Я хотел как следует заработать. Вокруг царила идеальная для этого среда — всеобщий, тотальный, лихорадочный идиотизм под названием «тюльпаномания».

Это был массовый психоз. Финансовая пирамида, но устроенная с типичной голландской хитроумностью, граничащей с безумием. Никто не таскал на рынок мешки с луковицами. Никто не выкладывал за них никаких денег. Торговали обещаниями, клочками бумаги, на которых нотариусы каллиграфическим почерком выводили, что такой-то обязуется передать такому-то одну луковицу сорта «Адмирал ван Эйк» после будущей выкопки, а тот обязуется её принять и заплатить указанную цену. Цены, написанные на этих бумажках никогда не падали. Цены только росли, подгоняемые слухами, жадностью и верой в то, что завтра найдётся кто-то, кто заплатит больше. Пирамида работала.

Моя идея была проста. Я не собирался играть в их игру. Я собирался продавать им ощущение, что они играют лучше других. Чистая психология. Использование жадности и тщеславия. Мой агент находит в Амстердаме состоятельного покупателя. «Местер, — говорит он, слегка понижая голос. − У меня на руках есть контракт на «Вицекороля» из Утрехта. Я его оформил на 1200 гульденов, здесь за него обещают 1500. Я готов его уступить за 1300, плюс 50 звонкими монетами здесь и сейчас — это моя скромная комиссия как честного посредника. Всё строго конфиденциально, заверено нотариусом, извольте убедиться».

Жадность вступает в союз с тщеславием. Покупатель платит за чувство собственной избранности, и за веру, в то, что обыгрывает систему. Это скрепляется доверием к печатям. Почти торжественная переуступка прав по контракту. Сургуч, печать, росчерк пера. Это превращает сделку в респектабельную финансовую операцию. Клиент уходит с пергаментом в руках, чувствуя себя удачливым дельцом. А у меня в кошельке звенят «комиссионные» — настоящие золотые и серебряные монеты.

Что будет с «зависшими» контрактами и цепочками обязательств по тем из них, что пройдут через мои руки, когда пузырь лопнет? Ничего. Это я знал точно. Когда афера навернулась и власти поняли с чем им предстоит иметь дело, они решили вопрос по-голландски. Просто, эффективно, без катастрофических последствий. Они объявили все контракты ничтожными на том простом основании что цены на товар многократно превысили все разумные пределы и торговля стала азартной игрой. Все кто был не согласен с этим, отправлялись в суды, которые потом тянулись долгие годы и заканчивались ничем.

Если все контракты по итогу мусор, почему их нельзя просто перепродавать на месте дешевле рынка? Взял за 1200, тут же переуступил за 1000, 35 гульденов положил в карман. Почему, почему. Потому что это за несколько дней обрушит рынок. Люди начнут задавать вопросы. «А что делает этот сумасшедший?». «Погодите, а ведь не такой уж он сумасшедший». «Да ведь это просто ворох бумаги, который не стоит ничего». Найдутся последователи, и всё полетит под откос. Поэтому всё должно было выглядеть максимально правдоподобно. Нужны были дешёвые контракты.

Где их взять, не скатываясь в уголовщину? Механизм был взят из будущего — арбитраж. Цены в разных городах росли неравномерно. Когда в Амстердаме давали уже 3000 гульденов за контракт на «Семпер Августус», в том же Утрехте за него могли просить «всего» 2500. Разница была в скорости распространения алчности. Вот этим я и собирался торговать. Но для этого нужна была сеть распространения информации более быстрая, чем у всех остальных.

Так родилась идея конвертировать время, расстояние, жадность и тщеславие в деньги.

Я откинулся на спинке кресла и позволил себе усмехнуться. Неплохо. Но пока это была всего лишь идея. Я сидел и думал о голубях. Не о тех глупых, наглых птицах, что копошатся на мостовой, а о почтовых.

В 1635 вовсю шла война. Пока я размышлял в уютной конторе, где-то под Маастрихтом или Бредой войска выпускали в небо птиц с полосками бумаги на лапках. Голубь летит со скоростью 70 километров в час и способен преодолеть расстояние в 300 километров. Он не боится разбойников, не сбивается с пути. Убить почтового голубя в военное время — саботаж, измена родине и гарантированная виселица. В общем, это была передовая военная технология.

И вот я, Бертран, собирался использовать этот военный мессенджер для торговли контрактами на тюльпаны. Идея была настолько богохульной в своей сути, что от неё захватывало дух.

Механизм оставался прежним — арбитраж на разнице в цене фьючерсов между городами. Но теперь я видел его техническую сердцевину. Это не просто «голубиная почта». Это — создание частной сети связи, сопоставимой по скорости с государственной. Нужны были голубятни в ключевых городах — Амстердам, Харлем, Лейден, Утрехт и так далее. Птицы доставляют новости и распоряжения, курьеры на лошадях — контракты и монеты.

Сеть голубятен — это не просто хобби. В военное время это объект пристального внимания властей. Регистрация, налоги, вопросы лояльности. Почему частное лицо, да ещё и иностранец, содержит голубятни в разных городах? Первый же донос, а он будет обязательно, это же Голландия, и мне придётся объясняться не с гильдией цветоводов, а с городской стражей, или, не дай бог, с Секретарией статхаудера. Моё гениальное финансовое ноу-хау могли запросто переквалифицировать в «создание шпионской сети». А за это уже не штрафуют, а очень быстро вешают на главной площади для всеобщего обозрения. Ирония судьбы — быть повешенным не за мошенничество, а за избыточную компетентность в логистике.

Были и другие слабые моменты. Уязвимость птиц перед хищниками решалась дублированием. Защита информации — применением старого доброго книжного шифра. Самой большой проблемой были люди. Мне нужны были не просто подставные лица. Мне нужны были идеальные инструменты — достаточно умные, чтобы понять стандартные оперативные процедуры, и достаточно лояльные, чтобы не задаваться вопросами «А зачем, собственно, этому французу мои услуги? А не обвести ли мне его вокруг пальца?».

Я сразу подумал о мадам Арманьяк, этом штирлице в юбке. Мадам не просто торговала нитками и аксессуарами для шитья. Она была шефом незаметной гугенотской сети в Голландии, специализирующейся на предоставлении информации и решений, которые должны оставаться в тени. У неё наверняка были свои каналы, надёжные и обкатанные на делах куда более опасных, чем перепродажа цветочных контрактов. Курьеры, которые умеют молчать не из-за денег, а из-за верности своей общине. Нотариусы, которые готовы смотреть сквозь пальцы. Чиновники, чьё внимание можно на время ослепить взяткой.

Я, совершенно случайно, тоже оказался гугенотом, и у нас с мадам Арманьяк были взаимные обязательства, скреплённые кровью. Естественно, чужой.

Обратиться к ней значило взять её в долю. Но моя тюльпанная лихорадка могла показаться ей мелкой, почти пошлой суетой. С другой стороны, если рассуждать хладнокровно и логически, что может быть лучшим прикрытием для связи в её нелегальной сети, чем моя сеть коммерческая? Мои голуби могли носить записки и для неё. А её агенты могли в свободное от основной работы время исполнять мои инструкции.

Это был качественный скачок риска. В случае провала, мне пришлось бы бояться мадам Арманьяк. А она — худший из возможных врагов.

Я сидел и прокручивал в голове этот новый, усложнённый расклад. План уже не казался мне таким гениальным. Он казался единственно возможным. И от этого мне было немного не по себе. Часы Якоба тикали, словно отсчитывали время, отпущенное мне на нерешительность. Дальше можно было сделать только одно — превратить идею в деловое предложение.

Я привёл себя в порядок после десятидневного запоя, запер контору и вышел на улицу. Шум города, запахи полыни, можжевельника и дыма встретили меня как старые знакомые. Через некоторое время, в новой рубашке тёмно-синего цвета, с аккуратно причесанными волосами, я стоял у дверей лавки мадам Арманьяк. В руке у меня был свёрток — фламандский кружевной воротник с драгоценной запонкой, купленный мной пару недель назад у одного антиквара. Предлог для разговора, который будет не столько о бизнесе, сколько об эстетике и взаимном доверии. Идеальный намёк для человека, который ценит намёки.

Я толкнул дверь в лавку. Знакомая, бархатная тишина обняла меня, заглушив уличный шум.

— Месье де Монферра, — раздался голос мадам Арманьяк из глубины. Она сидела в глубине помещения за бюро, рассматривая какую-то ткань. — Вы сияете, как новый гульден. И, кажется, принесли мне какую-то идею. Не так ли?

Я положил свёрток на прилавок.

— Я принёс сувенир, мадам. В знак признательности за разъяснения, которые вы мне предоставили в прошлый раз.

Она медленно поднялась, подошла, развернула бумагу. Её пальцы, узловатые и хищные, коснулись кружева.

— Изящно, — произнесла она без особых эмоций. — И совершенно излишне. Впрочем, спасибо. Значит, у нас действительно есть что обсудить.

Она подняла на меня свой взгляд, острый, и одновременно отсутствующий.

Я глубоко вдохнул.

— Мадам Арманьяк, — начал я. — Я пришёл поговорить с вами о почте и о голубях. И о том, заодно, как можно делать деньги прямо из воздуха.

Её взгляд не дрогнул. Но в уголках глаз, мне показалось, мелькнула искорка не ожидания, а живого интереса. Следующие полчаса я в мельчайших подробностях рассказывал ей суть своей схемы. Она молча слушала, не выражая никаких эмоций.

— И сколько вы намерены заработать на этом? — вот что она спросила когда я закончил.

Математически точного ответа у меня не было. Да он и не имел никакого смысла, важен был порядок цифр и направление движения мысли.

— При текущих ценах на переуступке одного контракта можно зарабатывать от 30 до 50 гульденов. Возьмём 40. Десять контрактов в день по всем семи провинциям. Это нижняя граница. Впереди у нас примерно полтора года. Получается сумма в 219 тысяч гульденов.

— Почему полтора года?

— Я изучил этот так называемый рынок. Рассчитал куда всё это идёт. В конце 1636 всё закончится.

— Хорошо, за полтора года вам надо будет найти пять с половиной тысяч достаточно состоятельных идиотов, готовых отдать 40 гульденов за бумажку с печатью. В семи провинциях проживает примерно полтора миллиона человек. Десять процентов из них купцы и зажиточные мастера. Выходит, чтобы ваша схема работала, примерно три с половиной процента от них должны быть идиотами. Вы верите в эти три с половиной процента?

— Я верю в пять.

Мадам Арманьяк не перебивала. Она сидела неподвижно, и только её глаза, слегка увеличенные стёклами очков, медленно перемещались по моему лицу, будто читая не с губ, а с самой кожи — каждую микроскопическую дрожь, каждое движение зрачка, каждое подёргивание моего века.

Она несколько секунд просто смотрела на меня. Потом её рука медленно потянулась к серебряному напёрстку, лежавшему на бюро. Она взяла его, перекатила в ладони, поставил на место. Звук был негромким, но в гробовой тишине лавки — оглушительным.

— Интересно, — произнесла она наконец. Слово вышло сухим, без интонации, как констатация того, что на улице пасмурно. — И чрезвычайно хлопотно.

Она поднялась, тихо прошлась за прилавком, остановилась у полки с катушками шёлковых нитей. Тронула одну, цвета запёкшейся крови.

— Птицы, — сказала она, глядя на нить, а не на меня. — Они своенравны. Глупы. Смертны. Вся ваша затея, месье де Монферра, будет зависеть от того, смогут ли они отличать Харлем от Лейдена лучше, чем средний голландский бюргер — вино от пойла.

Она отложила нить, повернулась. Её фигура в тёмном платье казалась вырезанной из тени, заполнявшей дальний угол лавки.

— Допустим, ваши птицы летают. Допустим, ваши люди в городах не окажутся ворами или идиотами. Что вы получите в итоге? Вы создадите не предприятие. Вы создадите мишень.

Она вернулась к своему креслу, но не села. Опёрлась костяшками пальцев о спинку и наклонилась ко мне.

— Конкуренты набросятся на вас первыми. Они начнут использовать вашу идею, потом начнут мешать работе вашей сети. Подкупят агентов. Украдут или отравят голубей. Ваши быстрые каналы станут ареной грязной войны, которая очень быстро перестанет быть тихой. Вы готовы к такой войне, месье де Монферра? Не на бирже, а в подворотнях.

Она выпрямилась, снова приняв вид невозмутимой статуи, скрытой в полумраке.

— Дальше к вам придут власти. Любая регулярная, быстрая связь между городами в военное время — это либо ресурс, либо угроза. Военные захотят ваших птиц для своих донесений. Секретария статхаудера захочет читать ваши шифровки, чтобы знать, что вы не пересылаете ничего лишнего. Если вы откажетесь, вас раздавят.

Она медленно обошла прилавок и снова остановилась в двух шагах от меня. Она смотрела мне прямо в глаза. Её собственные были как два кусочка промёрзшего стекла.

— И, наконец, финал. Тот самый момент, который вы так аккуратно просчитали. Когда все поймут, что торговали ветром в буквальном смысле. Гнев толпы — страшная штука, месье. Ему не важны тонкости контрактного права. Ему нужна чья-то конкретная физиономия, чтобы её раздавить.

Она отступила на шаг, и её лицо, скрывшись в тени, снова стало нечитаемым.

— Я даю вам три дня. Не для того, чтобы вы передумали. Для того, чтобы вы смогли придумать, как вы собираетесь решить эти три задачи. Как обеспечите монополию. Как договоритесь с теми, кто носит шпаги и имеет право задавать вопросы. И как, чёрт возьми, вы собираетесь исчезнуть в самый нужный момент, оставив после себя лишь кучу обесцененных бумаг.

Она повернулась, снова села за бюро, взяла перо.

— Принесёте внятные ответы, тогда обсудим мой процент, моих людей и моё покровительство. Нет — ваш кружевной воротник так и останется самым дорогим предметом в этой авантюре. Всего доброго, месье де Монферра. Жду вас через три дня с ответами. За подарок спасибо.

Я стоял ещё секунду, ощущая, как её слова, холодные и тяжёлые, как свинцовые пули, застревают где-то под рёбрами. Не сказав больше ни слова, я кивнул и вышел. Дверь закрылась беззвучно, отсекая мир тихой, смертельной расчётливости от шума улицы. У меня было три дня, чтобы придумать, как ответить на вопросы этой чертовой ведьмы.

Три дня я провёл не за бумагами. Я сидел у окна конторы и смотрел, как с моря дует ветер. Он гнал по небу рваные тучи, колыхал вывески, крутил пыль в воронках на мостовой. Он был хаотичен, но у него была система. И его невозможно было поймать, чтобы посмотреть, как он устроен.

На четвёртый день, ровно в назначенный час, я снова стоял у двери лавки. Мадам Арманьяк сидела за своим бюро. Перед ней лежал развёрнутый лист бумаги, испещрённый столбцами цифр. Она не стала делать вид, что занята чем-то другим. Она ждала. Её взгляд, когда я вошёл, был таким же отстранённым и оценивающим, как и тогда.

— Ну? — спросила она, отложив перо.

Я сел, не дожидаясь приглашения.

— Ответ на ваш первый вопрос, о войне конкурентов. Мы её не предотвратим. Мы сделаем её бессмысленной.

Она слегка приподняла бровь.

— Наша сеть не будет единой, — начал я. — Она будет состоять из двух независимых частей, которые снаружи не должны иметь ничего общего. Первая часть — это «Контора де Монферра». Она будет заниматься исключительно покупкой и переуступкой тюльпанных контрактов. В её штате будут маклеры и обычные курьеры на лошадях. Всё чинно, благородно, несколько медлительно.

Я сделал паузу, смотря на её неподвижное лицо.

— Вторая часть это «Амстердамская коммерческая летучая почта». Частное предприятие, предлагающее услуги быстрой доставки коротких сообщений для всех, кто готов хорошо платить. Для биржевых маклеров, для торговцев, для влюблённых, для заговорщиков и для философов. Никакой связи с контрактами на тюльпаны. Оно будет открыто для всех и публично.

Теперь в её глазах промелькнуло понимание, холодное и одобрительное.

— Продолжайте.

— Конкуренты, которые захотят повторить наш успех, увидят только контору, торгующую контрактами чуть успешнее других. Идея о том, что в основе успеха лежит общедоступная почта, будет спрятана на виду. Они будут ломать голову над нашими успешными сделками. Искать подвох в бухгалтерии. Но они не догадаются посмотреть на расписание полётов голубей. Чтобы это понять, нужно сначала соединить два этих предприятия в одной голове.

Мадам Арманьяк медленно кивнула, её пальцы снова потянулись к напёрстку, но остановились на полпути.

— А ваши люди? Агенты? Клерки? Голубятники? Они ведь тоже не должны знать.

— Разумеется. Они и не будут знать. Люди в конторе получают инструкции покупать или продавать. Они не знают, откуда пришёл приказ. Люди на почте получают зашифрованные депеши и адреса. Они не знают, что в них. Даже голубятник в Харлеме будет считать, что работает на почтовую службу, а не на цветочного спекулянта. Каждый видит свой кусок мозаики. Целиком её вижу только я. И, — я сделал небольшую паузу, — вы, если решите участвовать. А также несколько ваших доверенных людей, отправляющих депеши с ценами и получающих указания для моей конторы.

— А если языки развяжутся? Если кто-то станет слишком умным или слишком жадным? — спросила она, и в её голосе прозвучала не тревога, а профессиональный интерес.

— Тогда, — сказал я ровно, глядя ей в глаза, — эти языки придётся укорачивать. И носы, которые посторонние попробуют сунуть куда не следует — тоже. Любого, кто попытается собрать пазл, мы устраним как прямую угрозу всему предприятию. Без сантиментов. Это будет не война, а санитарная обработка.

В лавке повисла тишина. Мадам Арманьяк изучала моё лицо, ища следы блефа, истерики или неуверенности. Наконец, уголки её губ дрогнули на миллиметр.

— Хорошо, — произнесла она. — В этом что-то есть. А как насчёт вопросов номер два и номер три? Я вся во внимании, месье де Монферра.

Я взял со стола её напёрсток, поставил его между нами.

— Мы не будем прятать нашу сеть от властей. Мы её построим, как я уже сказал, открыто и легально. «Амстердамская коммерческая летучая почта» будет зарегистрирована в городском реестре. Мы будем платить налоги. Мы даже можем подать прошение в магистрат о монополии на частные почтовые услуги в определённых направлениях, как полезное для торговли начинание.

Она слегка наклонила голову, давая мне понять, что следит за мыслью, но ещё не впечатлена. Легальное прикрытие — это само собой.

— Но вот в чём суть, — я подвинул напёрсток в её сторону. — Мы не просто позволим Секретарии интересоваться нашей почтой. Мы сами придём к ним. Скромно. С уважением. И предложим им свободный доступ ко всем сообщениям.

Я сделал паузу, чтобы убедиться, что она поняла глубину цинизма этой затеи.

— Мы скажем им: «Господа, мы понимаем вашу озабоченность безопасностью. Мы — лояльные бюргеры и патриоты. Вот вам ключ. У нас есть сеть. Смотрите, какая рыба в ней плещется. Может быть, время от времени вам удастся выловить что-то интересное». Мы превратим их подозрительность в инструмент. Они будут заняты чтением депеш, чувствуя себя всесильными контролёрами. И пока они будут выискивать в них намёки на шпионаж, наши абсолютно скучные для них сообщения о ценах на тюльпаны будут летать в том же потоке, на тех же голубях.

Мадам Арманьяк замерла. Её пальцы перестали перебирать невидимые нити. В её взгляде, всегда немного расфокусированном, появилась острая, хищная искорка внимания. Это была не просто идея.

— Вы предлагаете кормить тигра мясом, чтобы он не обратил внимания на овцу у него за спиной, — произнесла она медленно.

— Нет, — поправил я. — Я предлагаю построить перед тигром целый курятник с громким названием «Главная добыча», чтобы он, насытившись цыплятами, даже не почуял запах золота, которое мы проносим у него под носом. Наша настоящая сеть будет спрятана не в темноте, а в самом ярком свете. Самый надёжный тайник — это тот, что они уже проверили и сочли безопасным.

Она долго молчала. Потом её губы снова дрогнули в том самом, едва уловимом подобии улыбки.

— Предположим, это сработает, — сказала она. — Вы купите себе индульгенцию от Секретарии. Но это потребует доверенного лица, которое сможет преподнести этот «подарок» нужным людям и убедить их принять его.

Она посмотрела на меня, и в её глазах был уже не вопрос.

— У вас, мадам, — сказал я тихо, — наверняка есть такой человек. Или вы знаете, как его найти. Моя задача — построить курятник и наполнить его самыми аппетитными цыплятами. Ваша — договориться с тигром.

Она наконец позволила себе кивнуть.

— Допустим, — произнесла она. — Допустим. Остался последний, и самый главный вопрос, месье де Монферра. Финал. Ваше личное исчезновение с тонущего корабля. Мне нужно быть уверенной, что вы не утянете на дно заодно и мои интересы.

Я отвёл взгляд, глянув на серый свет в окне.

— Я иностранец. Француз. Гугенот. Для разъярённого голландца, потерявшего смысл в своих бумажках, я буду идеальной мишенью. Первым, в кого полетят камни. Поэтому к моменту краха меня здесь не будет. Я исчезну из Республики за несколько недель до того, как грянет гром. В идеале — сразу после последней, самой крупной операции, когда капитал будет уже конвертирован во что-то осязаемое и портативное. Золото. Драгоценности. Векселя на заграничные банки.

Мадам Арманьяк не двигалась, внимательно всматриваясь в меня.

— Если меня всё же найдут, что маловероятно, если сделать всё чисто, все увидят банкрота. Контора «де Монферра» будет формально закрыта. По всем бумагам я понёс катастрофические убытки. Кошелёк пуст. Пусть ищут француза с пустыми карманами и несчастным лицом. Они не найдут у меня ни гульдена. Только долги и разорение.

Я посмотрел на неё, пытаясь уловить реакцию. Её лицо оставалось маской.

— Это не побег, — добавил я. — Это запланированный демонтаж. Часть операции. Самая важная. Мы вынимаем прибыль до того, как обрушится потолок, а затем оставляем после себя лишь обгорелые балки и кучу пепла. Гнев толпы рассеется, распылится между сотнями нотариусов, продавцов и покупателей. Никто не станет тратить силы на преследование нищего неудачника.

В лавке повисла долгая, тягучая пауза. Мадам Арманьяк подняла руку и медленно поправила прядь седых волос, выбившуюся из-под чепца.

— Что же, теперь перейдём к скучному. Моему проценту. Распределению обязанностей. И первому авансу на организацию голубятни в Амстердаме. Деньги, месье де Монферра. Всё всегда упирается в деньги. Давайте считать.