08:45. Жилой отсек Китнисс, Тринадцатый дистрикт.
В комнате царила тишина. Привычный фон подземной жизни: мерное дыхание вентиляции, далекое эхо шагов в бетонных пролетах и едва уловимый гул ламп за стеной. Но здесь, внутри, всё казалось почти умиротворенным.
Свет был приглушен. Единственная настольная лампа разливала ровное золотистое сияние — редкий островок тепла в мире, где каждый угол освещен стерильным, режущим глаза белым светом, напоминающим об операционных.
Китнисс не спала.
Она лежала на боку, не отрывая взгляда от Пита. Спящим он казался непривычно спокойным. Веки расслаблены, губы чуть приоткрыты, дыхание — глубокое и мерное. Его грудь медленно поднималась и опускалась, и в этом ритме была какая-то обманчивая безмятежность.
Таким она помнила его еще до Жатвы. До того, как мир превратился в арену. Мальчик из пекарни, который никогда не искал врагов и не мерил жизнь шагами по полю боя. Тот, кто рисовал закаты на клочках салфеток в обеденный перерыв и мог уснуть, не опасаясь, что сны станут реальностью.
Она смотрела на него и мучительно гадала: когда именно эта изнуряющая усталость пропитала его насквозь, став заметной даже во сне? Или это она сама разучилась видеть покой там, где теперь видела лишь временную передышку перед бурей?
Одна её рука лежала в его ладони. Тёплая. Его пальцы были расслаблены, но сжимали её крепко, на уровне инстинкта — словно он боялся, что стоит ему ослабить хватку, и она растворится в сером тумане.
Другая её рука оставалась под подушкой. На ледяной рукояти ножа.
Она не убирала её. Так и замерла: одна рука в тепле и нежности, другая — на стали.
«Настоящий или ненастоящий?» Эти слова стали их тайным шифром, якорем, за который они цеплялись, проверяя реальность на прочность. После возвращения из Капитолия она спрашивала его десятки раз. Иногда он отвечал мгновенно. Иногда долго молчал, словно мучительно собирая себя по осколкам, прежде чем произнести ответ.
Но он всегда отвечал.
А что, если наступит день, когда ответом будет тишина? Или, что еще страшнее — движение, лишенное человечности? «Не думай об этом», — приказала она себе, но мысли были сильнее.
Всего несколько часов назад он открыл ей правду. Рассказал о бомбе, заложенной в его разум, о протоколе «Омега». О тех пятнадцати минутах, когда по приказу Сноу он превратится в орудие убийства, а затем его сердце просто разорвется. И о том, что воля его в этот момент будет бессильна.
«Ты должна быть готова», — предупредил он. Она до сих пор не понимала, что это значит. Быть готовой к чему? Увидеть, как он становится монстром? Или к тому, чтобы самой стать его палачом?
Её взгляд переместился на стол. В неверном свете лампы лежал кристалл памяти — почти невесомый, прозрачный осколок прошлого. Тот самый, что она забрала из архивов.
Интервью перед их первыми Играми.
Она смотрела его вчера, запершись в этой комнате. На стене возник образ шестнадцатилетнего мальчика. Он нервничал, но старался держаться достойно. Цезарь Фликерман задал вопрос о девушке, оставшейся дома. И Пит ответил: «Она пришла сюда со мной».
Китнисс помнила, как сидела тогда, слушая его, и внутри кипела от ярости. Она была уверена: это игра. Манипуляция чувствами ради спонсорских подарков. Она ненавидела его за то, что он выставил её чувства на торги.
Теперь она знала: в ту минуту он говорил правду. Чистую, звенящую правду. И в этом заключалась самая жестокая ирония: правда оказалась куда страшнее и сложнее, чем любая игра.
Китнисс всматривалась в спящего Пита, пытаясь осознать невозможный парадокс, в котором они оказались. Тот юноша, которого она знала когда-то, был готов отдать за неё жизнь. Этот мужчина, лежащий перед ней, мог её жизни лишить. Две грани одной души. Один и тот же человек. Она не находила ответа на вопрос, как в одном сердце может уживаться столь разное, но знала: всё это — правда. Обе его ипостаси существовали одновременно, переплетаясь в неразрывный узел.
И всё же она сделала свой выбор. Остаться здесь. Быть рядом, вопреки леденящему страху. Несмотря на то, что рука под подушкой больше никогда не будет просто рукой — теперь это была последняя черта, хрупкая межа между бытием и небытием. Его и её собственным.
Почти не дыша, чтобы не потревожить его сон, Китнисс придвинулась ближе. Она осторожно опустила голову на его плечо, ощущая живое тепло сквозь тонкую ткань, и вслушалась в мерный ритм его дыхания. Спокойный. Убаюкивающий.
В голове теснились робкие надежды. Может быть, судьба их помилует. Может быть, Сноу не решится. Может быть, Аврелия совершит чудо.Может быть…
Пит вздрогнул. Сперва это было лишь мимолетное движение, словно отголосок дурного сна. Китнисс знала этот жест — она видела его сотни раз в холодных стенах их убежища. Но следом пришла новая судорога, куда более мощная. Его тело одеревенело. Напряжение возникло не плавно, а вспыхнуло мгновенно, будто в него вогнали раскаленную иглу.
Китнисс распахнула глаза. Что-то изменилось. Воздух в комнате будто наэлектризовался. Она приподнялась, заглядывая ему в лицо — от прежней безмятежности не осталось и следа. Челюсти плотно сомкнулись, на шее пугающе вздулись вены. Веки лихорадочно дрожали, но глаза оставались закрытыми.
— Пит? — позвала она, и её голос сорвался на испуганный шепот. Ответа не последовало. Его ладонь, до этого нежно сжимавшая её руку, начала давить. Медленно, с неумолимой, нарастающей силой. Стало больно.
— Пит! — повторила она, уже громче, вкладывая в его имя всё своё отчаяние. Тишина. Его дыхание сбилось, превращаясь в рваный, хриплый клекот. Складывалось ощущение, что он борется за каждый глоток воздуха — или что внутри него пробуждается некая чужеродная, хищная сущность.
Сердце Китнисс пустилось в галоп. Только не сейчас. Пожалуйста, не здесь. Но тело уже всё поняло. Инстинкты, что древнее и мудрее любых размышлений, взяли верх. Её пальцы под подушкой до боли сжали рукоять ножа. Холодную. Готовую к удару.
Пит содрогнулся вновь, на этот раз всем телом, словно через него пропустили мощный электрический разряд. И Китнисс осознала: Механизм запущен. Кошмар начался.
08:47. Жилой отсек Китнисс.
Его тело преображается. Это происходит не в одночасье, а неумолимо, подобно нарастающей приливной волне. Сначала едва уловимо, затем — всё стремительнее и яростнее.
Мышцы Пита каменеют прямо на глазах. Китнисс видит, как его плечи приподнимаются, конечности деревенеют, а пальцы скрючиваются в судороге. Всё его естество превращается в одну натянутую до предела струну, готовую вот-вот лопнуть.
Челюсти смыкаются с глухим стуком. На шее отчетливо проступают вены — темные, извилистые, пульсирующие в такт бешеному ритму сердца. Кожа мертвенно бледнеет, словно жизнь по капле уходит из его лица, оставляя лишь восковую маску.
Дыхание, еще недавно бывшее мирным, сбивается на рваный, клокочущий хрип. Так дышит загнанный зверь, тщетно пытающийся захватить ртом ускользающий воздух.
Его ладонь, всё еще сжимающая её руку, превращается в тиски. Медленно. Беспощадно. С пугающей, нечеловеческой силой. Боль прошивает её пальцы.
— Пит? — снова зовет она.
Её голос звучит приглушенно и робко. Она всё еще надеется, что это лишь затянувшийся морок, что она сможет вырвать его из лап дурного сна.
Но это не сон. Это нечто гораздо более чудовищное.
Мрак. Пит был погружен в глубокую, непроглядную бездну. Это был сон без сновидений — редкое милосердие, которое судьба даровала ему лишь на краткий миг.
А потом вспыхнуло алое. Это не был свет или цвет в привычном смысле. Это было физическое ощущение, будто чья-то невидимая рука макнула кисть в густую кровь и провела ею прямо по внутренней стороне его черепа. Кровавое марево затопило всё: обрывки мыслей, крупицы воспоминаний, саму безмятежную темноту.
Вслед за цветом пришел звук. Он не достигал ушных раковин, он рождался внутри. Пронзительный, запредельно высокий вой сирены, доступный лишь его сознанию. Звук ввинчивался в мозг, выбивая рваный ритм и превращая окружающую реальность в едва различимый шум.
Что происходит? Пит отчаянно пытался уцепиться за остатки рассудка, но мысли утекали сквозь пальцы, словно вода. Они больше не складывались в слова, не подчинялись логике.
И тогда прозвучал Голос. В нем не было человеческих интонаций. Это был немой приказ, импульс, команда, которую не требовалось осмыслять — только исполнять.
ЦЕЛЬ. Перед глазами вспыхнул образ. Китнисс. Её черты. Но она была не такой, какой он её помнил. Её лицо казалось искаженным, чуждым, враждебным. Те же темные волосы, те же серые глаза, но в них затаилось нечто зловещее и опасное. Она смотрела на него, и в этом взгляде таилась неминуемая гибель.
УГРОЗА. Это слово вспыхнуло алым пламенем, заполняя всё пространство его разума. Оно стало единственной истиной, единственным законом.
Пит попытался воззвать к остаткам своего «я»: «Это ложь. Это Китнисс. Она не враг. Она…»
Но программа не вступала в споры. Она не пыталась убедить. Она обрушилась на него, как колоссальное цунами, сметая всё на своем пути, ломая волю и не оставляя пространства для выбора.
УНИЧТОЖИТЬ. Приказ был абсолютным. Непреложным. Окончательным. И его тело начало движение.
Китнисс замирает, ловя тот самый миг, когда человеческое в нём окончательно гаснет.
Его веки распахиваются — не так, как у человека, медленно выплывающего из объятий сна, а пугающе резко, словно от щелчка невидимого тумблера. В один удар сердца мир меняется навсегда.
Она смотрит в эти глаза и понимает всё мгновенно. Это не Пит. В их остекленевшей глубине больше нет ни тени узнавания, ни капли любви, ни привычных ей вопросов или мимолетного удивления. Там нет даже человеческого страха перед безумием.
Там осталась только цель. И эта цель — она.
Пит видит перед собой цель. Она здесь. На расстоянии вытянутой руки. Слишком близко.
В его сознании гремит беспощадная директива: АТАКОВАТЬ. И плоть, предав разум, беспрекословно подчиняется.
Там, в самой глубине, где еще теплится искра его истинного «я», Пит исходит немым криком: «Нет! Это Китнисс! Она не враг! Остановись!»
Но этот вопль бессилия не достигает поверхности. Он захлебывается в багровом мареве, тонет в пронзительном вое сирены и растворяется в ледяном приказе. Его руки больше не принадлежат ему — они движутся сами по себе, движимые чужой, безжалостной волей.
Он разворачивается к ней единым, выверенным движением — пугающе плавным и точным, словно безупречно отлаженный механизм. В этом жесте нет ни капли человеческого колебания, ни тени сомнения.
Его пальцы выпускают её ладонь лишь для того, чтобы в следующее мгновение метнуться к её горлу.
Китнисс видит этот бросок и реагирует на чистых инстинктах: она резким рывком откатывается в сторону, срываясь с узкой койки. Приземление выходит жестким — локоть с глухим стуком встречается с бетонным полом, и острая, пронизывающая боль мгновенно прошивает руку до самого плеча.
Нож уже зажат в другой её руке. Она извлекла его из-под подушки машинально, еще до того, как разум успел осознать масштаб угрозы.
Он поднимается на ноги. Пит не спешит — в спешке нет никакой нужды. Жертва заперта в тесном пространстве, до двери слишком далеко. Бежать из этой ловушки некуда.
В недрах собственного сознания Пит ведет отчаянную борьбу.
Он сражается не с самой директивой — противостоять ей напрямую было бы всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Она слишком могущественна, её воля абсолютна и беспощадна.
Он борется за время.
Каждая секунда превращается в крошечный плацдарм, в микроскопическую трещину между приказом и его исполнением. Пит ищет этот невидимый зазор, ту узкую щель, где еще теплится его власть.
Программа чеканит: ШАГ ВПЕРЁД. Тело послушно подчиняется, но Пит — там, в глубине — бросает все силы на то, чтобы замедлить это движение хоть на долю миллисекунды, сократить его на полвершка.
«Не дотянись. Не попади. Подари ей еще одну секунду жизни».
В итоге шаг выходит чуть короче, а движение — на едва уловимую долю медленнее, чем могло бы быть. Этого слишком мало, чтобы полностью прекратить атаку, но вполне достаточно, чтобы дать Китнисс призрачный шанс на спасение.
Китнисс прижалась к стене, выставив перед собой нож. Дыхание сбилось, а сердце колотилось так неистово, что его гулкий ритм заполнял всё сознание. Она не сводила глаз с Пита — человека, который всего несколько часов назад мирно засыпал рядом с ней, сжимая её ладонь и шепча предостережение: «Будь готова».
Теперь он медленно наступал, протягивая к ней руки, а его взгляд был пуст и безжизненен. Но в его поведении было что-то странное. Китнисс помнила как спасали Пита из Капитолия: тогда, охваченный безумием «перековки», он действовал молниеносно и яростно. Сейчас же его движения казались рваными, а походка — неверной, будто невидимый кукловод дергал за спутавшиеся нити.
Складывалось впечатление, что глубоко внутри он – снова – ведет отчаянную борьбу с самим собой.
— Пит, — позвала она. Её голос, охрипший от напряжения, сорвался. — Это я. Китнисс.
Он не издал ни звука, лишь сделал еще один шаг к ней. Китнисс крепче сжала рукоять ножа, собирая волю в кулак. Он сам просил меня об этом. Он дал мне право выбора. Мгновенная смерть — или пятнадцать минут агонии в теле зверя.
Но она не могла. Не сейчас. Не так беспощадно. Не в тот момент, когда еще оставалась призрачная надежда.
— Настоящий или ненастоящий? — выдохнула она.
Эта фраза была их тайным паролем, якорем, удерживающим реальность. Она произносила её сотни раз, вытаскивая его из бездны. Пожалуйста, услышь меня. Отзовись.
Пит замер.
Всего на секунду, на середине шага. Всё его тело мелко дрожало, словно струна, натянутая до предела. Челюсти сомкнулись с пугающей силой, а вены на шее бешено пульсировали, выдавая внутреннюю бурю.
Но он — остановился.
Пит слышит её. Сквозь багровый туман и вой сирен пробиваются слова. Её голос. Настоящий или ненастоящий?
Программа яростно пытается подавить этот звук, превратить его в бессмысленный шум или досадную помеху. Но эта фраза — не просто набор звуков. Она — якорь, выкованный в ходе мучительных сеансов с Аврелией, когда он по крупицам учился отделять истину от навязанного бреда. Это связь с тем человеком, которым он был когда-то.
Кровавая волна, несущая его к пропасти, не исчезает, но на мгновение теряет свою сокрушительную силу. В монолитной стене безумия появляется трещина. Едва заметный просвет.
Внутри него теперь снова звучат два голоса, две грани одной души: Пит, прежний мальчик из пекарни, и Уик — тот, кто выковался в застенках Капитолия. Доктор Аврелия называла это «диссоциативной адаптацией» — защитным механизмом израненной психики, разделившейся на части, чтобы не рассыпаться в прах. Она совершила чудо: научила эти части не враждовать, а вести диалог. И сейчас оба они, плечом к плечу, удерживали края той самой трещины, которую пробила Китнисс.
Пит: Это Китнисс. Она не враг. Она — жизнь.
Уик: Программа твердит иное. Но она не совершенна — хайджекинг не был доведен до конца, они не успели выжечь нас полностью.
Пит: Значит, у нас есть шанс. Есть пространство для маневра.
На краткий миг сквозь алым подернутое зрение он видит её настоящее лицо. Китнисс — испуганная, прижатая к стене, с ножом в дрожащей руке. Она боится. И этот страх, вызванный им самим, прошивает его сознание ясной и невыносимой болью. Это я делаю с ней. Я — источник её кошмара.
Программа наносит новый удар, оглушая командами: ЦЕЛЬ. УГРОЗА. УНИЧТОЖИТЬ.
Но брешь в его разуме не затягивается. Уроки Аврелии стали картой в его сознании: он находит крошечные островки среди океана ярости. Пит и Уик сливаются в едином порыве, произнося одну общую мысль: Мы не властны над телом. Но мы можем заставить его замедлиться.
Задержать замах на долю секунды. Сократить шаг на дюйм. Замедлить удар сердца. Этого должно — обязано — хватить.
Программа наносит удар образами. В сознании вспыхивают не туманные абстракции, а предельно отчетливые, осязаемые картины — воспоминания, которые слишком похожи на правду.
Ложное видение: Китнисс на арене первых Игр. Она целится в него из лука, ее взгляд скован ледяным безразличием, а лицо превратилось в бесстрастную маску. Тетива натянута до предела, наконечник стрелы смотрит точно ему в сердце. Она жаждет его смерти. Она всегда этого хотела.
Картинка пугающе яркая, выверенная до мельчайших деталей. Пит видит ее так ясно, что ощущает под ребрами острый, как лезвие ножа, страх. Программа вкрадчиво нашептывает: «Это истина. Ты помнишь. Она предала тебя тогда и не колеблясь предаст сейчас».
Но в этом идеальном кошмаре обнаруживается изъян.
Пит: Я помню это иначе. Она целилась не в меня. Она метила в табличку на стыке экранов зала для спонсоров.
Уик: Ты уверен? Капитолийская проекция выглядит слишком безупречно.
Пит: Аврелия предупреждала — хайджекинг не в силах стереть прошлое без остатка. Он лишь отравляет его. Берет живой миг и подменяет суть. Искажает чувства. Переписывает контекст.
Он отчаянно цепляется за эту мысль, за то единственное оружие, которое вложила в его руки доктор Аврелия.
Пит: Эта сцена ложна. В тот момент я не знал страха. Я верил ей. Я верил, что она попадет.
Кровавая волна вновь обрушивается на него, пытаясь раздавить, стереть, захлестнуть эти крупицы правды. Но Пит стоит насмерть, и Уик, его суровое второе «я», держится вместе с ним.
Программа меняет тактику, нанося удар по самому сокровенному.
Перед глазами всплывает подлинное воспоминание: пещера на первых Играх. Он лежит во тьме, весь израненный после атаки обезьян, а она сидит рядом, бережно кормя его ягодами. Ее руки дарят тепло, в каждом движении сквозит осторожность. Китнисс могла уйти, спастись, бросив его на произвол судьбы, но она осталась.
Это было правдой. Пит помнит всё до мелочей: пульсирующую боль в ноге, сладкий вкус ягод и ее лицо, склонившееся над ним в сумраке.
Однако программа начинает методично отравлять этот миг. Безмолвный шепот вкрадчиво внушает: «Она осталась лишь потому, что ты был ей выгоден. Капитолий следил за каждым шагом, спонсоры ждали шоу. Это была лишь игра. Тонкая манипуляция. Ты был не более чем инструментом».
И образ искажается. Те же руки, те же черты, но выражение лица становится иным — расчетливым и ледяным. Она не боится потерять его; она просто использует его ресурс.
Пит: Нет! Это ложь!
Уик: Выглядит подозрительно убедительно.
Пит: Но это неправильно. Я помню ее лицо. Не то, что транслировали экраны для всей Панема, а то, каким оно было, когда она верила, что за нами никто не следит. В ее глазах был подлинный страх. За меня. Не за рейтинги — за мою жизнь.
Уик: Ты уверен? А вдруг программа наконец открывает тебе глаза на истину?
Пит: Нет, потому что Аврелия научила меня различать их. Она говорила: «Настоящие воспоминания многослойны. В них всегда есть лишние, бессмысленные для сюжета детали. Ложь же — слишком выглажена, слишком безупречна в своей простоте».
Он лихорадочно ищет эти слои и находит их. Запах сырого камня и влажной земли. Монотонный, убаюкивающий шум дождя за пределами пещеры. Ее прерывистое, испуганное дыхание. И главное — она пела. Тихо, едва слышно. Ту самую песню, которую он знал, потому что она пела ее умирающей Руте.
Пит: Это было по-настоящему. Программа не знает этих мелочей, потому что их не зафиксировали камеры. Их не было в эфире.
Багровое марево дрогнуло и отступило. Совсем немного, но этого хватило, чтобы вдохнуть.
Доктор Аврелия когда-то развернула перед ним карту его собственного разума. Это была сложная трехмерная проекция, расцвеченная коварными красками: багровые звезды обозначали триггеры, вживленные при хайджекинге; алые пятна — отравленные, искаженные воспоминания. И среди этого пожара теплились редкие лазурные островки — то, что уцелело, до чего не дотянулись хирурги Капитолия.
«Ваша задача — научиться обходить мины, а не подрываться на них», — наставляла она спокойным, ровным голосом.
И теперь Пит пробирался по этой карте. Он шел сквозь красную мглу, почти вслепую, ведомый лишь памятью и волей. Он нащупывал ту самую тропинку между смертоносными ловушками. Узкую, едва приметную, но существующую вопреки всему.
Уик: Программа превосходит нас. Она захватила власть над телом.Пит: Это так. Но здесь, в глубине, её власть не абсолютна. В тех отчетах значилось «девяносто четыре процента». Оставшиеся шесть — это мы. И этого хватит.Уик: Хватит для чего?Пит: Чтобы сковать движения. Чтобы подарить ей шанс на спасение.
Программа чеканит неумолимый приказ: АТАКОВАТЬ ЦЕЛЬ. Плоть подчиняется безропотно. Ноги мерно шагают вперед, руки вскидываются для сокрушительного броска.
Но Пит — там, в потаенных глубинах своего сознания — из последних сил цепляется за лазурные островки. За те призрачные шесть процентов, что всё еще принадлежат ему.
В памяти всплывают наставления Аврелии: «Вы бессильны перед самим импульсом, но в вашей власти лишить его стремительности. Между командой и её исполнением лежат миллисекунды. Сделайте их своей территорией».
И он пробует.
Программа велит: ШАГ. Тело послушно подается вперед, но движение выходит укороченным, вязким, словно невидимые путы тянут его назад, не давая набрать инерцию.
Программа диктует: ДОТЯНИСЬ. Рука устремляется к цели, но замирает в пустоте, застывая в воздухе на краткий миг раньше, чем того требует расчет системы.
Пит: Я не в силах прервать этот танец. Но я могу замедлить его ритм.Уик: На какой срок?Пит: На считаные секунды. На один-единственный удар сердца. Этого должно быть достаточно.Уик: Достаточно для чего?Пит: Для неё. Чтобы она успела всё понять.
Нейтрализатор.
Инъектор спрятан в кармане куртки. Бити вручил его всего несколько дней назад, сопроводив сухим напутствием: «На крайний случай». Пит ясно помнит тот момент — программа бессильна перед этим воспоминанием, ведь оно слишком свежее, периферийное, возникшее за пределами капитолийских лабораторий.
Если только Китнисс доберется до него. Если успеет. Если поймет его немой знак.
Программа не подозревает о существовании инъектора. Она и не может знать — эта встреча произошла уже после побега, после того, как в его сознание вживили враждебный код. В этом их преимущество. Крошечное, зыбкое, но оно у них есть.
Пит лишен голоса — его связки в распоряжении системы. Он не властен над своим телом — его мышцы подчинены чужой воле. Но он всё еще может указать направление.
Следующая директива: ПРИБЛИЗИТЬСЯ К ЦЕЛИ. Тело начинает разворот, послушно делая шаг.
Но Пит — там, в глубине — вносит свою крохотную поправку. Всего один градус, всего полшага в сторону. Лишь для того, чтобы карман куртки оказался в поле её зрения, стал ближе к её рукам.
Для программы это лишь ничтожная погрешность, статистический шум, не заслуживающий внимания. Но для Китнисс эта деталь может стать решающей.
Пит: Пойми... Пожалуйста, умоляю, пойми.Уик: Она справится. Она всегда находит выход.Пит: Должна. Ведь это — последнее, что я могу для неё сделать.
Багровое марево обрушилось с новой силой. Программа не знала усталости и не ведала пощады. Фраза Китнисс подарила им лишь краткий миг передышки — не более того. Трещина в сознании еще зияла, но ядовитая волна уже вновь пошла на штурм.
ЦЕЛЬ. УГРОЗА. УНИЧТОЖИТЬ.
Команды были предельно простыми и сокрушительными. Они били по самым древним, первобытным инстинктам выживания.
Но Пит не сдавался. И Уик стоял плечом к плечу с ним. Два голоса, два сознания — они мертвой хваткой вцепились в лазурные островки на ментальной карте Аврелии.
Пит: Нам не одолеть её.
Уик: Знаю.
Пит: Но мы можем продержаться. Еще несколько секунд. Этого будет достаточно.
Уик: Достаточно для неё.
Пит: Достаточно для нас.
В этом и заключался просчет Капитолия. Программа была настроена на подавление Пита Мелларка, но она не учла присутствие его второй субличности. Аврелия совершила невозможное: она научила их сотрудничать, превратив расколотую личность в слаженный союз.
Кровавый прилив захлестнул их с головой, но они продолжали бороться. За свои крохотные шесть процентов свободы. За каждую отвоеванную миллисекунду.
За нее.
За Китнисс, которая в этот самый миг делала свой самый страшный шаг вперед — навстречу монстру, навстречу тому, кого любила всем сердцем.
08:48. Комната Китнисс.
Он замер. Её вопрос — «настоящий или ненастоящий?» — подействовал подобно невидимому гарпуну, внезапно пронзившему его насквозь и пригвоздившему к месту.
Но это милосердное оцепенение длилось лишь мгновение, от силы два. Затем его тело вновь пришло в движение — рваное, натужное, словно оживал заржавевший механизм, который кто-то с силой пытался провернуть.
Китнисс не сводила с него глаз, впиваясь в каждое его движение, подмечая малейшую деталь. Что-то было не так. Совсем не так, как в те страшные дни после его возвращения из Капитолия.
Каждый его шаг к ней казался коротким и вымученным, будто чьи-то невидимые руки тянули его назад за плечи. Пальцы сжимались в воздухе, не достигая цели, движения были лишены прежней плавности. Пит напоминал марионетку в руках неумелого кукловода, у которого запутались нити. Он словно пробирался сквозь толщу воды, преодолевая колоссальное сопротивление.
Он боролся. Озарение вспыхнуло в её сознании резким, ослепительным светом. Пит сражался — не с ней, а с самим собой, с той чудовищной программой, что пыталась поработить его плоть.
И в этот миг она заметила: он разворачивается. Странно, наперекор логике атаки, не прямо на неё, а чуть в сторону. Словно подставляя...
Куртку. Она всё еще висела на спинке стула всего в паре шагов от кровати. Тяжесть в правом кармане была видна невооруженным глазом.
Китнисс мгновенно воскресила в памяти их разговор. Всего несколько часов назад Пит сидел здесь же, шепча так тихо, чтобы их не подслушали стены Тринадцатого: «У меня есть план. На самый крайний случай».
Нейтрализатор. Подарок Бити. «Он отключит тебя на двадцать минут. Полностью. Ритм сердца упадет до восьми ударов. Ты будешь выглядеть мертвым для любого, кто посмотрит».
Инъектор. Там, в кармане. Она взглянула в лицо Пита — в глаза, залитые пустотой, в которых не осталось ничего, кроме директивы уничтожать. Но его тело продолжало медленно поворачиваться, словно указывая ей направление, выставляя карман куртки напоказ.
Он говорил с ней без слов. Он подавал ей единственный возможный знак.
Китнисс всё поняла. Цена этого спасения была безумна: чтобы достать инъектор, ей нужно было самой шагнуть в объятия человека, чьи руки тянулись к её горлу. Человека, чьи пальцы уже оставили багровые следы на её коже.
Она крепче сжимает рукоять ножа, лихорадочно взвешивая два пути.
Первый вариант: Выжидать. Замереть у стены, выставив перед собой холодную сталь, и уйти в глухую оборону. Дождаться, когда он приблизится на расстояние броска, и ударить — молниеносно, расчетливо. Не насмерть, лишь чтобы лишить его возможности двигаться. Но в этом крылась смертельная ловушка: он был несоизмеримо сильнее. Если его пальцы сомкнутся на её шее, нож станет бесполезен. Она успеет нанести рану, но успеет ли он разжать хватку до того, как в её глазах померкнет свет?
Или же сделать шаг навстречу. Самой сократить дистанцию, подойти вплотную к этому живому орудию убийства и добраться до заветного кармана. Вырвать инъектор сейчас, пока Пит еще сдерживает внутреннего демона, пока его жесты скованы невидимыми цепями его собственной воли. Проблема была очевидна: это означало добровольно шагнуть в пасть зверя. Войти в зону досягаемости его рук. Поставить на карту абсолютно всё.
Китнисс всматривалась в его лицо — лицо, которое она знала наизусть, изучив каждый миллиметр за долгие месяцы кошмаров и редких минут покоя. Она помнила каждый след, оставленный войной: тонкий шрам над бровью от удара камнем на арене, отметину на скуле от разлетевшегося стекла в Тринадцатом. Она знала, как разглаживаются его черты во сне. Знала его редкую, но искреннюю улыбку. Знала его страх, который он так умело прятал от мира.
Сейчас перед ней была лишь чужая, бездушная маска. Лицо того, кто был запрограммирован стать её палачом.
Но его тело продолжало неестественно крениться, подставляя ей карман куртки. Он всё еще двигался в замедленной съемке, буквально вырывая у судьбы секунды для неё.
Он всё еще был там, запертый в собственном разуме. Он сражался. И это осознание перечеркнуло все сомнения.
Китнисс разжимает пальцы. Нож с резким, дребезжащим звоном падает на бетонный пол, и этот звук кажется оглушительным в гробовой тишине комнаты.
Пит — или та бездушная сила, что сейчас распоряжается его плотью, — даже не вздрагивает. Устранение оружия не входит в его алгоритм. Цель осталась прежней. Важна только она.
Китнисс делает решительный шаг навстречу. Он зеркально шагает к ней. Расстояние между ними стремительно тает.
Два метра. Полтора. Метр.
Теперь она видит всё с пугающей отчетливостью: как пульсируют вены на его шее, как каменеют мышцы плеч, как судорожно сжимаются и разжимаются его пальцы, предвкушая захват. Она слышит его дыхание — тяжелое, рваное, напоминающее хрип загнанного зверя.
«Не думай. Действуй».
Его ладонь стремительно выбрасывается вперед, целясь в её горло. Китнисс реагирует быстрее — но её целью является не защита. Она ныряет рукой в складки его куртки, к заветному карману.
Пальцы мгновенно нащупывают ледяной металл. Инъектор. Тонкий холодный цилиндр с заветной кнопкой на торце.
И в то же мгновение его пальцы находят её шею. Смыкаются. Впиваются в кожу.
Боль была не такой, как она себе представляла. Не резкая вспышка, а тупое, сокрушительное давление, которое расползалось по гортани и тяжелым гулом отдавалось в висках. Кислород исчез. Легкие обожгло огнем, а мир вокруг начал стремительно сжиматься, угасая по краям в наступающей темноте.
Но инъектор оставался в её руке — холодный, весомый, неоспоримо реальный.
Китнисс вскинула его, целясь в шею Пита. Рука предательски дрожала — не от ужаса, а от удушья, высасывающего силы. Зрение подвело, превратившись в мутное пятно, и она действовала вслепую, подчиняясь лишь осязанию.
Нащупав уязвимое место под челюстью, там, где под кожей билась сонная артерия — именно туда, куда указывал Бити, — она с силой вдавила устройство. Щелчок прозвучал в тишине комнаты подобно выстрелу.
Пальцы на её горле в последнем судорожном спазме сжались еще крепче. Перед глазами Китнисс поплыли черные круги, в ушах зазвенело, а сознание начало ускользать. «Слишком поздно, — промелькнула обреченная мысль. — Не успела...»
Но в следующее мгновение хватка ослабла.
Медленно, почти неохотно, его пальцы начали разжиматься, словно невидимый механизм внутри него сопротивлялся до последнего вздоха, но всё же потерпел поражение.
Пит начал падать. Не рухнул замертво, а мягко осел, будто засыпая на ходу: колени подогнулись, тело обмякло, а голова бессильно склонилась на грудь.
Китнисс рухнула вслед за ним. Ноги больше не держали её, и она опустилась на колени рядом, жадно, до боли хватая ртом воздух. Каждый вдох обжигал израненное горло, как наждачная бумага, а каждый выдох приносил мучительное облегчение.
Она кашляла — долго, надрывно, до слез в глазах, пока пелена окончательно не спала и мир снова не обрел четкие очертания.
Пит лежал на бетонном полу, растянувшись на боку: одна рука безжизненно покоилась под головой, другая была отброшена вперед. Его веки сомкнулись, а лицо обрело пугающее умиротворение — точно таким же оно было всего несколько минут назад, когда он мирно спал, не подозревая о пробуждении внутреннего демона.
Китнисс смотрела на него, всё еще судорожно сжимая собственное горло. Под подушечками пальцев уже проступала припухлость — багровая метка его железной хватки. Было больно, но эта боль приносила странное облегчение.
Она дышала. Она была жива. Они оба были живы.
Но он оставался неподвижен.
Превозмогая слабость, Китнисс склонилась над ним. Она прижала пальцы к его шее, в то самое место под челюстью, куда мгновение назад вонзилась игла инъектора. Она лихорадочно искала пульс.
Пустота.
Паника, острая и холодная, словно осколок льда, вонзилась ей в грудь. «Нет. Только не это. Бити обещал двадцать минут искусственной комы. Не смерть. Всего лишь нейтрализатор».
Она сместила пальцы чуть ниже, впиваясь в кожу более точно и сильно, заклиная его сердце отозваться.
И наконец ощутила.
Глухой, едва уловимый толчок. Слабый, почти призрачный. Один удар. Затем — мучительно долгая, бесконечная пауза. И следом — еще один.
Восемь ударов в минуту. Всё именно так, как предсказывал Бити. Он был жив.
Китнисс бессильно опустилась на пол рядом с ним, прижавшись спиной к холодному бетону. Ноги больше не держат, а каждый вдох отдается в израненном горле саднящей болью. Она не сводит глаз с Пита: он лежит неподвижно, пугающе напоминая мертвеца, но она знает — где-то в самой глубине его истерзанного разума всё еще теплится жизнь.
Она прокручивает в голове последние минуты. Ощущение его пальцев на своей шее. Яростное желание программы уничтожить её. Свой собственный шаг навстречу опасности, сделанный вопреки здравому смыслу.
«Я была на волосок от смерти.Он почти убил меня.И всё же я подошла к нему сама».
Почему? Потому что увидела его внутреннюю борьбу? Потому что до последнего верила, что он там, в темноте своего безумия, пытается подать ей знак? Или просто потому, что не смогла бы жить с собой, если бы осталась стоять у стены с ножом, наблюдая, как он окончательно превращается в чудовище?
У неё нет ответов. Есть только свершившийся факт: она выбрала сближение вместо обороны. Шагнула в пасть зверя, чтобы спасти человека. И благодаря этому безумному выбору они оба еще дышат. Пока что.
Китнисс касается шеи, чувствуя, как кожа под пальцами становится горячей и припухлой. Скоро здесь расцветут уродливые синяки — наглядные свидетельства его хватки. Она будет носить их как напоминание о том, что настоящая война не ограничивается линией фронта. Что враг может скрываться в сердце того, кто тебе дороже всех. И что порой нужно обнять монстра, чтобы вернуть того, кого любишь.
Она закрывает глаза и откидывает голову на стену, вслушиваясь в установившуюся тишину: гул вентиляции, далекое эхо шагов в коридорах Тринадцатого, свое собственное дыхание... и его. Едва уловимое, редкое, но существующее.
Бити обещал двадцать минут забвения. Скоро Пит очнется. И она не знает, кто именно посмотрит на неё, когда он разомкнет веки.
08:49. Последние мгновения ускользающего сознания.
Холод.
Он настиг его мгновенно, словно резкий прыжок в полынью. Казалось, кто-то пустил по венам жидкий азот, превращая кровь в лед. Пит физически ощущал, как нейтрализатор захватывает его тело: от точки укола холод стремительно метнулся вверх к основанию черепа, обрушился вниз к самому сердцу и хлынул по артериям, достигая кончиков пальцев. Это была безмолвная волна, гасившая любую искру жизни на своем пути.
В памяти всплыл голос Бити: «Двадцать минут абсолютного покоя. Для любого стороннего наблюдателя ты будешь мертв».
Лишь теперь, проваливаясь в небытие, Пит осознал истинный смысл этих слов. Со стороны это выглядело как смерть. Но изнутри, из самого эпицентра замерзающего разума, всё ощущалось совершенно иначе.
Программа все еще не сложила оружие. Алое марево, взявшее власть над его плотью, не рассеялось. Оно продолжает яростно толкать его вперед, требуя завершить начатое, довести приказ до конца.
УНИЧТОЖИТЬ ЦЕЛЬ.
Однако тело больше не подчиняется. Нейтрализатор оказался стремительнее системы. Холоднее. Абсолютнее.
Пит чувствует, как подкашиваются ноги — сначала правая, за ней левая, словно кто-то невидимым клинком перерезал удерживающие их нити. Колени сгибаются вопреки воле, и гравитация безжалостно влечет его к земле.
Руки наливаются свинцовой тяжестью. Те самые пальцы, что секунду назад душили Китнисс, начинают разжиматься. Медленно, с мучительной неохотой. Программа отчаянно сопротивляется до последнего дюйма, но терпит сокрушительное поражение.
Ритм сердца неумолимо затихает. 80 ударов в минуту — привычный бег жизни, лишь слегка подстегнутый ядом хайджекинга. 60 — движение замедляется. 40 — пульс становится пугающе редким. 20 — жизнь едва теплится.
Пит отчетливо ощущает каждое сокращение мышцы. Тяжелое. Глухое. Отдаленное. Словно затихающее эхо в огромной пустой зале.
Зрение угасало не сразу — оно размывалось постепенно, слой за слоем, словно невидимый суфлер медленно опускал тяжелый бархатный занавес.
Но пока пелена окончательно не скрыла мир, Пит не сводил с нее глаз. С Китнисс.
Она надрывно кашляла, жадно ловя ртом воздух. Ее голова была запрокинута, а ладони судорожно обхватывали шею. На бледной коже уже проступали багровые отметины — отчетливые, пугающе четкие следы его собственных пальцев.
Его клеймо.
Программа предпринимала последнюю попытку отравить реальность, подменяя ее ложью: она рисовала образ врага, опасной цели, которую следовало стереть с лица земли. Но Пит из последних сил цеплялся за истину. За те лазурные островки на карте Аврелии. За те бесценные шесть процентов души, что все еще принадлежали ему.
Перед ним был не враг.
Это была Китнисс. Та, которую он любил с самого детства. Та, что не бросила его в холодной пещере, когда могла спастись сама. Та, что только что вырвала его из когтей безумия, добровольно шагнув в объятия чудовища.
И он только что едва не лишил её жизни.
В этой памяти — и его величайшее проклятие, и его единственное искупление. Он помнит абсолютно всё. Это не обрывки чужого рассказа, услышанного в беспамятстве, и не туманный кошмар, детали которого тают с рассветом. В его сознании запечатлелась каждая секунда: от того мгновения, когда багровая волна захлестнула разум, до той минуты, когда ледяное дыхание нейтрализатора начало гасить его чувства.
Он помнит, как плоть восстала против духа, двигаясь наперекор воле. Как собственные руки, ставшие чужими, тянулись к её шее; как пальцы смыкались — методично, выверенно, с убийственной точностью.
Он помнит отчаянную попытку сопротивления. Как Пит и Уик, объединив усилия, сражались за каждую миллисекунду, пытаясь сковать движения, вырвать у судьбы хотя бы призрачный шанс на её спасение. И он помнит, сколь ничтожно мало этого было.
В памяти навечно выжжено прикосновение к её горлу: живое тепло её кожи, её хрупкость. Он чувствовал биение её пульса под своими ладонями — частый, загнанный ритм, который становился всё слабее и реже под его натиском.
Это ощущение останется с ним навсегда.
Хайджекинг поглотил его разум на девяносто четыре процента, но оставил те самые шесть. Этого оказалось достаточно, чтобы сохранить осознанность, но слишком мало, чтобы обрести власть над собой. Это был худший из всех возможных миров: мир свидетеля собственного злодеяния.
Пит оседает на пол, словно марионетка, которой разом перерезали все нити. Сначала бетона коснулись колени, затем — плечо, и наконец голова бессильно склонилась набок.
Холод бетона прижался к его щеке.
Последним, что удержал его угасающий взор, было её лицо. Совсем близко. Китнисс склонилась над ним, содрогаясь от кашля и пытаясь что-то произнести. Её губы шевелились, выстраивая слова, но до него не долетало ни звука.
Тишина наступила первой, поглотив мир.
Следом начало меркнуть зрение: края реальности затянуло чернотой, а всё видимое пространство сжалось в одну-единственную крошечную точку.
В гаснущем сознании всплыл голос Бити: «Восемь ударов в минуту. Этого хватит, чтобы не переступить черту, но слишком мало, чтобы считаться живым. Двадцать минут в этом пограничье. А затем, если удача будет на твоей стороне, ты вернешься».
Если удача будет на его стороне.
Последняя мысль, вспыхнувшая перед тем, как сознание окончательно поглотила тьма, не была ни страхом, ни паникой. Это было облегчение.
Я не убил её.
Огромное, всепоглощающее чувство облегчения затопило его разум. Он пытался — программа принудила его к этому, выжигая всё человеческое, — но он не довел задуманное до конца. Она здесь, она рядом; пусть надрывно кашляет, но дышит, и её сердце продолжает свой мерный бег. Синяки сойдут, голос со временем окрепнет. Она будет жить.
Но я пытался.
Вторая мысль оказалась куда тяжелее первой. Она несла в себе беспощадную правду: он помнит каждое мгновение. У него не получится спрятаться за удобным «меня использовали вслепую» или «это был не я, а заложенный код». Это были его собственные руки. Его пальцы. Его сила, обращенная против неё. Программа лишь отдавала приказы, но исполнителем был он сам.
И теперь ему придется с этим жить — если он очнется, если этих двадцати минут окажется достаточно и изношенное сердце не замолкнет навсегда. Ему суждено нести в себе память о том, как его ладони смыкались на её горле, стремясь оборвать жизнь той, кто была для него всем миром.
Теперь тьма стала абсолютной. Ни единого звука, ни проблеска света, ни единого телесного ощущения — лишь бескрайнее ничто.
Пульс замер на отметке восемь ударов в минуту. Дыхание превратилось в едва уловимое колебание воздуха, а тепло постепенно покидало плоть. Для любого, кто посмотрел бы на него со стороны, Пит Мелларк был мертв.
Однако где-то в самой сокровенной глубине этого безмолвия, в сумерках, которые еще не стали окончательным небытием, теплилась искра сознания — крошечная, отчаянно упрямая. Пит и Уик — оба они были там, в этой пустоте, сжимая в ладонях нить жизни, ставшую тоньше волоса.
У них не осталось сил для мыслей или планов. Было лишь само существование. Ожидание во тьме.
Двадцать минут — это тысяча двести секунд, и каждая из них равнялась вечности. Каждая была риском, что сердце окончательно позабудет свой ритм, а легкие — свое предназначение. Риском того, что, когда лед наконец отступит, возвращаться будет уже некому.
Но они намерены вернуться. Оба. С грузом памяти о содеянном, с образом багровых следов на её шее, которые станут вечным немым укором. С неизбежным выбором: научиться жить с этим или позволить себе сломаться.
И Пит выбирает жизнь.
Даже здесь, в преддверии смерти, на грани исчезновения, он выбирает возвращение — к ней, к реальности, к войне, в которой еще не поставлена точка. К ответственности за то, что совершили его руки.
Тьма сгущается, сдавливая сознание, и искра становится всё меньше, всё призрачнее. Но она не гаснет. Еще нет.
08:49–09:11. Комната → Коридор → Медблок.
Помощь прибыла стремительно: в дверном проеме показались фигуры в белом, грохот носилок на колесиках, стерильный блеск латексных перчаток. Голоса звучали отрывисто, с той профессиональной холодностью, что не терпит лишних эмоций.
— Что произошло?
Китнисс попыталась ответить, но слова застревали в гортани, которая всё еще хранила память о смертельной хватке.
— Он... напал... инъектор... упал... Фраз было слишком мало, кислорода — еще меньше.
Один из медиков опустился подле Пита, прижимая пальцы к его шее и одновременно запуская секундомер.
— Пульс отсутствует. Температура критически падает. Подготовить реанимацию...
— Нейтрализатор, — из последних сил выдохнула Китнисс. — Бити дал ему... двадцать минут.
Врач на мгновение замер, впиваясь в неё взглядом. Тревога в его глазах сменилась сухим расчетом:
— Тогда немедленно в медблок. Подключить мониторы. Если это действительно нейтрализатор, он придет в себя. Если нет...
Он не договорил, но финал фразы повис в воздухе тяжелым свинцом.
Пита переложили на носилки — бережно, но с отточенной быстротой. Китнисс поднялась и последовала за ними на ватных, непослушных ногах; от нехватки воздуха перед глазами плыли цветные пятна.
Коридор превратился в бесконечный туннель: стерильно-белые стены, слепящие лампы, грохот колес о бетонный пол, бьющий по натянутым нервам.
Медблок. Двери распахнулись, и чья-то рука преградила ей путь у самого порога.
— Вам внутрь нельзя...
— Я буду ждать здесь.
В её голосе прозвучало нечто такое, что не оставляло пространства для возражений. Медик скользнул взглядом по её шее — по багровым следам, которые на глазах наливались темной синевой, — и молча кивнул.
Коридор медицинского блока. Китнисс опускается на пол прямо у стены, подтянув колени к груди и прижавшись спиной к бездушному холодному бетону. Резкий, стерильный запах антисептика, кажется, пропитывает всё вокруг, въедаясь в саму кожу.
Настенные часы бесстрастно отсчитывают время: 08:52. С момента инъекции прошло всего три минуты. Осталось семнадцать.
Тяжелая дверь распахивается, и в коридор стремительно входит Аврелия. На ней нет привычного халата, волосы растрепаны — похоже, её подняли с постели в экстренном порядке.
— Китнисс! Что случилось?
Китнисс делает попытку заговорить, но голос вновь предательски подводит, рассыпаясь хрипом. Аврелия бросает взгляд на её шею и понимает всё без лишних объяснений.
— Молчи. Не трать силы. Напиши.
Она протягивает планшет. Китнисс, чьи пальцы всё еще мелко дрожат, выводит короткие строки: «Протокол активирован. Он напал. Вколола нейтрализатор. Подарок Бити. Двадцать минут».
Аврелия пробегает глазами по тексту, и её лицо мгновенно каменеет.
— Я не чувствую пульса. Но если это действительно разработка Бити... Сколько времени прошло?
Китнисс переводит взгляд на циферблат: 08:54. «Пять минут», — пишет она.
— Хорошо. Пятнадцать осталось. Он должен прийти в себя. Обязан.
Аврелия исчезает за дверью палаты. Китнисс вновь остается наедине со временем, не сводя глаз с часов. Секундная стрелка движется мучительно долго, словно само время загустело и превратилось в вязкую смолу.
Дверь вновь распахнулась, явив Аврелию с планшетом в руках. Лицо врача оставалось бесстрастным, но в глазах читалось предельное напряжение.
— Сердце бьется. Едва ощутимо — всего восемь ударов в минуту. Дыхание поверхностное, температура тела опустилась до тридцати четырех градусов.
Она перевела взгляд на Китнисс, словно вынося предварительный вердикт:
— Все показатели в точности соответствуют действию нейтрализатора. Если расчеты Бити верны, Пит должен прийти в себя через... — Она сверилась с часами: 09:02. — Через семь минут. Плюс-минус.
— А если он... ошибся? — прохрипела Китнисс, и каждое слово давалось ей с великим трудом.
Аврелия помедлила, выбирая между утешением и правдой, и выбрала последнюю:
— Тогда он придет в себя либо раньше, либо позже. Либо не очнется вовсе.
Это была суровая честность врача, не желающего убаюкивать ложными надеждами. Аврелия развернулась и скрылась в палате.
Часы показывали 09:03.
Китнисс рывком поднимается на ноги. Ожидание в неподвижности стало пыткой, которую она больше не в силах выносить.
Операционная встречает её стерильной теснотой и приглушенным сиянием ламп. Пит лежит на столе, опутанный сетью проводов, ведущих к мониторам. На экране замерла почти безупречно ровная линия, лишь изредка прерываемая робкими всплесками: раз в семь секунд монитор фиксирует одинокий пик. Сердце всё еще бьется, но жизнь в нем теплится на самом пределе.
Китнисс подходит ближе и берет его за руку — безжизненную, холодную, словно вылепленную из воска.
Аврелия, замершая у другого монитора, не препятствует ей. Она лишь тихо произносит, не оборачиваясь:
— Три минуты до истечения срока.
Китнисс не сводит глаз с экрана, гипнотизируя тонкую линию, которая пока упрямо отказывается возвращаться к ритму жизни.
Китнисс начинает говорить. Не из веры в то, что её голос способен пробиться сквозь пелену его беспамятства, а просто потому, что тишина становится невыносимой.
— Ты обещал, — шепчет она, и этот хрип дается ей ценой нечеловеческих усилий. — Ты говорил, что у тебя есть план. Ты клялся, что нейтрализатор сработает.
Её голос срывается, а каждое слово оставляет в обожженном горле вкус пепла и огня.
— Ты не имеешь права... не сейчас. Не после всего, что мы прошли.
Линия на мониторе остается равнодушной и прямой. Часы: 09:08.
Ничего не меняется.
Линия на экране по-прежнему чертит свой монотонный узор. Восемь ударов в минуту — ни на йоту больше, ни на один вдох меньше.
Аврелия переводит взгляд с циферблата на замерший монитор, а затем — на Китнисс. В её глазах читается горькое предчувствие.
— Возможно, препарат подействовал иначе, чем рассчитывал Бити. Может быть...
— Подожди, — оборвала её Китнисс.
Это не было просьбой. Это был приказ, не терпящий возражений.
Она не отрывала взгляда от его лица, вглядываясь в сомкнутые веки и в грудную клетку, которая едва заметно вздымалась, словно под грузом невидимых камней.
«Ты там. Я чувствую, что ты всё еще там. Возвращайся ко мне».
Его рука едва заметно вздрогнула. Пальцы, до этого безжизненные и холодные, слабо шевельнулись и сжались вокруг её ладони — едва ощутимо, но это было осознанное движение.
Затаив дыхание, Китнисс вскинула взгляд на монитор. Мертвенная линия вдруг ожила, расцветая пиками: десять ударов, пятнадцать, двадцать, тридцать...
Аврелия в то же мгновение оказалась у стола, её движения стали стремительными и точными:
— Он возвращается. Пульс стабилизируется.
Теперь грудь Пита вздымалась не призрачно, а глубоко и уверенно. Вдох, выдох — мерный ритм живого человека. Его веки мелко задрожали, словно он пытался прорваться сквозь вязкую пелену сна.
Китнисс крепче сжала его ладонь, стараясь передать ему всё свое тепло.
— Пит... Я здесь. Вернись ко мне.
Он открывает глаза.
Медленно, с неимоверным усилием, словно его веки налились свинцовой тяжестью. Расширенные зрачки блуждают в пустоте, не в силах сразу сфокусироваться на реальности, но мгновение спустя они находят её лицо.
И в этом взгляде она видит его — настоящего. Не искаженное программой отражение, не кровавый отблеск «красной волны» и не зияющую пустоту, а Пита. Того самого, который вернулся.
Его губы беззвучно шевелятся. Сначала из груди вырывается лишь глухой хрип, но затем он преобразуется в едва различимый шепот:
— Я... тебя... не?..
— Нет, — отзывается Китнисс, и на этом коротком слове её голос окончательно надламывается. — Нет. Ты меня не убил.
Он бессильно смыкает веки. Из-под ресниц выступают слезы и медленно скатываются к вискам, прочерчивая влажные дорожки на его бледной коже.
Аврелия тем временем сосредоточенно проверяет показатели на приборах: пульс, давление, температуру.
— Состояние стабилизируется. Сердце возвращается к нормальному ритму, температура тела растет. Он выкарабкался.
Но Китнисс не слышит слов врача. Весь её мир сузился до этого стола, до Пита, который лежит перед ней — измученный, но живой.
09:12. Медицинский блок, палата.
Возвращение к жизни происходило фрагментарно, по частям.
Сначала проявились звуки: назойливый, монотонный писк монитора и чьи-то голоса — далекие, приглушенные, словно доносящиеся из-под толщи воды. Мягкие, осторожные шаги по линолеуму едва тревожили воцарившуюся тишину.
Затем вернулись ощущения. Конечности налились свинцовой тяжестью, будто к рукам и ногам привязали невидимые гири. Глубоко в костях засел холод, который отказывался отступать, и лишь тепло чьей-то ладони, бережно сжимавшей его пальцы, дарило надежду на спасение.
Пит открыл глаза.
Белизна потолка, матовые плафоны ламп, стерильный, безжизненный свет медицинского отсека. Всё это было до боли знакомым. Он уже бывал здесь — после побега из Капитолия, после первых приступов хайджекинга, после дюжины тех мгновений, когда его тело или разум предательски отказывали.
И над всем этим — её лицо. Совсем рядом, склонившееся над ним. Волосы растрепались, выбившись из привычной косы; глаза покраснели и опухли от слез.
Китнисс.
Он пытается заговорить, но гортань скована сухостью, а язык стал непослушным и тяжелым. Из груди вырывается лишь надтреснутый хрип:
— Я... тебя... не?..
Он не находит сил, чтобы закончить фразу — дыхание обрывается. Но ей не нужны слова. Она всегда понимала его беззвучно, на уровне едва уловимых жестов и взглядов.
— Нет, — отзывается она. Её голос звучит глухо и надрывно, в нем слышны отголоски недавней боли. — Нет. Ты меня не убил.
Облегчение захлестывает его с такой силой, что на мгновение сердце замирает. Пит смыкает веки, и из-под них прорываются слезы — обжигающие, невольные. Он не может и не пытается их сдержать; они текут сами собой, смывая остатки капитолийского кошмара.
Она жива. Я не стал её палачом.
Секунду, другую, третью он просто впитывает сам факт её существования, считая каждый вдох и цепляясь за него, как утопающий за спасательный круг.
Но затем он вновь открывает глаза — и видит то, что скрывалось за её словами.
Багровые отметины на её шее. Тёмные, почти иссиня-чёрные по краям и ядовито-фиолетовые в центре. Отчётливые, словно отпечатки пальцев на сырой глине, они имели до боли знакомые очертания. Его ладони. Его пальцы.
— Китнисс...
Он поднимает руку — медленно, с неимоверным усилием, будто она налита свинцом. Тянется к её горлу, но замирает в миллиметре от кожи. Он не решается коснуться её — боится причинить новую боль, боится, что само его присутствие станет для неё непосильной ношей.
Она не вздрагивает и не отстраняется. Лишь молча смотрит на него, ожидая.
Пит бессильно роняет руку на колено, сжимая пальцы в кулак до белизны в костяшках.
— Я помню, — произносит он едва слышно.
— Что именно? — её голос звучит бесконечно осторожно.
— Всё. Я помню абсолютно всё.
Слова даются с трудом, они застревают в гортани, но он заставляет себя продолжать:
— Я был... там, внутри. Я был свидетелем. Видел, как мои руки тянулись к твоей шее, чувствовал, как пальцы смыкались, как...
Голос срывается. Он делает судорожный вдох, выдох и пробует снова:
— Я ощущал твой пульс. Прямо под своими ладонями. Сначала он был частым, загнанным, а потом становился всё реже... всё слабее...
Она хранит безмолвие, не сводя с него пристального взгляда.
— Я пытался остановиться. Вырывал у программы миллисекунды, пытались замедлить каждое движение хоть на полшага, но были бессильны. Код оказался сильнее. Но я оставался там, в сознании, до самой последней секунды.
Он переводит взгляд на свои руки — сейчас они кажутся бледными и безобидными на фоне стерильно-белой простыни.
— Это не было тем случаем, когда тебя используют как слепое орудие. Всё было иначе: я знал, я видел, я чувствовал — и не мог помешать самому себе.
Тишина в палате воцарилась тяжелая, осязаемая, словно наполнившая комнату плотным туманом.
Китнисс не произносит дежурное «все хорошо». Она не лжет, убеждая его, что «это был не ты», и не пытается заслонить правду пустым утешением. Вместо этого она просто берет его руку — ту самую ладонь, что недавно сжимала её горло, — и сжимает её в своей. Крепко. Без тени колебания. В этом простом жесте было больше смысла, чем во всех словах мира.
Аврелия, замершая у стены, бесстрастно делала пометки в планшете. Пит на мгновение забыл о её присутствии. Доктор подошла ближе; её лицо оставалось профессиональной маской, но во взгляде проскальзывало нечто иное — быть может, сочувствие, а быть может, горькое понимание ситуации.
— Мистер Мелларк. Вы осознаете, что именно произошло?
— Протокол «Омега». Сноу привел его в действие.
— Верно. И вы — тот редкий случай, когда человеку удалось его пережить.
Аврелия выдержала паузу, прежде чем продолжить с предельной осторожностью:
— Нейтрализатор Бити погрузил ваше тело в глубокий анабиоз на двадцать минут. Протокол же рассчитан на пятнадцать. К тому моменту, как вы пришли в себя, активная фаза завершилась. Программа должна была попросту «выгореть» в теле, которое перестало на неё откликаться.
— Значит... всё закончилось? — В голосе Пита прорезалась надежда, столь отчаянная, что ему самому стало не по себе.
— Я не знаю, — честно призналась Аврелия. — Код мог самоликвидироваться, полностью исчерпав свой ресурс. А мог лишь перейти в режим ожидания, готовясь к новому запуску. Нам необходимы тесты: углубленное сканирование, анализы, постоянное наблюдение. Сейчас у нас нет уверенности.
Она посмотрела на него со всей серьезностью, на которую была способна: — То, что вы выстояли сегодня, не дает гарантии, что это не повторится. Вы понимаете меня?
Пит кивнул. Он понимал. С той самой секунды, когда он впервые увидел файлы в кабинете Крейса, он осознал горькую истину: это не заканчивается. Возможно, это не закончится никогда.
Аврелия коротко кивнула в ответ и отошла к мониторам, оставляя их в хрупком пространстве личного безмолвия.
Пит долго всматривается в Китнисс — в багровые тени на её горле, в её ладонь, согревающую его руку, в её лицо, отмеченное печатью изнеможения и страха, но всё же бесконечно родное и близкое.
— Это сделал я, — произносит он негромко, но с пугающей твердостью.
— Но ты же это и остановил, — хрипло возражает она.
Он лишь качает головой:
— И то, и другое, Китнисс. Одно не отменяет другого.
Она не вступает в спор, понимая, что против этой горькой истины нет аргументов.
— Я обречен помнить, как мои пальцы смыкались на твоем горле, — продолжает Пит. — Помнить, как замирал твой пульс. Это не сотрется из памяти, что бы ни твердила Аврелия и в чем бы ни пыталась убедить меня ты. Я буду жить с этим.
Она сжимает его пальцы еще крепче.
— Хорошо. Помни, — её голос предательски дрожит, но она заставляет себя говорить дальше. — Но храни в памяти и остальное. То, как ты боролся. Как замедлял каждое движение. То, как ты указал мне на инъектор, когда уже не мог произнести ни слова. Помни, что в итоге ты спас нас обоих.
— Это не искупит...
— Не искупит, — соглашается она. — Но это тоже часть правды. Если ты оставишь в памяти лишь тьму, ты сам себе солжешь.
Пит долго смотрит на неё. На девушку, которая по собственной воле подошла к монстру. Которая поставила на карту всё, чтобы выхватить этот шприц. Которая сидит здесь, помеченная его калечащей хваткой, и не выпускает его руку.
— Как ты находишь в себе силы?.. — начинает он, но вопрос обрывается.
— Я не знаю, — признается она. — Мне страшно. Я буду замирать от ужаса каждый раз, когда ты засыпаешь или открываешь глаза. Я буду до боли всматриваться в твои зрачки, выискивая там следы программы. Это не заживет завтра. Возможно, это не заживет никогда.
Она склоняется к нему почти вплотную:
— Но я здесь по своей воле. Не потому, что страх исчез, а потому что... — она запинается, подбирая единственно верные слова, — потому что я люблю тебя. Обоих. И Пита, и Уика. Того мальчика с хлебом и того, кто выжил в застенках Капитолия. Даже того монстра, которого они пытались из тебя вылепить. Потому что всё это — ты. И я не отделяю одно от другого.
Слезы всё так же безмолвно катятся по лицу Пита, и он больше не пытается их скрыть.
— Я не достоин...
— Замолчи, — почти нежно прерывает она. — Не тебе решать, чего ты достоин, а чего нет.
И впервые за это утро в душе Пита пробуждается нечто, помимо всепоглощающей вины. Это еще не было облегчением — для него время еще не пришло. Но это была надежда: крошечная, хрупкая, но неоспоримая.
Возможно, они действительно найдут способ сосуществовать с этим грузом. Со страхом и любовью, переплетенными в один узел. С памятью, которую нельзя стереть, и выбором, который нужно делать каждое утро. С прошлым, ставшим камнем, и будущим, которое еще можно попытаться построить. Возможно.
Китнисс осторожно опускает голову ему на грудь, стараясь не причинять боли. Она прислушивается к мерному ритму его сердца: шестьдесят ударов в минуту. Стабильно. Ровно. Жизненно.
— Спи, — шепчет она. — Я здесь. Я никуда не уйду.
Пит закрывает глаза. Он чувствует тяжесть её руки, тепло её волос, слышит механический писк приборов и далекое эхо шагов за дверью. И он засыпает — не оттого, что страх отступил, а оттого, что она рядом. И на данный момент этого было более чем достаточно.