновик и принялся набирать новый текст — короткий, лишенный всякого подтекста. Он отправил пакет данных, спрятал устройство и принялся мерить комнату шагами.

— Он не стал предупреждать Капитолий, — Бити с облегчением откинулся на спинку кресла.

— Побоялся выдать себя раньше времени.

— Или списал всё на системный глюк, — Лин уже заносила пометки в планшет. — Но он на пределе, мы это видели. Он почти разгадал нашу игру.

— «Почти» не дает ему уверенности.

— Верно. Но это значит, что песок в часах на исходе. — Лин перевела взгляд на Бити. — Нужно форсировать события. Сначала Крейс должен дать подтверждение. Как только получим его — сразу активируем «песочницу».

— А как быть со Смитом?

— Пусть остается на месте. Пусть работает. Пусть тешит себя иллюзией, что он в безопасности, — Лин снова посмотрела на экран, где инженер сидел на краю койки, обхватив голову руками. — До тех пор, пока мы не будем готовы.

На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным гулом серверов.

— Лин, — осторожно начал Бити. — У него там семья. Жена и дочь в самом сердце Капитолия.

— Я в курсе.

— И что… что станет с ними?

Лин помедлила с ответом, не сводя глаз с человека на экране. Человека, который четыре года вел двойную игру — не из жажды наживы или верности Сноу, а из первобытного страха за своего ребенка.

— Не знаю, — наконец вымолвила она. — Это решит Коин. Потом.

«Потом» означало: после завершения операции. После того как Смит, сам того не зная, скормит врагу дезинформацию. После того как его используют в последний раз. После того как приговор приведут в исполнение.

Лин погасила мониторы, и комната погрузилась в непроглядный мрак.

— Идем. Завтра будет долгий день.

Они покинули отсек, и дверь закрылась с бесстрастным щелчком. А в недрах стен серверы продолжали свой бесконечный труд: они обрабатывали, следили, фиксировали.

В своем бетонном пенале Бэзил Смит лежал с открытыми глазами. Сон не шел к нему. Он думал о розовом платье и застывшей улыбке на фотоснимке. Думал о том, что сегодня он был в шаге от истины.

Почти коснулся её. Но не до конца. И эта малая доля неведения могла стоить ему всего.

***

16:00. Следующий день. Мастерская Лин, второй технический ярус.

Сутки мучительного ожидания.

Это были самые долгие двадцать четыре часа в памяти Пита. Срок более томительный, чем ночь перед жатвой, более изнуряющий, чем преддверие Квартальной бойни. Тогда всё было проще: впереди ждали открытый бой, понятная боль и осязаемая смерть. Враги имели лица.

Теперь же враг притаился среди них. Он делил с ними трапезу, вдыхал тот же переработанный воздух бункера. И они замерли в тишине, лишь бы услышать его имя.

Пит вошел в святилище Лин без стука — она ждала его. Она сидела перед мониторами с абсолютно непроницаемым лицом, но Пит знал её слишком хорошо. Он видел это напряжение в застывших плечах, в том, как неподвижно лежали её пальцы на клавишах.

Новости пришли.

— Крейс на связи, — произнесла она, не поворачивая головы.

Пит подошел и встал за её плечом, вглядываясь в мерцание экрана. Сообщение от Крейса было лаконичным, как и всегда. В его положении каждое лишнее слово могло стать зацепкой для аналитиков, превратиться в неоспоримую улику.

Лин вывела на экран расшифрованный текст:

«Принято. КП зафиксировал активность Т13. Проявлен интерес к сектору 9-Д. Запрашивают детали по каналу. Ведется подготовка к наблюдению. Подтверждаю: укус чистый. — К»

КП — Капитолий. Т13 — Тринадцатый. «Укус чистый» означало, что рыба заглотила наживку; информация дошла до адресата именно в том виде, в каком её подали.

Пит перечитывал строки снова и снова, пока смысл не выжегся в памяти. Сектор 9-Д. Версия «Г». Бэзил Смит.

Тишина в комнате стала почти осязаемой, тяжелой, как толща бетона над их головами. Гул серверов за стеной вдруг сделался невыносимо громким, а шипение вентиляции — резким.

— Ошибки быть не может? — голос Пита звучал ровно, с той командирской беспристрастностью, за которой он прятал всё остальное.

— Исключено, — Лин сменила изображение на таблицу. Четыре версии, четыре человека, четыре сектора. И одна-единственная строка, залитая кроваво-красным. — Код 9-Д был передан исключительно Смиту. Ни у кого больше не было доступа к этой конкретной дезинформации. Виан получил свой сектор, Кроу и Сол — свои. Только Смит знал про 9-Д.

Лин нажала клавишу, и на экране развернулось личное дело.

Смит, Бэзил Эдвард Возраст: 38 лет Должность: Старший инженер систем связиСтатус: Допуск уровня 4 Прибытие в Д13: 4 года 2 месяца назадЛегенда: Беженец из Шестого дистрикта; семья погибла в пламени подавления мятежа 2071 года.

С фотографии смотрело уже знакомое заурядное лицо. Простое, неброское: он походил на школьного учителя или скромного инженера — из тех отцов семейств, мимо которых проходишь сотни раз, так и не сохранив в памяти ни одной черты.

Идеальный «крот».

— Легенда, — Лин почти коснулась кончиками пальцев холодного экрана. — Я задействовала Крейса. Понадобилось три дня, чтобы пробиться сквозь архивы, но он нашел правду. Семья не погибла.

Она открыла следующее вложение. Два новых портрета. Женщина лет тридцати пяти с темными волосами и печатью глубокой усталости на лице — Мира Смит, супруга. И девочка. Двенадцать, а может, тринадцать лет. Светловолосая, вся в отца — Эмма Смит, дочь.

— Где они сейчас? — глухо спросил Пит.

— В Капитолии. Официально они находятся под «опекой государства». На деле же...

— Заложники.

— Именно.

Пит долго всматривался в снимок девочки. Она улыбалась, но была ли эта радость искренней или вымученной под надзором миротворцев? Фотография хранила молчание.

Двенадцать лет. Столько же было Прим на первой Жатве.

— Каков объем утечки? — Пит старался сохранить голос ровным, но внутри всё болезненно сжималось.

— Точных цифр нет. Камеры функционируют как минимум три месяца, а возможно, и дольше, — Лин закрыла семейные снимки и вернулась к перечню боевых заданий. — Если допустить, что он ежедневно фиксировал хотя бы малую долю происходящего... это десятки донесений. Сотни крупиц информации: дислокация сил, ротация караулов, оперативные планы.

— Сколько жизней это отняло?

Лин не ответила. Её пальцы застыли над клавишами, словно онемев.

— Не знаю, — наконец выдохнула она, и её голос прозвучал пугающе тихо. — Может, ни одной. А может, счет идет на сотни. Вспомни провал в Восьмом дистрикте два месяца назад — тогда мы угодили в чистую засаду. Списали на бдительность разведки Капитолия, но... теперь я думаю о его камерах. Диверсия в Пятом закончилась крахом. Группа Торва в Одиннадцатом — половина ребят не вернулась.

Она развернулась к нему всем корпусом:

— Мы никогда не узнаем наверняка. Но факт остается фактом: каждый раз, когда он нажимал кнопку передачи, где-то обрывалась чья-то жизнь.

Пит не отрывал взгляда от личного дела. Самый обычный человек с самым заурядным лицом.

Четыре года. Целых четыре года он был частью их мира. Здоровался с ними в тесных переходах, трудился бок о бок, делил хлеб в общей столовой. Он спал в паре метров от тех, кого предавал: солдат, инженеров, медсестер — людей, поставивших на карту всё ради свободы Панема.

И каждый божий день он продавал их. Потому что у него не было выбора. Потому что у него была дочь.

Пит зажмурился, медленно сосчитал до пяти и снова открыл глаза.

— Это что-то меняет? — осторожно поинтересовалась Лин.

Вопрос повис в пространстве, тяжелый и липкий. Его дочь в заложниках. Им манипулируют через страх. Он не служит идеям Капитолия — он просто отчаянно пытается удержать на плаву остатки своей семьи.

Пит вновь вспомнил Прим. Он спросил себя: на что пошла бы Китнисс, окажись она в руках Сноу? Скольких людей она принесла бы в жертву, чтобы спасти её? Всех. До единого. Не раздумывая ни секунды.

Но эта горькая истина не отменяла реальности: Смит — предатель. Его информация стала смертным приговором для многих. Операции превратились в кровавые бани, а отряды — в мишени.

Этому следовало положить конец.

— Нет, — наконец отрезал он. Голос звучал твердо и бесповоротно. — Это ничего не меняет. Он — предатель. Его мотивы не должны волновать нас. По крайней мере, не сейчас.

— Но его близкие…

— С этим мы разберемся позже, — Пит решительно направился к выходу. — Первым делом — «песочница». Нужно немедленно изолировать его канал связи и взять под контроль всё, что он транслирует вовне.

— А что потом?

— Потом — трибунал. Единственно возможный приговор. То, что положено каждому изменнику в суровое военное время.

Лин хранила молчание. Её взгляд был прикован к монитору, к маленькой фигурке в розовом платье.

— Крейс мог бы попробовать вытащить их, — почти шепотом произнесла она. — Когда всё закончится. И жену, и девочку.

— Возможно.

— Смита это уже не спасет.

— Нет, — Пит распахнул дверь. — Но, быть может, это спасет его дочь от участи сироты в застенках Капитолия.

Он вышел в пустой коридор и на мгновение замер, прислонившись к холодной стене.

Четыре долгих года Смит существовал в этих стенах. Трудился, общался и методично предавал. Каждое утро он смотрел в зеркало на человека, который платит за жизнь своего ребенка жизнями сотен других. Как он справлялся с этим грузом? Как находил в себе силы смыкать глаза по ночам?

Пит не знал ответов. И, честно говоря, не желал знать. Сочувствие или понимание всё равно не могли изменить принятого решения.

Он выпрямился и зашагал прочь, туда, где за дверью их комнаты ждала Китнисс. Туда, где в её обществе можно было хоть на краткий миг вычеркнуть из памяти войну, предательство и бледные лица заложников.

А за его спиной, в мастерской, Лин продолжала изучать портрет Бэзила Смита — человека с самым обыкновенным лицом. Человека, который искренне верил, что он невидим для правосудия.

Он глубоко заблуждался.

***

17:00. Мастерская Лин, второй технический ярус.

Маленькая комната была явно не рассчитана на пятерых. В тесноте едва хватало места, чтобы не задевать друг друга плечами, но именно на это Лин и рассчитывала. В сдавленном пространстве звук затихает быстрее — меньше шансов, что случайное слово вырвется за пределы этих стен.

Коин замерла у стены, скрестив руки на груди. Её лицо напоминало высеченную из камня маску — привычное состояние для кризисных моментов. Она никогда не теряла самообладания.

Хеймитч пристроился на единственном свободном стуле — дряхлом и скрипучем, который Лин специально притащила со склада. Несмотря на печать усталости, его взгляд был острым и цепким. Стакан в его руке пустовал: он завязал с привычкой пить на совещаниях после операции «Наблюдение». Теперь трезвость была единственным залогом выживания для тех, кто работал «в поле».

Бити стоял у консоли, непринужденно засунув руки в карманы рабочего комбинезона. На мониторе за его спиной пульсировала схема цифровой «песочницы» — хитросплетение линий, узлов и информационных потоков.

Пит занял позицию у двери, молча наблюдая за присутствующими.

Лин начала доклад без лишних вступлений, она не признавала формальностей.

— Внутри Тринадцатого обнаружено восемь капитолийских камер, — она вывела на экран план базы, испещренный алыми точками. — Столовая, командный центр, ангар, госпиталь, тренировочный зал и три жилых сектора. Система активна как минимум три месяца.

Коин изучала схему в гробовом молчании.

— Под подозрение попали четверо сотрудников с соответствующим уровнем допуска, — на экране возникли четыре портрета. — Мы применили метод «канарейки»: каждый получил уникальную порцию ложных сведений о фиктивной операции. — Лин коснулась одной из фотографий. — Бэзил Смит. Старший инженер связи. Версия «Г», сектор 9-Д. Крейс подтвердил: Капитолий получил именно эти координаты.

— Доказательства? — голос Коин прозвучал сухо и властно.

— Прямой перехват сообщения от Крейса, — Лин вывела на монитор расшифровку текста. — Капитолий запрашивает подробности именно по сектору 9-Д. Об этой локации знал только Смит.

Коин погрузилась в изучение данных. Последовало полминуты гнетущей тишины, после чего она едва заметно кивнула:

— Убедительно. Что мы знаем о самом Смите?

— По документам он беженец из Шестого дистрикта, прибыл четыре года назад. Считалось, что его семья погибла во время подавления мятежа. — Лин сменила изображение, и на экране появились два новых лица. — В действительности всё иначе: его близкие живы. Жена и дочь находятся в Капитолии. В качестве заложников.

Хеймитч выпрямился, и старый стул под ним протестующе скрипнул.

— Значит, перед нами не идейный фанатик, — подытожил он. — Просто отец, которого прижали к стенке.

— Именно так.

— И это как-то меняет наши планы?

Пит ответил прежде, чем Лин успела открыть рот:

— Нет. Мотивы вторичны, важен лишь результат. Из-за него десятки операций оказались под ударом, а сотни жизней — на волоске от смерти.

Коин перевела на Пита долгий, испытующий взгляд, словно взвешивая его решимость.

— Согласна, — холодно отрезала она и обратилась к Лин: — Ваши рекомендации?

— Никаких арестов, — Лин чеканила слова, не допуская возражений. — Если мы возьмем его сейчас, Капитолий тут же поймет, что «крот» раскрыт. Они сменят тактику, задействуют новые каналы или внедрят другого агента. Мы же потеряем главное — контроль над ситуацией.

— А если оставим на свободе? — Хеймитч подался вперед. — Он ведь продолжит сливать информацию.

— Не совсем, — в разговор вмешался Бити. Он коснулся монитора, и схема «песочницы» послушно увеличилась в масштабе. — Мы полностью изолируем его рабочий узел. Цифровая «песочница» — это изолированный виртуальный контур, зеркальное отражение нашей сети. Смит не заметит подвоха: терминал будет откликаться мгновенно, доступы подтверждаться, запросы уходить в штатном режиме. Но данные, которыми он будет оперировать, станут плодом нашего воображения.

Коин прищурилась, изучая хитросплетения кодов: — Объясните проще.

— Он увидит лишь ту картину мира, которую мы нарисуем специально для него, — Бити вынул руки из карманов и принялся жестикулировать, указывая на ключевые узлы схемы. — Файлы, отчеты, журналы событий — всё будет выглядеть подлинным. Однако это будет ложь: фиктивные операции, планы, которые никто не намерен выполнять, и передвижения отрядов, которые не сдвинутся с места.

— Дезинформация, — констатировала Коин. В её голосе не было и тени сомнения.

— Именно.

— И как долго эта иллюзия способна продержаться?

— Столько, сколько нам потребуется, — Бити снова спрятал руки в карманы комбинезона. — До тех пор, пока он не попытается совершить действие, выходящее за рамки алгоритма, или пока мы сами не решим, что время для ареста пришло.

Воцарилась тишина. Коин размышляла — стремительно и хладнокровно, просчитывая каждый возможный исход этой шахматной партии.

— Каковы риски? — наконец спросила она.

— Их три, и все они критические, — отозвалась Лин. — Первый: Смит может что-то заподозрить. Вчера он уже проявлял признаки беспокойства — изучал журналы доступа, наткнулся на аномалии. Нам удалось купировать угрозу: он списал всё на технический сбой, но теперь он предельно насторожен.

— Второй риск?

— Недоверие со стороны Капитолия. Если дезинформация окажется слишком удобной или очевидной, они мгновенно поймут, что канал связи превратился в ловушку.

— Значит, ложь должна быть безупречно правдоподобной, — заключила Коин.

— Именно. Это ювелирная работа. Каждая мелочь, каждая цифра обязана выглядеть подлинной.

— Третий риск?

В разговор вмешался Пит:

— Время. Оно работает против нас. Чем дольше Смит остается в «песочнице», тем выше вероятность роковой ошибки. Кто-то обмолвится не в том коридоре, кто-то заметит мелкое несоответствие в приказах. Один неверный шаг — и вся многоуровневая операция рухнет как карточный домик.

Коин медленно кивнула, принимая аргументы.

— Какова конечная цель? Зачем нам столь сложная и опасная игра?

Пит выпрямился, и в его взгляде появилось нечто стальное:

— Операция «Страх». Нам нужно сокрушить третий столп обороны Капитолия — тюрьму «Стоун» во Втором дистрикте. Там томятся политические узники, бесценные специалисты и ключевые пленные. Штурм в лоб исключен: при малейшем прорыве периметра вступит в действие протокол ликвидации всех заключенных. Нам жизненно необходим отвлекающий маневр.

— В чем он заключается?

— Мы скормим Смиту план операции «Молот» — якобы полномасштабный удар по самому сердцу Капитолия, по президентскому дворцу. Массированная атака всеми силами Тринадцатого. Он передаст эти данные, и Сноу, опасаясь за свою голову, перебросит лучшие части на защиту столицы.

— А в это время мы нанесем удар по Второму, — договорила за него Коин.

— Именно так. Пока они будут ждать нас у ворот дворца, мы ворвемся в «Стоун». Мы освободим людей и вырвем этот столп из основания власти Капитолия.

Коин не отрывала взгляда от схемы. Красные точки камер, безжизненное досье Смита — она словно видела некую математическую модель грядущего.

— Слишком сложно, — наконец произнесла она. — Слишком много переменных и критических точек, способных обрушить всю конструкцию.

— Согласен, — отозвался Пит. — Но в случае успеха мы обретаем колоссальное преимущество. Десятки спасенных жизней, сокрушительный удар по моральному духу Капитолия и прямой путь к финальному этапу войны.

— А в случае неудачи?

— В случае неудачи мы потеряем людей. Потеряем Смита и навсегда лишимся фактора внезапности.

В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Хеймитч негромко прочистил горло: — У меня вопрос. Почему бы просто не арестовать Смита сейчас и не атаковать тюрьму без всей этой затейливой лжи?

— Потому что без дезинформации Капитолий будет готов ко всему, — ответила Лин. — Тюрьма превращена в крепость. Гарнизон огромен. Лобовой штурм обернется кровавой баней с запредельными потерями. Нам нужно, чтобы они сами ослабили защиту, перебросив часть сил на оборону столицы. Нам нужно это «окно».

— Это риск.

— На этой войне рискованно всё, — отрезал Пит. — Вопрос лишь в том, оправдывает ли цель этот риск.

Коин повернулась к нему. Её взгляд был долгим, изучающим, словно она пыталась заглянуть ему в душу.

— Семья Смита, — неожиданно произнесла она. — Жена и дочь.

Пит не сразу нашелся, что ответить на этот внезапный поворот. — А что с ними?

— Мы в силах их вызволить?

— Крейс... возможно, — Пит осторожно подбирал каждое слово. — После завершения операции. Если удача будет на нашей стороне. У него есть доступ к архивам, он знает, где обычно содержат семьи оперативников. Но никаких гарантий быть не может.

— Попробуйте, — голос Коин звучал твердо, пресекая любые возражения. — Если нам придется казнить отца, его дочь не должна расплачиваться за его преступления.

Снова воцарилось молчание. Пит был поражен. Он привык считать Коин холодным прагматиком, циником, для которого люди были лишь переменными в уравнении победы. Но сейчас перед ним предстало нечто иное. Остатки ли это человечности или тонкий расчет ради будущих мемуаров — он не знал. И, пожалуй, это не имело значения.

— Я понял, — кивнул он. — Крейс сделает всё возможное.

Коин коротко кивнула и обратилась к Бити:

— Активируйте «песочницу». Сколько времени вам потребуется?

— Два часа на полную изоляцию узла и финальное тестирование. К полуночи Смит будет окончательно заперт внутри виртуального контура.

— Превосходно, — Коин перевела взгляд на Лин. — Приступайте к детальной проработке операции «Молот». Мне нужны убедительные документы, планы брифингов, логистика перемещения ресурсов. Каждая мелочь должна дышать подлинностью. Смит обязан уверовать в это.

— Ясно. Каков наш лимит времени?

— Неделя, — Коин уже направилась к выходу. — Возможно, десять дней. Этого срока хватит, чтобы подготовить настоящий удар и разыграть ложный спектакль так, чтобы у врага не возникло сомнений.

У самой двери она замерла и обернулась к Питу:

— Мелларк.

— Слушаю?

— Хорошая работа, — последовала короткая пауза. — Не вздумайте всё испортить.

Она вышла, и дверь за ней закрылась с едва слышным, сухим щелчком. Хеймитч с трудом поднялся со стула, потянулся так, что хрустнула спина, и иронично заметил:

— Поздравляю, парень. Это была похвала от самой Коин. Цени этот момент — она не из тех, кто разбрасывается комплиментами.

— От её слов груз на плечах легче не стал, — Пит не отрывал взгляда от мигающих схем на мониторе.

— Верно. Но это знак того, что ты выбрал верное направление, — Хеймитч подошел к дверям, но на пороге притормозил. — Кстати, дружеский совет: Смит — не единственная твоя головная боль.

— О чем ты?

— О женщинах, — Хеймитч криво усмехнулся. — Я видел, как Джоанна наблюдает за тобой, и как Китнисс следит за каждым движением Джоанны. Рано или поздно этот пороховой погреб взлетит на воздух.

— Хеймитч, сейчас не время…

— Я просто предупреждаю. Война — это не только перестрелки на передовой. Порой самые опасные сражения происходят в тылу, — он вышел, ворча что-то неразборчивое себе под нос.

Пит остался в компании Лин и Бити. Он смотрел на портрет Бэзила Смита. Перед ним был человек, имевший дочь. Человек, пойманный на крючок шантажа. Человек, ставший предателем ради призрачного спасения семьи. Пройдет неделя, от силы две, и этого человека не станет. Но, быть может, его дочь получит шанс на жизнь. Возможно, в этом и заключалась их крошечная, горькая победа в этой бесконечной бойне.

— Начинаем, — глухо произнес он. Лин кивнула и решительно повернулась к консоли. Охота вступила в свою решающую фазу.

***

19:00. Столовая Тринадцатого.

Китнисс лавировала с подносом в руках между бесконечными рядами столов. Столовая Тринадцатого дистрикта в вечерние часы представляла собой удручающее зрелище: давящие серые стены, приглушенный свет и монотонный ропот сотен голосов. Сюда приходили не ради скудной трапезы, а ради самого факта присутствия среди своих. Людям была необходима хотя бы иллюзия нормальной жизни, хотя бы мимолетное ощущение того, что они не одни.

Их привычное место находилось в самом дальнем углу, у стены. Глухое пространство, где шум толпы немного стихал, позволяя вести беседу, и откуда можно было стремительно ретироваться к выходу, если того потребуют обстоятельства.

Она заметила Пита — его светлая макушка склонилась над планшетом, профиль выражал предельную сосредоточенность. Китнисс невольно замедлила шаг.

Рядом с ним сидела Джоанна.

Не напротив, а именно рядом. Возмутительно близко. Настолько, что их плечи почти соприкасались. Наклонившись к нему, она что-то вкрадчиво шептала, и пряди её волос едва не касались его щеки. Пит слушал. Он продолжал изучать экран, не поднимая взгляда, лицо его оставалось бесстрастным, но он не сделал ни малейшей попытки отстраниться.

В груди Китнисс что-то болезненно кольнуло. Это не была ревность — по крайней мере, не та привычная, горячая и яростная вспышка, которую она знала. Это чувство было иным: холодным, колючим и пугающе новым.

Оно было похоже на внезапное прозрение.

Джоанна могла позволить себе такую близость. Пит не возражал против неё. Между ними существовала невидимая связь, которую Китнисс не могла постичь — тайный язык надломленных душ, узнающих друг друга без единого звука.

Она подошла к столу, с резким стуком поставила поднос напротив них и опустилась на стул.

Джоанна вскинула голову. На её губах заиграла улыбка — широкая, дерзкая и откровенно вызывающая.

— Китнисс! — её голос прозвучал нарочито громко, почти театрально. Рука Джоанны по-прежнему покоилась на плече Пита. — Я как раз внушала нашему кексику, как чудесно он выглядит. Такой свежий, такой… расслабленный. — Она сделала паузу, и её взгляд, скользнув по Питу, вонзился в Китнисс. Улыбка стала еще шире. — Очевидно, кое-кто проводит ночи с большой пользой.

Пит вскинул голову. Его лицо превратилось в непроницаемую маску — искусство, которым он овладел в совершенстве. В глубине его глаз что-то на мгновение вспыхнуло — то ли предостережение, то ли немая просьба о прощении — и тут же погасло.

— Джоанна, — негромко произнес он.

— Что такое? — Она беспечно пожала плечами, но так и не убрала руку. — Я всего лишь рассыпаюсь в комплиментах. В этой бетонной ловушке так мало поводов для радости. Позволь мне хотя бы искренне за вас порадоваться.

Китнисс не сводила глаз с руки Джоанны, лежащей на плече Пита. Она видела длинные сильные пальцы со шрамами на костяшках и ту небрежную, почти собственническую манеру, с которой та касалась его.

— У тебя есть какое-то дело? — голос Китнисс звучал бесстрастно. В нем не было ни капли тепла, но и открытой враждебности она себе не позволила.

— Просто захотелось поболтать, — Джоанна наконец отстранилась и вальяжно откинулась на спинку стула. — Понимаешь, Огненная Китнисс, в этом бункере слишком скудный выбор развлечений. День за днем одно и то же: серый бетон, мертвый свет, синтетическое варево. — Она взяла ложку и принялась задумчиво помешивать содержимое своей миски. — Волей-неволей приходится искать, где бы… развеяться.

— И как, поиски увенчались успехом? — Китнисс выдержала её взгляд.

— Возможно, — Джоанна улыбнулась. На этот раз без вызова, почти искренне. В этой улыбке промелькнуло нечто пугающе похожее на дружелюбие. — Время покажет.

Пит резко захлопнул планшет. Его движение было слишком порывистым, выдающим скрытое напряжение.

— Мне нужно кое-что проверить, — бросил он, не глядя ни на одну из них. — Увидимся позже.

Он ушел. Слишком поспешно. Лавируя между столами, он направился к выходу, ни разу не обернувшись.

Над столом воцарилась тишина. Джоанна проводила его взглядом, слегка склонив голову набок; в её позе угадывалось что-то от хищника, наблюдающего за ускользающей добычей. Наконец она вновь повернулась к Китнисс.

— Заметила? — спросила она. Голос стал тише, лишившись недавней театральной напускности.

— Что именно?

— Он сбегает. Каждый раз, как только становится по-настоящему интересно.

Китнисс промолчала, понимая, что крыть нечем. За последние недели она видела это десятки раз. Стоило разговору коснуться чего-то глубоко личного, как у Пита тут же находился повод: проверить оборудование, изучить отчеты или обсудить что-то срочное с Лин. Любой прямой вопрос заставлял его исчезнуть.

— Как думаешь, почему? — в вопросе Джоанны на этот раз не было издевки. Ей действительно хотелось знать.

Китнисс посмотрела на закрывшуюся за ним дверь.

— Потому что он боится необходимости выбирать, — едва слышно ответила она.

Джоанна откинулась на спинку стула, не сводя с неё пытливого взгляда.

— А разве он должен выбирать?

Вопрос повис в воздухе, колкий и тяжелый. Китнисс не спешила с ответом. Она смотрела на свой поднос: безликая серая каша, прессованный протеиновый батончик, стакан синтетического сока. Трапеза Тринадцатого дистрикта — чисто функциональная, лишенная вкуса. Просто топливо, а не удовольствие.

— Не знаю, — честно призналась она.

Джоанна коротко кивнула, словно именно этот ответ и был единственно верным.

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на вас? — Джоанна подалась вперед, уперев локти в стол. Её голос упал до доверительного шепота. — Двоих людей, которые из последних сил разыгрывают спектакль под названием «у нас всё в порядке». Будто не было того, что случилось неделю назад. Будто ты не боишься закрывать глаза, лежа с ним рядом, а он не боится собственных рук.

Китнисс до боли сжала челюсти. В голове вспыхнула резкая отповедь, желание защититься, выстроить стену, но слова так и не сорвались с губ.

Потому что Джоанна била в самую цель.

— Я не пытаюсь его у тебя отобрать, — продолжила та, заметив реакцию. — Если ты успела так подумать — выбрось из головы, я не настолько глупа. — Она коротко усмехнулась. — Хотя флиртовать с ним забавно. Надо же как-то коротать время в этом склепе.

— Тогда к чему всё это?

— О чем ты?

— Зачем эта близость? Зачем касаться его, зачем... весь этот цирк?

Джоанна на мгновение замолкла. Она опустила взгляд на свои руки — на тонкие шрамы на запястьях, оставшиеся там, куда подводили провода. Затем снова посмотрела на Китнисс.

— Потому что он понимает, — произнесла она без тени иронии. — То, через что я прошла. То, что сотворили с ним. Когда он рядом, я чувствую себя... — она запнулась, подбирая верное определение, — чуть менее надломленной.

В груди Китнисс что-то болезненно сжалось.

— Он принадлежит тебе, — добавила Джоанна, и теперь в её голосе не было и следа вызова. Только сухая констатация факта. — И я не собираюсь ничего менять. Но... — она пожала плечами. — Искалеченные души узнают друг друга издалека. Иногда им просто нужно побыть рядом. И ничего больше.

Она поднялась, подхватила свой поднос и бросила на прощание:

— Приятного аппетита, Огненная Китнисс.

Джоанна скрылась среди рядов, удаляясь к выходу легкой походкой человека, которому давно плевать на чужое мнение.

Китнисс осталась в полном одиночестве.

Она невидящим взором смотрела на свой поднос, на подернувшуюся пленкой остывающую кашу. Взгляд её блуждал от двери, в которой исчез Пит, к той, за которой скрылась Джоанна.

В самой атмосфере вокруг неё что-то безвозвратно изменилось. Это не было объявлением войны, но и на мир это походило мало. Между ними пролегла иная реальность — зыбкая, сложная территория, не принадлежавшая ни одной из них, но ставшая местом, где они обе могли сосуществовать.

Быть может, этого было вполне достаточно.

Возможно, выбор — это не всегда болезненный разрыв между «тем» и «этим».

Быть может, иногда всё сводится к простому праву быть рядом. По-своему. Для каждого — по-разному.

Китнисс взяла ложку и заставила себя проглотить первую порцию.

Каша была совершенно холодной.

***

23:00. Комната Пита.

В Тринадцатом воцарилась ночная тишина. Коридоры окончательно опустели: одни погрузились в сон, другие заступили на смены в отдаленных секторах. Единственным звуком оставался мерный гул вентиляции — монотонный фон, который обитатели бункера давно перестали замечать.

Китнисс вошла без стука. Дверь поддалась легко — он никогда не запирал её, если знал, что она может прийти.

В комнате царил полумрак, рассеиваемый лишь слабым светом настольной лампы. Пит сидел на краю койки, низко опустив голову и уперев локти в колени. Он неподвижно смотрел на пол, на собственные ладони.

Она опустилась рядом. Не касаясь его, но чувствуя исходящее от него тепло. Китнисс вслушивалась в его дыхание — ровное, подчеркнуто контролируемое — и невольно считала секунды между вдохами.

— Ты обещал рассказать, — произнесла она вполголоса. — Когда придет время.

Он поднял голову и коротко кивнул.

— Мы вычислили «крота».

Новость не застала её врасплох. Она видела его бесконечные визиты к Лин, видела, каким изнуренным он возвращался оттуда. Она замечала его странный, изучающий взгляд, которым он провожал людей в коридорах и столовой, словно пытаясь разглядеть невидимое клеймо предательства.

— Кто это? — Бэзил Смит. Старший инженер систем связи. — Голос Пита был сух и беспристрастен; так докладывают голые факты. — Четыре года он снабжал Капитолий информацией. Скрытые камеры здесь, в Тринадцатом, — его рук дело.

— И что теперь?

Последовала пауза — мимолетная, но красноречивая. — Мы используем его, — он снова перевел взгляд на свои руки.

— Скормим ему дезинформацию. Он передаст её наверх, Капитолий проглотит наживку, а мы нанесем удар по истинной цели. А после... — его пальцы сжались в кулаки. — После его казнят.

В этом решении сквозили пугающая прагматичность и жесткость. Это не был тот Пит, которого она знала когда-то — светловолосый мальчик, рисовавший закаты и пахнущий свежим хлебом. Тот прежний Пит остался в другой жизни: до Игр, до Капитолия, до того рокового момента, когда его сломали и пересобрали заново.

Нынешний Пит был тем, кто уцелел. Командир. Стратег. Человек, берущий на себя бремя решений о чужой жизни и смерти.

— У него там семья, — добавил Пит, и в его голосе прорезалась глухая нота. — Жена и дочь. В самом сердце Капитолия. В заложниках. Он не фанатик Сноу и не идейный предатель. Он просто отец, которого прижали к стене шантажом.

Китнисс слушала, и перед её внутренним взором невольно возник образ незнакомой девочки в розовом платье. Она представила этого человека, который каждое утро открывал глаза с неподъемным грузом измены, потому что иного пути спасти своего ребенка у него не существовало.

— Это что-то меняет в его участи? — тихо спросила она.

— Нет. — Ответ был твердым, лишенным и тени сомнения. — Из-за его доносов гибли люди. Из-за него проваливались наши операции. Такое не прощается, какими бы понятными ни были мотивы.

Она кивнула. Эта беспощадная логика была ей ясна, и она принимала её. Но где-то в глубине души всё равно нарастало тягостное чувство. Война неумолимо превращала их всех — и судей, и подсудимых — в палачей.

— Джоанна, — произнесла она, резко меняя тему. Сказать об этом было необходимо.

Пит повернулся к ней, замер в ожидании. Его взгляд стал подчеркнуто внимательным.

— Она… — Китнисс на мгновение замялась, подбирая верные слова. — Ты ей небезразличен. Она проявляет к тебе интерес.

— Я знаю.

— И что ты об этом думаешь?

Он долго не сводил с неё глаз, словно пытался прочесть ответ в её собственном взгляде. Затем он взял её руку, просто переплетя свои пальцы с её пальцами.

— Ничего. — Голос его был спокойным. — Я здесь. С тобой. Этого достаточно?

Вопрос повис между ними — весомый, значимый, требующий гораздо большего, чем простого кивка.

Китнисс помедлила с ответом. Она смотрела на их переплетенные пальцы — его рука была теплой и сильной. Та самая рука, что всего неделю назад в безумном порыве сжимала её горло. И та же самая рука, что сейчас касалась её с бесконечной осторожностью, почти с благоговением.

Достаточно ли этого?

Она не находила ответа. Честность перед собой была слишком болезненной. Еще неделю назад мир казался понятным: он — Пит, она — Китнисс. Они были единым целым, потому что так распорядилась судьба, столкнув их в горниле Игр и войны.

Теперь же простота исчезла навсегда.

Теперь в ней поселился подспудный, едва уловимый страх. Она невольно напрягалась, когда он совершал резкое движение. Каждое утро она первым делом всматривалась в его глаза — искала в них отблески прежнего Пита, проверяла, не заполнила ли их зловещая пустота или ярость «перехвата».

И была Джоанна. Женщина, говорившая с ним на языке искалеченных душ. Та, что не боялась его силы, потому что её собственную волю ломали иначе — током и пытками, а не ядом ос-убийц. Возможно, Джоанна могла предложить ему то, что Китнисс дать не решалась: понимание, не отравленное ужасом, и близость, лишенную тяжкого груза прошлого.

Но Джоанны не было здесь в эту минуту. Здесь была Китнисс.

— Я не знаю, — призналась она, и её голос дрогнул. — Хватит ли этого надолго. Но… — Она придвинулась вплотную и доверчиво опустила голову ему на плечо. — Но сейчас — да. Сейчас этого достаточно.

Он обнял её. Его руки сомкнулись вокруг неё бережно, словно он опасался причинить ей боль или боялся, что она отпрянет в испуге.

Она не отпрянула.

Они замерли в тишине, окутанные мягким светом лампы. В этой безмолвной комнате отчетливо слышался лишь мерный гул вентиляции, отдаленное эхо чьих-то шагов в коридоре и их общее дыхание.

За бетонными стенами Тринадцатый дистрикт продолжал свое размеренное существование. База не ведала, что в ее рядах затаился изменник, которого вскоре обрекут на роль живой приманки, а затем — на смерть. Люди не знали, что через неделю закрутятся шестеренки новой операции. Никто не догадывался, скольким из тех, кто сейчас мирно спал в своих отсеках, не суждено будет вернуться назад.

Но всё это принадлежало будущему. Завтрашнему дню. Следующей неделе.

Сегодня же правила тишина. Было лишь тепло его тела и надежное пожатие руки. «Этого достаточно, — пронеслось в мыслях Китнисс. — По крайней мере, сейчас».

— Операция, — произнесла она, не отрывая головы от его плеча. — Скоро начало?

— Через неделю. Может, через десять дней.

— Будет опасно?

Последовала короткая, гнетущая пауза.

— Да.

— Ты вернешься?

Он помедлил. Пит не хотел давать ложных надежд, не хотел лгать ей.

— Я приложу все силы, — наконец выдохнул он.

Она понимающе кивнула. Это не было клятвой — лишь намерением, а на войне намерения ничего не гарантируют.

— Я пойду с тобой, — твердо сказала она. — Буду прикрывать тебе спину.

— Я знаю.

— И если всё пойдет прахом... — Китнисс подняла голову и заглянула ему прямо в глаза. — Я найду способ вернуть тебя. Так же, как ты когда-то нашел способ вернуть меня к жизни.

На его губах промелькнула едва уловимая, печальная улыбка.

— Я не возвращал тебя. Ты сделала это сама.

— Только потому, что ты дал мне повод вернуться.

Наступило долгое, напоенное теплом молчание.

Китнисс легла на койку, потянув его за собой. Он послушно опустился рядом, заключая её в свои объятия. Прижавшись к его груди, она вслушивалась в размеренные удары сердца — спокойные, уверенные. Шестьдесят ударов в минуту.

Ритм был ровным. Сердце было живым. И оно принадлежало ей.

Она закрыла глаза, отдаваясь во власть накатившей усталости. Китнисс заранее знала, что неизбежно проснется среди ночи — просто чтобы убедиться, что он всё еще дышит. Она снова примется считать его вдохи, вглядываться в очертания его рук, неподвижно лежащих поверх одеяла.

В этом теперь заключалась их новая нормальность: странный союз, выкованный из страха и доверия в равных долях. Близость, вопреки всему продолжавшая существовать в этом истерзанном мире.

Возможно, этого было вполне достаточно. Возможно, в пламени войны на большее рассчитывать не приходится.

Тишину комнаты заполнял гул вентиляции — монотонный, бесконечный, ставший привычным фоновым шумом их изломанной жизни.