Успокоительное превратило мир в вязкий туман, но мыслей не выключило — только замедлило. Они ходили по кругу и неизменно возвращались к одному: к его лицу на экране.

Китнисс лежала в своей комнате, глядя в серый потолок Тринадцатого. Комната была маленькой и безликой, как всё здесь, под землёй. Узкая кровать, металлический шкаф, лампа с тусклым жёлтым светом. Ничего лишнего. Ничего своего.

Лекарства не приносили настоящего отдыха. Они просто ставили между ней и миром стекло — глушили ярость, превращая её в тупое, бессильное раздражение. Воздух казался тяжёлым, пах бетоном и озоном, и Китнисс ловила себя на странной мысли: даже в лесу, под самой злой грозой, дышалось легче, чем здесь — под защитой сотен метров породы.

Стоило закрыть глаза — и сразу всплывала трансляция. Пит в свете капитолийских прожекторов: раненый, избитый, но всё ещё опасный — опасный так, как бывает опасен не загнанный зверь, а человек, который умеет держать себя в руках.

Она видела это несколько часов назад. Наручники, коридор, ровные шеренги миротворцев. Камеры транслировали всё на весь Панем — чтобы каждый увидел «поверженного врага». Лицо — в синяках и ссадинах. Но он шёл сам. Не сгибаясь. Не пряча взгляда.

Китнисс прокручивала этот отрывок в голове снова и снова. Даже в цепях его движения сохраняли ту странную, пугающую точность, которую она заметила ещё на Квартальной бойне. Он не просто шёл — он считывал обстановку. Быстрый, цепкий взгляд скользил по лицам, по оружию, по углам, по камерам. На мгновение он едва заметно перехватил запястья — проверил, как сидят замки на наручниках. В этом жесте было столько холодной деловитости, что Китнисс невольно поёжилась.

Эта сцена засела в памяти болью: она держалась за него — и одновременно боялась. Боялась того, кем он стал. Боялась, не потерял ли себя по дороге.

— «Реабилитация», — произнёс Сноу в следующем обращении так, будто само повторение делает ложь правдой. — «Этот молодой человек стал жертвой жестокой промывки мозгов со стороны повстанцев. Мы восстановим его разум и вернём ему человечность, которую они отняли».

Ложь. Каждое слово — ложь, завернутая в отеческую заботу. Китнисс знала, что скрывается за этим «реабилитация». Все в дистриктах знали — просто почти никто не произносил это вслух. Победители, которые возвращались из Капитолия изменёнными. Пустые глаза. Странные реакции. Внезапные приступы ярости или паники, как будто внутри человека кто-то дёргал за невидимые нитки.

Хайджекинг. Промывание мозгов ядом трекер-ос, болью и выученной реакцией. Превращение человека в оружие против тех, кого он любит.

Она попыталась вскочить, когда услышала это. Попыталась кричать, требовать немедленной операции. Её удержали — Хэймитч, кто-то из охраны, — а потом пришла женщина в белом халате с иглой, и мир стал мягким и далёким.

Но даже сквозь туман Китнисс помнила его глаза. На секунду — всего на секунду — камера дала крупный план, и она увидела то, чего остальные не заметили.

Он не был сломлен.

В глубине глаз горело что-то упрямое, несгибаемое — маленький огонь, который не тушат ни наручники, ни прожекторы.

Держись, подумала она тогда. Пожалуйста, держись.

Она не спала. Просто лежала, пока серый свет не начал меняться: в Тринадцатом не было окон, но система освещения имитировала день и ночь. Утро пришло холодное и равнодушное.

В дверь постучали. Хэймитч вошёл, не дожидаясь ответа — привилегия наставника и почти единственного человека, которому она ещё верила.

Выглядел он так же плохо, как она себя чувствовала: тёмные круги под глазами, щетина, помятая одежда. Алкоголь в Тринадцатом был под запретом, и Хэймитч переживал это тяжело. Но сейчас его трезвость пугала: взгляд слишком ясный, слишком прямой — и боли в нём было слишком много.

— Есть новости, — бросил он, садясь на единственный стул. — Наши в Капитолии сумели передать кое-что.

Китнисс приподнялась. Туман отступил, вытесненный чем-то острым — надеждой или страхом; она не различила.

— Где он?

— Точно не знаем. Капитолий засекретил всё, что связано с ним. Перевели куда-то сразу после обращения Сноу — и тишина. Даже наши внутри не могут пролезть.

— Тогда что это за новости?

Хэймитч устало провёл ладонями по лицу — жест, который она видела сотни раз.

— Новости в том, что они его боятся. Я видел сводки о том, что он сделал в городе, прежде чем его взяли. Сотни миротворцев. Попытка прорваться в президентскую резиденцию. Разговор со Сноу — ну, почти. — Он качнул головой. — Они такого не видели. Один человек против всего Капитолия — и он почти прошёл.

Китнисс стиснула зубы, чтобы не спросить вслух то, что и так рвало горло: «И что теперь?»

— Военные аналитики вторые сутки перемалывают записи его пути к бункеру, — продолжил Хэймитч, и в его глазах мелькнул опасный, чужой интерес. — Они в ступоре, Китнисс. Пит обходил слепые зоны камер, ставил ловушки из мусора и железа, менял позиции быстрее, чем штурмовые группы успевали договориться, что вообще происходит. Это не «арена». Это другое. Городская война. Знание человеческого тела. Он бил в сочленения брони так, будто сам её проектировал.

Китнисс вспомнила размытые кадры из новостей: тень, скользящая по улицам, и тела, остающиеся за ней. Это был Пит — и не Пит. Тот мальчик, которого она знала, не мог двигаться так. Не мог убивать с такой холодной точностью. Таких глаз у него не было. И всё же это был он.

— И что это меняет? — спросила она глухо.

— Меняет всё. Они его не убьют. Он слишком ценен. Они будут разбирать его на части — не ножом, так иглой. Поймут, как он это делает. И попробуют использовать.

— Против нас, — тихо сказала Китнисс.

— Против нас. Против тебя, — подтвердил Хэймитч.

Китнисс сжала край одеяла так, что побелели костяшки.

— Мы должны вытащить его.

— Знаю. И будем пытаться. Но сначала — совещание. Коин хочет тебя видеть.

Командный центр Тринадцатого был в самом сердце комплекса: огромное помещение с низким потолком, экранами, картами и людьми в серой форме. Воздух пах бессонными ночами и тяжёлой работой, напряжение висело в каждой паузе.

Президент Коин сидела во главе длинного стола. Китнисс видела её уже не раз, и каждый раз поражалась тому, как мало эта женщина позволяет себе вовне. Бледное лицо, седые волосы, глаза цвета стали — холодные, расчётливые. Взгляд, который оценивает людей так же спокойно, как склады на карте: сколько есть, сколько нужно, сколько можно потерять.

Коин была идеальным продуктом Тринадцатого: собранная, точная, будто внутри у неё вместо крови — таблицы. Под её взглядом Китнисс чувствовала, как сама превращается в строку — «символ», «ресурс», «единица».

И здесь, в командном центре, особенно ясно было: они с Питом просто сменили арену. Сноу хотел их сломать. Коин — использовать. И Китнисс не знала, что отвратительнее.

Рядом с Коин стоял Плутарх Хэвенсби и несколько военных советников, чьих имён Китнисс даже не пыталась запомнить.

— Мисс Эвердин, — произнесла Коин ровно, без намёка на сочувствие. — Я понимаю ваше желание участвовать. Но вы должны понимать: спасательная операция сейчас невозможна.

Китнисс осталась у двери. Садиться за стол означало согласиться играть по их правилам.

— Почему?

— Потому что мы не знаем, где он. Потому что после его действий Капитолий поднял уровень готовности: усиленные патрули, проверки, комендантский час. Любая попытка проникновения обойдётся нам десятками жизней. Возможно — сотнями.

— Вы обещали, — голос Китнисс дрожал, но не от слабости — от ярости. — Когда я согласилась стать Сойкой, вы обещали, что спасение Пита будет приоритетом.

— Когда появится возможность, — уточнила Коин.

— Её нет, — отрезала Китнисс.

Плутарх кашлянул, пытаясь сгладить острые углы.

— Мы работаем над этим, Китнисс. Агенты ищут информацию. Как только выясним, где его держат…

— Сколько? — перебила она. — День? Неделя? Месяц? Каждый час там — это ещё один час, когда они ломают его.

Коин даже не моргнула.

— Я понимаю ваши чувства. Но на войне чувства редко помогают. Нам нужно думать головой.

— Головой, — повторила Китнисс с горечью.

— Да. И сейчас важнее всего — контрпропаганда.

Коин поднялась и подошла к карте Панема. Дистрикты были отмечены цветами: зелёным — где восстание держало верх, красным — где Капитолий стоял крепко, жёлтым — где шли бои.

— Капитолий объявил, что Пит Мелларк «подвергся промыванию мозгов повстанцами», — сказала Коин, не оборачиваясь. — Что мы сделали из него машину для убийств. И они крутят эту версию круглые сутки.

Китнисс молчала, чувствуя, как поднимается знакомая тошнота.

— В дистриктах многие не знают, кому верить. Они видели записи: кровь, мёртвых миротворцев. Для одних это доказательство, что мы способны ударить. Для других — что мы такие же чудовища.

Коин повернулась.

— Вы — Сойка-пересмешница. Ваш голос услышат. Расскажите правду о Пите. О том, каким он был до арены. О том, через что вы прошли. Пусть Панем увидит человека за кадрами — не «машину», а жертву системы, которая превращает детей в убийц.

— Вы хотите использовать его, — тихо сказала Китнисс. — Его историю. Меня.

— Я хочу, чтобы вы сказали правду. А то, что правда работает на нашу сторону, — приятное совпадение.

Китнисс понимала: это тоже нажим. Коин давила на её боль, как на рычаг. Цвет формы другой — приёмы те же.

И всё же выбора у Китнисс почти не было. Если это приблизит момент, когда Пита можно будет вытащить…

— Если я соглашусь, — медленно произнесла она, — вы сделаете его спасение настоящим приоритетом? Не «когда появится возможность», а настоящим.

Пауза. Коин смотрела на неё, прикидывая цену.

— Когда мы получим информацию о его местонахождении, — сказала она наконец, — мы сразу начнём планирование операции. Это я обещаю.

Это было не то, чего Китнисс хотела. Но всё равно — больше, чем пустота.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю это.

Хэймитч ждал её в коридоре, прислонившись к стене, скрестив руки.

— Ты знал, — сказала Китнисс вместо приветствия. — Знал, что она так повернёт.

— Я знал, что она попытается тебя использовать. Как использует всех, — сухо отозвался он и пошёл рядом. — Но она права в одном: твой голос — оружие. Может, самое сильное из того, что у нас сейчас есть.

— Я не хочу быть оружием.

— Никто не хочет. Но мы в войне по уши. — Он помолчал, затем добавил тише: — И есть кое-что, чего я не сказал при всех.

Китнисс остановилась.

— Что?

— У меня есть свой источник. В Капитолии. Человек, который мне должен достаточно, чтобы рискнуть головой. Он попробует выяснить, где держат Пита. Это займёт время, но…

— Почему ты не сказал на совещании?

— Потому что я Коин не доверяю, — тихо ответил Хэймитч. — У неё своя игра. И я не уверен, что мы в ней на одной стороне. Если она узнает о моём человеке, она попробует развернуть это по-своему. Я скажу ей только тогда, когда у нас будут хоть какие-то точные сведения.

Китнисс посмотрела на него иначе — на человека, которого привыкла видеть сломанным и злым. Сейчас в нём была решимость, которую она раньше не замечала.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она.

Хэймитч долго молчал.

— Потому что он сделал то, чего я не смог за двадцать пять лет, — наконец произнёс он. — Бросил вызов системе. Добрался почти до Сноу. — Он мотнул головой. — И потому что ты любишь его. Потому что он… хороший. И мне не всё равно.

Он положил руку ей на плечо.

— Обещаю: когда придёт время вытаскивать его, я буду рядом. Даже если придётся идти против Коин.

Вечером Китнисс пришла в тренировочный зал.

Ей нужно было двигаться. Нужно было куда-то деть ту разрушительную энергию, что жгла изнутри. Лук она даже не взяла: руки дрожали. Вместо этого выбрала боксёрскую грушу.

Удар. Ещё. Ещё.

Она била, пока костяшки не начали гореть, пока боль не стала достаточно сильной, чтобы заглушить всё остальное. Била — и думала о Пите. О том, что с ним делают прямо сейчас, в эту минуту.

— Если хочешь переломать руки, есть способы быстрее.

Джоанна Мейсон стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Волосы отросли после Игр, но всё ещё торчали в разные стороны. Худое лицо, острые скулы, глаза, которые видели слишком много.

Китнисс не ответила и продолжила бить. Джоанна подошла к соседней груше и тоже начала работать — молча, сосредоточенно. Несколько минут они били в одном ритме, и этот общий, тупой звук почему-то успокаивал.

— Я видела записи, — сказала Джоанна наконец. — То, что он устроил в Капитолии. Все видели.

Китнисс молчала.

— На арене я думала, что понимаю, на что он способен. Видела, как он резал карьеристов. Думала: талантливый мальчик, просто умеет скрывать. — Джоанна остановилась, вытерла пот со лба. — Но это… это не то слово. Это другой уровень.

— И что ты хочешь сказать? — глухо спросила Китнисс.

— Что твой пекарь — не просто пекарь. И никогда им не был. — Джоанна посмотрела прямо, не пряча грубости. — Я не знаю, откуда это в нём, как оно проснулось. Но человек на этих записях… это что-то невозможное.

Она резко ударила по груше, заставив её тяжело качнуться.

— Я помню, как он перерезал горло парню из Второго. Тогда я списала всё на ярость и адреналин. А в Капитолии… Ты видела его лицо, когда он отобрал винтовку у офицера? Там не было ярости. Там была пустота. Чистая работа. Как будто в нём щёлкнул выключатель. И если они доберутся до этой штуки и перекрутят её… нам всем конец, Китнисс. И тебе — первой.

Китнисс опустила руки. Они дрожали. Кровь капала с разбитых костяшек на серый бетон.

— Я знаю, — тихо сказала она.

Она думала об этом с самой первой арены: как Пит меняется в опасности — как двигается, как смотрит, как становится другим. В нём просыпалось что-то тёмное и старое, и это «что-то» помогало выжить там, где другой бы не выжил.

Она не понимала этого. Возможно, никогда не поймёт.

— Но я буду рядом, — произнесла Китнисс вслух. — Каким бы он ни стал. Каким бы ни вернулся.

Джоанна посмотрела на неё долго — оценивающе, как на арене.

— Ты правда веришь, что он всё ещё там? После того, что они с ним делают?

— Да.

— Почему?

Китнисс вспомнила взгляд Пита на том видео: короткую искру, которая вспыхнула и не погасла.

— Потому что я его знаю.

Джоанна хмыкнула — почти с уважением.

— Ладно. Тогда я тоже буду рядом. Кто-то должен прикрывать твою спину, пока ты играешь в спасение прекрасного принца.

Ночью Китнисс лежала в комнате, глядя в темноту.

Сон не приходил — да она и не просила. Каждый раз, когда закрывала глаза, видела его лицо: избитое лицо на экране — и другие лица, мелькающие на размытых записях. Тень, движущаяся по Капитолию.

Она думала о Пите, которого знала с детства: мальчике из пекарни, художнике, который рисовал закаты и цветы, человеке, который любил её задолго до того, как она научилась отвечать.

И о другом Пите — том, которого видела на арене и в Капитолии. Который убивал с пугающей лёгкостью. Который двигался, как хищник. Который смотрел глазами, в которых было что-то древнее и опасное — будто в одном теле жили двое. Китнисс не понимала, как это возможно. Но это не отменяло главного: оба — её Пит. И оба сейчас в руках Капитолия.

Она вспомнила, как ещё до первых Игр Пит сказал ей, что не хочет, чтобы Игры изменили его. Что хочет остаться собой. Теперь она понимала: это было почти невозможной просьбой. В нём проснулась тень другого человека — тёмная, жестокая, и эта тень спасала его там, где любой другой бы погиб.

Она не знала, борется ли сейчас тот Пит, которого она любит, с этим новым двойником — или они уже стоят плечом к плечу против общего врага. Ей нужно было верить, что в нём осталась часть, которая помнит вкус хлеба и цвет леса. Иначе спасать будет просто некого.

Они хотят сделать тебя оружием, думала она. Сломать то, что делает тебя собой. Заставить ненавидеть меня.

Она сжала край подушки.

Я не позволю.

Завтра она встанет перед камерами. Расскажет всему Панему о мальчике с хлебом, о человеке, который бросил вызов системе. Станет тем символом, которого хочет Коин — Сойкой-пересмешницей, голосом восстания.

Не потому, что она мечтает о победе. Внутри у неё пока не было ни торжества, ни веры — только упрямая необходимость. Это был почти единственный способ приблизить день, когда она сможет вытащить его. Единственное, что она могла сделать здесь и сейчас.

Держись, Пит, подумала она. Я иду за тобой. Только не дай им забрать тебя целиком. Не дай стереть то, что между нами.

За стеной гудели генераторы Тринадцатого — бесконечный низкий шум, похожий на дыхание огромного спящего зверя. Китнисс закрыла глаза и стала ждать утра.