Пожарная лестница была старой — из тех, что строили ещё до того, как Капитолий стал сверкающим храмом показного богатства — и ржавчина на перекладинах оставляла коричневые следы на ладонях Пита, пока он спускался вниз. Он старался двигаться бесшумно, несмотря на боль в повреждённом плече, которая вспыхивала с каждым движением как напоминание о том, что человеческое тело имеет свои пределы.

Достигнув земли он оказался в узкой подворотне между двумя зданиями — тёмной, грязной, пахнущей мусором и чем-то кислым, что он предпочёл не идентифицировать, — и эта темнота и грязь были именно тем, что ему нужно, потому что тёмные и грязные места означали меньше камер, меньше внимания, а следовательно – меньше шансов быть замеченным теми, кто уже наверняка искал его по всему городу.

Его одежда была проблемой, и он понял это, едва посмотрев на себя — мокрая, порванная форма трибута, забрызганная кровью миротворцев, слишком узнаваемая, слишком очевидная для города, где каждый второй житель смотрел Голодные игры и знал его лицо лучше, чем лица собственных родственников. В таком виде он не пройдёт и двух кварталов, прежде чем кто-нибудь его не узнает или вызовет патруль просто потому, что человек в крови и лохмотьях посреди ночного Капитолия — это не то, что местные жители привыкли видеть на своих чистых, сверкающих улицах.

Он прижался к стене, укрывшись в самой глубокой тени, которую смог найти, и принялся ждать с терпением хищника, который знает, что добыча рано или поздно придёт сама.

Прошло десять минут, может быть пятнадцать — он считал секунды автоматически, часть его сознания отслеживала время с точностью метронома, пока другая часть анализировала звуки улицы: голоса прохожих, шаги на мостовой, гул проезжающих машин, отдалённые сирены, которые всё ещё завывали где-то в районе крушения ховеркрафта, напоминая о том, что времени у него было не так много, как хотелось бы.

Потом он услышал то, чего ждал — шаги, одиночные, неровные, с той характерной нетвёрдостью, которая говорила о том, что их обладатель провёл вечер в компании чего-то значительно более крепкого, чем чай.

Мужчина появился в проёме подворотни — среднего роста, плотного телосложения, примерно той же комплекции, что и Пит, в тёмном пальто и брюках, которые были достаточно неброскими, чтобы сойти за рабочую одежду среднего класса, за одежду человека, который не привлекает внимания. Он шёл домой, вероятно, возвращаясь из какого-нибудь бара или клуба, и его мысли были где-то далеко — в завтрашнем похмелье, в проблемах на работе, думая о чём угодно, кроме мира, полного сбежавших трибутов и разбившихся ховеркрафтов.

Пит двигался бесшумно, отделяясь от стены как тень, которая вдруг обрела плоть и намерение.

Удар пришёлся в основание черепа — точно рассчитанный, с той силой, которая была достаточной, чтобы вырубить человека на несколько часов, но не достаточной, чтобы убить или нанести необратимые повреждения. Мужчина обмяк мгновенно, без звука, и Пит подхватил его прежде, чем тело успело удариться о землю и привлечь внимание случайных прохожих, после чего оттащил свою жертву глубже в темноту подворотни, туда, где мусорные баки создавали дополнительное укрытие от любопытных глаз.

Раздевать бессознательного человека оказалось сложнее, чем он ожидал, особенно с повреждённым плечом, которое протестовало против каждого движения вспышками боли, но через несколько минут методичной работы он облачился в тёмное пальто, которое было чуть широковато в плечах, но скрывало его фигуру достаточно хорошо, чтобы издалека сойти за обычного горожанина. Брюки подошли почти идеально, ботинки были на размер больше, чем нужно, но это было тем неудобством, с которым можно было мириться.

Он оставил мужчину в подворотне, прислонив к стене в позе, которая со стороны выглядела бы как поза пьянчужки, заснувшего по дороге домой — не самое редкое зрелище в любом городе, даже в блистательном Капитолии, где люди пили не меньше, чем в самом забытом дистрикте. Мужчина очнётся через час или два с раскалывающейся головой и без одежды, но живой, и это было больше милосердия, чем Пит мог позволить себе в большинстве ситуаций, с которыми ему приходилось сталкиваться в последнее время.

Он спрятал винтовку под пальто — неудобно, громоздко, приклад упирался в рёбра при каждом шаге, но оставить оружие было бы немыслимой глупостью — и вышел на улицу, вливаясь в редкий поток ночных прохожих.

***

Капитолий ночью оказался совершенно другим миром, не похожим на то, что Пит видел в дневных трансляциях и официальной хронике.

Он шёл по широкому проспекту, стараясь держаться естественно, имитируя походку человека, который точно знает, куда направляется, и не испытывает ни малейшей нужды торопиться. Вокруг него кипела жизнь, которая казалась почти сюрреалистичной после ада арены — даже в этот поздний час улицы были полны людей в ярких, кричащих одеждах, с волосами всех цветов радуги и лицами, изменёнными хирургами до такой степени, что они больше напоминали маски, чем человеческие черты. Эти люди смеялись, разговаривали, жили своими маленькими, беззаботными жизнями, не подозревая, что рядом с ними, на расстоянии вытянутой руки, идёт человек, который несколько часов назад убил больше двадцати человек и не испытывал по этому поводу ничего, кроме холодного удовлетворения от хорошо выполненной работы.

Он держал голову слегка опущенной — достаточно, чтобы затруднить работу камерам распознавания лиц, которые, как он знал из общих сведений о технологиях Капитолия, висели на каждом углу и фонарном столбе, но не настолько низко, чтобы это выглядело подозрительно или привлекало внимание. Его лицо было относительно чистым — он вытер кровь рукавом, пока переодевался в подворотне, — и в тусклом, рассеянном свете уличных фонарей царапина от стрелы на виске была почти незаметна, сливаясь с тенями.

Он прошёл мимо группы молодых людей, которые обсуждали что-то с той преувеличенной оживлённостью, которая приходит после нескольких коктейлей, и один из них, парень с ярко-зелёными волосами и замысловатой татуировкой, обвивающей шею как экзотическая змея, бросил на Пита взгляд — быстрый, оценивающий, скользящий — и отвернулся, потеряв интерес к невзрачному прохожему в тёмном пальто.

Пит продолжал идти, и его мозг работал параллельно движению, анализируя ситуацию, перебирая варианты, просчитывая вероятности, как шахматист, который видит доску на много ходов вперёд.

Ему нужно было выбраться из Капитолия — это было очевидно, это было первоочередной задачей, от решения которой зависело всё остальное, — но как именно он мог это сделать? Город был изолирован от остального Панема самой географией и десятилетиями параноидальной политики безопасности — окружён горами, защищён военными постами на каждом перевале, контролируем на каждом входе и выходе системами, которые фиксировали каждое лицо, каждый транспорт, каждое движение. Воздушный путь отпадал сразу — у него не было доступа к летательным аппаратам, и после крушения ховеркрафта каждый корабль в небе над Капитолием будет под таким пристальным наблюдением, что муха не пролетит незамеченной. Дороги были не лучше — блокпосты на каждом выезде из города, обязательная проверка документов, сканирование лиц, которое мгновенно выдаст его, как только он приблизится к контрольной точке.

Оставался один вариант, который имел хоть какой-то шанс на успех, и этот вариант был связан с грузовыми поездами.

Поезда ежедневно курсировали между Капитолием и дистриктами, перевозя товары, сырьё, материалы, всё то, что поддерживало паразитическое существование столицы за счёт труда остальной страны. Эти поезда проверялись, конечно — было бы наивно думать иначе, — но не так тщательно, как пассажирские составы, потому что кому придёт в голову прятаться среди ящиков с продовольствием или контейнеров с углём и рудой чтобы выбраться из Капитолия? Грузы сканировались на предмет контрабанды и взрывчатки, но живого человека, который знает, как спрятаться, система могла и пропустить.

Ему нужно было добраться до железнодорожного узла, найти поезд, идущий в один из дистриктов — любой дистрикт, подальше от Капитолия, желательно в сторону Тринадцатого, если он действительно существовал, как утверждал тот повстанец на арене, — и забраться внутрь грузового вагона незамеченным.

Он остановился у витрины какого-то магазина, торгующего, судя по выставленным манекенам, одеждой настолько вычурной, что в ней невозможно было бы сделать и шага без посторонней помощи, — не потому, что его интересовали товары, а потому что отражение в стекле позволяло наблюдать за улицей позади себя, не оборачиваясь и не привлекая внимания. Никого подозрительного он не заметил — только обычные прохожие, только обычная ночь в городе, который пока ещё не знал, что среди его сверкающих улиц бродит волк в овечьей шкуре.

Он двинулся дальше, свернув на боковую улицу, которая, судя по указателям и общему направлению, вела в сторону промышленных районов, туда, где, по его расчётам, должен был находиться железнодорожный узел.

***

Он шёл уже около часа, методично петляя по улицам, избегая главных проспектов с их яркими огнями и толпами, держась теней и узких переулков, где камер было меньше, и где его неприметная фигура в тёмном пальто не выделялась на фоне городского пейзажа, когда случилось то, чего он опасался с самого начала.

Он проходил мимо большого голографического экрана, установленного на фасаде какого-то развлекательного центра — из тех экранов, которые транслировали новости, рекламу и правительственные объявления двадцать четыре часа в сутки, не давая жителям Капитолия ни минуты отдыха от потока информации, — когда изображение на экране мигнуло, сменилось, и на нём появилось его лицо.

Это была не фотография с Игр, не кадр из интервью с Цезарем Фликерманом, не архивное изображение из базы данных трибутов — это было чёткое, детальное фото, снятое, судя по качеству и углу, камерой наблюдения совсем недавно, может быть несколько минут назад, на одной из улиц, по которым он прошёл. Его лицо было обведено красной рамкой, словно мишень, и бегущая строка внизу экрана сообщала крупными буквами: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ. ВООРУЖЁН И ЧРЕЗВЫЧАЙНО ОПАСЕН. ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ, НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ ВЛАСТЯМ».

Он услышал резкий вздох рядом с собой и повернул голову — женщина средних лет, стоявшая в нескольких метрах от него у входа в магазин, смотрела на экран, потом на него, потом снова на экран, и её глаза расширялись с каждой секундой, и её рот открывался, набирая воздух для крика, который привлечёт внимание всех в радиусе сотни метров.

Пит не стал ждать, пока она закричит.

Он сорвался с места в тот же момент, когда она набрала воздух в лёгкие, и её крик — пронзительный, истеричный «ЭТО ОН, ЭТО ТРИБУТ!» — прозвучал уже ему в спину, когда он нырнул в ближайший переулок, на бегу выдёргивая винтовку из-под пальто и срывая предохранитель.

Сирены взвыли почти мгновенно — не отдалённые, приглушённые расстоянием, как раньше, а близкие, громкие, со всех сторон одновременно, словно весь город разом проснулся и осознал его присутствие, словно каждая камера, каждый датчик, каждый житель Капитолия одновременно получил сигнал о его местонахождении. Он слышал топот множества ног, крики команд, визг тормозов патрульных машин, которые съезжались к этому месту со всех окрестных улиц, и понимал с холодной ясностью, что план тихого, незаметного побега только что бесславно погиб, и теперь у него осталась только одна опция — прорываться с боем, убивая каждого, кто встанет на пути.

***

Первый миротворец появился из-за угла так быстро, словно материализовался из воздуха — его белая броня сверкала в свете уличных фонарей, и он только начал поднимать винтовку, только начал отдавать команду остановиться, когда пуля Пита нашла его горло, ту узкую щель между краем шлема и верхней кромкой нагрудника, которая была единственным явным уязвимым местом в стандартной броне миротворцев.

Солдат упал, захлёбываясь собственной кровью, и Пит переступил через его тело, не замедляя шага, и выстрелил ещё раз — в голову, контрольный, потому что та часть его сознания, которая была Джоном Уиком, никогда не оставляла недобитых врагов за спиной, никогда не давала им шанса подняться, выстрелить в спину, предупредить товарищей.

Второй и третий миротворцы бежали по переулку навстречу, они были вместе, прикрывая друг друга по всем правилам тактики городского боя, и Пит использовал мусорный бак как укрытие — присел за его ржавым боком, выждал долю секунды, пока они пробегут мимо, не заметив его в тени, потом поднялся и выстрелил им в спины с расстояния в три метра. Два выстрела прозвучали почти одновременно, два тела начали падать, и ещё два выстрела — контрольные, в головы — догнали их прежде, чем они успели коснуться земли.

Он подобрал винтовку одного из убитых — его собственный магазин был почти пуст после боя на арене — и проверил: полный, тридцать патронов, более чем достаточно для ближайших нескольких минут боя.

Переулок вывел его на небольшую площадь, окружённую жилыми зданиями с балконами, украшенными цветами и флагами Капитолия, и здесь его уже ждали — пятеро миротворцев, рассредоточенных за укрытиями, их оружие было направлено на выход из переулка, из которого он должен был появиться.

Они ждали его, и они были готовы, но они не ожидали, что он выйдет из переулка не крадучись, не пытаясь укрыться, а стреляя на ходу, превращая своё появление в атаку.

Пит катился по брусчатке площади, и его тело двигалось независимо от сознательной мысли, повинуясь инстинктам, которые были древнее и глубже, чем его собственная память, и его винтовка пела короткими, экономными очередями по два-три патрона. Первый миротворец получил две пули в грудь прежде, чем успел перенаправить прицел на движущуюся цель, и Пит использовал инерцию переката, чтобы уйти за декоративный фонтан в центре площади — массивное сооружение с какой-то уродливой скульптурой, изображающей, судя по характерным чертам, президента Сноу в молодости, когда его лицо ещё не превратилось в маску холодной жестокости.

Пули защёлкали по камню вокруг него, выбивая фонтанчики каменной крошки, рикошетя от бронзы скульптуры, и Пит, пригнувшись так низко, что почти полз, обошёл фонтан с противоположной стороны, откуда его никто не ждал. Второй миротворец повернулся слишком поздно, его реакция отстала от событий на критическую долю секунды, и три выстрела в бок — туда, где броня была тоньше, где пластины соединялись гибкими вставками — опрокинули его на землю, после чего контрольный в голову поставил точку.

Третий попытался бежать, очевидно решив, что лучше отступить и вызвать подкрепление, чем умереть на этой площади, и Пит позволил ему сделать три шага в сторону ближайшего переулка, прежде чем одиночный выстрел в спину, между лопатками, опрокинул его лицом на брусчатку, и ещё один — в затылок — гарантировал, что он уже никогда не встанет и не расскажет товарищам, что видел.

Четвёртый и пятый открыли огонь одновременно, скоординированно, пытаясь прижать его к фонтану перекрёстным огнём, и Пит нырнул за поваленную декоративную скамейку, чувствуя, как пули свистят над головой, как одна из них обжигает щёку, оставляя ещё одну кровоточащую полосу рядом с царапиной от стрелы. Он перекатился влево, потом вправо, потом снова влево, меняя позицию каждую секунду, не давая стрелкам взять прицел и предугадать его следующее движение, и когда четвёртый высунулся из-за своего укрытия, перезарядив опустевший магазин, пуля Пита нашла его глаз — единственное полностью открытое место на лице под забралом шлема, — и он упал, даже не успев понять, что умер.

Пятый запаниковал при виде того, как его товарищ рухнул с дырой вместо глаза, и его выстрелы стали дикими, неприцельными, беспорядочно разлетающимися во все стороны, и Пит поднялся в полный рост, спокойно, почти лениво прицелился и выстрелил трижды — грудь, грудь, голова — с той методичностью, с которой пекарь режет хлеб на ровные ломти.

Площадь опустела, если не считать пяти тел в белой броне, которые лежали в лужах собственной крови, и одного человека, который шёл через это поле боя, перезаряжая оружие на ходу и высматривая следующий путь отступления.

***

Бар, в который Пит ворвался несколько минут спустя, назывался «Голодная Сойка» — ирония названия была настолько очевидной и настолько неуместной, что он мог бы оценить её по достоинству в любой другой ситуации, — и его дверь вылетела внутрь от удара плечом, когда он влетел внутрь, преследуемый ещё одной группой миротворцев, которые буквально наступали ему на пятки.

Посетители бара закричали — мужчины и женщины в ярких нарядах, с коктейлями в руках, с лицами, изменёнными хирургами до такой степени, что они напоминали персонажей из детских кошмаров, — и бросились в разные стороны, опрокидывая столы и стулья, создавая хаос из того, что секунду назад было упорядоченным пространством развлекательного заведения. Пит использовал этот хаос, ныряя между паникующими телами, скользя между опрокинутой мебелью, и миротворцы, которые ворвались в бар следом за ним, обнаружили, что не могут стрелять, не рискуя попасть в гражданских, которые метались по залу как обезумевшие птицы в клетке.

Пит не был связан подобными ограничениями, потому что его целями были не гражданские, а люди в белой броне, и он мог стрелять точно, избирательно, так, как могут стрелять очень немногие.

Первый миротворец получил пулю в лицо — в открытое забрало шлема — в тот момент, когда опустил оружие, пытаясь оттолкнуть визжащую женщину в розовом платье, которая бросилась ему под ноги в приступе паники. Второй — в шею, в щель между шлемом и нагрудником — когда повернулся на звук выстрела, пытаясь понять, откуда пришла смерть для его товарища. Третий попытался использовать бармена — пожилого мужчину с фиолетовыми усами — как живой щит, схватив его за шиворот и прикрываясь его телом, и Пит выстрелил ему в колено, туда, где броня не защищала суставы, а когда миротворец упал, взвыв от боли и выпустив заложника, добил двумя выстрелами — один в грудь, чтобы остановить, один в голову, контрольный.

Он перемахнул через барную стойку одним плавным движением, которое больше напоминало танец, чем боевой манёвр, схватил первую попавшуюся бутылку — что-то крепкое, судя по запаху спирта — и швырнул её в четвёртого миротворца, который как раз появился в дверях, водя перед собой стволом винтовки из стороны в сторону. Бутылка разбилась о забрало его шлема, спирт брызнул во все стороны, заливая броню и пол вокруг, и Пит подхватил зажигалку с одного из столиков — кто-то из посетителей курил что-то нелегальное, судя по характерному запаху — и бросил её следом за бутылкой.

Миротворец вспыхнул как факел, облитый горючей жидкостью, и его крики — высокие, нечеловеческие, полные агонии — смешались с криками посетителей, создавая какофонию ужаса, которая заглушила даже вой сирен снаружи. Пит использовал этот момент всеобщего шока, чтобы нырнуть в дверь за барной стойкой, которая вела на кухню, а оттуда — через ещё одну дверь, через заставленное кастрюлями и продуктами помещение — в узкий проход между задней стеной бара и соседним зданием.

Он бежал по этому проходу, и за его спиной догорал бар с претенциозным названием, и где-то там, в языках пламени и клубах дыма, умирал человек в белой броне, но Пит не оглядывался, потому что оглядываться означало терять драгоценные секунды, а секунды сейчас были разницей между жизнью и смертью.