Солнце било в окно так, что пыль, словно поток песчинок, медленно и лениво кружилась в воздухе, и я смотрел на эти песчинки, пока читал письмо. Камзол прогрелся насквозь от солнечного тепла, это было почти забытое чувство после холодной зимы. Приятно вот так сидеть на подоконнике, подставив спину солнцу, и просто чувствовать тепло.

За окном шумели воробьи. Их было много, пара десятков. Они облепили карниз соседнего дома и дрались за что-то, возможно за корку хлеба, или за право сидеть на самом солнцепёке. Лужи на мостовой блестели. Вчера вода была похожа на грязь, на серую кашу, которую месили колёса и копыта, а сегодня она казалась чистой, и в ней отражалось небо с облаками. Облака бежали быстро, по-весеннему. Только что солнце заливало улицу, и вот уже тень скользит по крышам, по лужам, по спинам прохожих, а через минуту снова золото.

Капель долбила по карнизу в своём сбивчивом дурацком ритме, невпопад с ударами кузнечных молотов. Я читал письмо от Катарины. Оно было, как всегда коротким. «Скучаю. Здесь уже всё тает, пахнет весной. Когда ты вернёшься? К.» Я перечитал два раза. Потом сложил, сунул в карман.

Я бросил взгляд в окно и увидел их. Они шли в сторону нашей конторы. Те самые, что приходили ко мне неделю назад. Старший — сухой, поджарый, в тёмно-сером камзоле. Младший шёл чуть позади, отстав на полшага, ровно настолько, чтобы не производить впечатление слуги, сопровождающего своего господина.

Они обходили большую лужу у водостока. Старший шагнул вправо, поднял голову и посмотрел прямо на меня. Я не отшатнулся и встретил его взгляд. Он скупо улыбнулся, коротко кивнул, показав что заметил меня, и они скрылись под козырьком крыльца.

Я слез с подоконника. Сердце стукнуло один раз, как молот по заготовке, и снова пошло ровно. Я быстро оглядел комнату. Беспорядок был капитальный. Я как-то привык, что ко мне никто не заходит, кроме Жака, а Жаку было на всё наплевать. Постель не заправлена, одеяло сбилось комом, подушка забилась в угол. Я дёрнул одеяло, поправил подушку, пригладил рукой. Получилось криво, но чёрт с ним, сойдет. На столе валялись бумаги. Счета, письма, черновики, какие-то записи. Я сгрёб всё в кучу, сунул в ящик и задвинул его обратно. Ящик не закрылся до конца, бумаги мешали. Я дёрнул его на себя, задвинул, и добавил коленом, запихивая поглубже. Так. На стуле висел плащ. Куда его? Шкаф далеко, не успею. Повесил на гвоздь у двери. Старые башмаки, которые валялись на полу возле кровати, я просто зафутболил под неё поглубже, чтобы не торчали на виду. Вроде порядок.

На лестнице раздались их шаги. Тяжёлые. Спокойные. Уверенные. Потом стук в дверь, не громкий, но отчетливый. Пауза. Надо же, господа, похоже, научились вежливости.

Я подошёл к двери и открыл её. На пороге стоял ван Лоон. Те же чуть выпуклые мутноватые глаза с оболочкой, похожей на мыльные пузыри. Младший стоял чуть сзади. Он улыбался открыто и приветливо. На этот раз он был одет богаче, в тёмно-синий камзол с серебряной нитью по воротнику. Руки у него были длинные, с длинными узкими ладонями и тонкими пальцами. Руки человека, который пишет письма и пересчитывает деньги, но никогда в жизни не брался за молоток.

— Месье де Монферра, — ван Лоон кивнул. — Добрый день.

— Добрый день, господа. Рад вас видеть, проходите.

Они вошли в мою каморку. Ван Лоон снова, как в прошлый раз огляделся, но теперь коротко, мельком, словно проверяя, что здесь изменилось. Он подошел к единственному стулу, который стоял у стола, и уселся, закинув ногу на ногу.

— С вашего позволения, — обратился он ко мне.

— Да, разумеется, располагайтесь.

Младший остался у двери. Не прислонился к косяку, как в прошлый раз, а просто стоял, чуть расставив ноги, и улыбался.

— Присаживайтесь, — сказал я ему, кивнув на кровать.

— Спасибо, всё утро в седле. Я лучше постою, разомну ноги.

Голос у него был тонкий, с лёгкой смешинкой. И улыбался он искренне, не дежурно, а так, будто ему и правда приятно здесь стоять и разговаривать.

Я сел на подоконник. Солнце как раз вышло из-за облаков, снова залило комнату светом и ударило в спину теплом. В комнате стало тихо. Кузница внизу стучала своё — удар, пауза, удар. Воробьи за окном шумели и дрались на карнизе. Но внутри, между нами, повисла та особая тишина, которую никто не хочет нарушать первым.

— Мы к вам по делу, — сказал ван Лоон.

Он достал из-за пазухи сложенные листки. Несколько штук. Бумага дорогая, края ровные, сгиб аккуратный. Положил на край стола.

— Письма. Там адреса, как обычно.

Я кивнул, но подходить не стал. Пусть полежат.

Он помолчал, глядя в окно. Солнце слепило, он щурился, не спешил отворачиваться. Смотрел на воробьёв, на облака, на крыши напротив. Потом перевёл взгляд на меня.

— С корреспонденцией у нас всё хорошо, — сказал он. — Мы довольны.

— Рад слышать.

— Надёжность нынче это редкость, — он чуть качнул головой. — А у вас всё работает как часы.

Я промолчал. Он повернулся ко мне всем корпусом. Посмотрел на меня в упор.

— Как у вас вообще дела, Бертран? Мы слышали, вы теперь занимаетесь медью.

— Да, — я кивнул. — Открыл торговое представительство. Медь для здешних оружейников нужна как воздух. Потребности огромные.

— Это хорошо, — ван Лоон одобрительно кивнул. — Рынок меди сейчас лихорадит. Хорошая возможность как следует встать на ноги, если подойти с умом.

— Я стараюсь.

Младший вежливо кашлянул, словно спрашивая разрешения вступить в разговор. Я взглянул на него. Он стоял всё там же, у двери, но чуть подался вперёд.

— Простите, — сказал он, — Я не представился в прошлый раз. Николас Хазебрук. Рад познакомиться.

Он сделал лёгкий полупоклон.

— Бертран де Монферра, — ответил я. — Взаимно.

— А кто у вас поставщики? — спросил он, с тем же открытым любопытством. — Если не секрет, конечно.

Он смотрел прямо, с улыбкой. Солнце как раз скользнуло по его лицу, и я увидел, что глаза у него действительно улыбаются. Хорошая погода способствует смягчению нравов, или как-то так.

— Прямые поставки из Швеции, с Фалунского рудника, — ответил я. — Детали называть не буду, сами понимаете.

— Понимаем, — он усмехнулся. — Купеческая тайна. А как вы относитесь к японской меди?

Вопрос на общую эрудицию? Они проверяют мою разносторонность? Нет. Они проверяют моё соответствие образу. Бертран де Монферра, смышленый молодой коммерсант, придумал схемы с тюльпанами, почтой и всё такое. Теперь вот занялся медью. Конечно, не сам, кто-то за ним стоит. Про японскую медь он не должен знать почти ничего, ведь он не работает в Ост-Индийской компании. Так что сделает Бертран? Он скажет, что не в курсе. Что сделает человек, находящийся под чьим-то контролем, задача которого — понравиться и произвести хорошее впечатление? Побежит к куратору, они наведут справки, и потом он начнет рассказывать то, чего не должен знать. Это если куратор идиот и простофиля. И, кстати, куда он пропал? Такой момент в моей биографии, а от него ни слуху, ни духу. Выходит, де Мескита тоже ждёт, тоже смотрит как я пройду их проверки, оценивает насколько я смышлен. А мне-то на хрена всё это надо? А мне это надо потому что я молодой коммерсант, и передо мной хотят распахнуть какие-то двери.

— Никогда не слышал. Я работал как-то раньше с японскими красителями, индиго. Качество высочайшее. А про медь, извините не слышал.

— Ну что же вы. Японская медь по качеству, пожалуй, будет получше шведской, и запасы там огромные. А кроме того, сейчас для Голландии есть уникальная возможность. Японцы выгнали всех, кроме нас. Так что подумайте. Было бы всё-таки интересно услышать ваше мнение. Чрезвычайно перспективное направление.

— Хорошо, местер Хазебрук, — ответил я. — Попробую что-нибудь разузнать у местных оружейников, но, думаю, никто здесь ничего про японскую медь не знает.

Ван Лоон чуть повернул голову в его сторону. Короткое движение. Хазебрук улыбнулся чуть шире, будто извиняясь, и замолчал.

В комнате на секунду стало тихо. Солнце снова спряталось за облако, тень скользнула по полу, по стенам, по лицам. Стало прохладнее. Воробьи за окном вдруг взлетели все разом и унеслись куда-то в сторону собора. На карнизе осталось пустое место и несколько пёрышек, которые тут же подхватил ветер.

— Мы вот о чём, Бертран, — сказал ван Лоон. — Завтра вечером у нас будет небольшой ужин. Собираются люди из Гааги, из Амстердама. Обсудим цены, поставки, новые рынки. Хорошая возможность узнать то, чего в биржевых листках не пишут.

Он сделал паузу. Солнце снова вышло, резко, будто включили свет. Комната залилась золотом, пыль закружилась в лучах.

— Вы человек практичный и полезный, — продолжил он. — Оружейников знаете, сами при деле. Почему бы вам к нам не присоединиться? Посидим, поговорим, обменяемся новостями.

Он смотрел на меня, щурясь от солнца. Хазебрук переступил с ноги на ногу, но молчал, только улыбался.

Внутри у меня шевельнулся тот самый огонёк азарта. Я посмотрел на ван Лоона. Потом на Хазебрука. Потом перевел взгляд снова на ван Лоона.

— Завтра? — спросил я. — С удовольствием, польщён вашим предложением. Во сколько и где?

— Завтра. Вечером, в семь. Улица Ор-Шато. Знаете?

Ещё бы я не знал. Самые богатые дома в Льеже.

— Знаю.

— Тогда ждём.

Он встал. Мы пожали на прощание руки. Ван Лоон поправил камзол, одёрнул рукава. Хазебрук открыл дверь, пропуская его. У порога ван Лоон обернулся.

— И вот ещё что, Бертран. Если у вас есть знакомые оружейники, которым нужны стабильные заказы по хорошей цене, дайте знать.

— Хорошо, буду иметь в виду.

Он кивнул и вышел. Хазебрук задержался на секунду.

— До завтра, местер де Монферра. Рад был познакомиться поближе.

— Взаимно.

Я подошёл к окну. Они вышли на улицу, пересекли мостовую, обошли лужу и не спеша пошли в сторону собора. Ван Лоон что-то говорил, Хазебрук слушал, кивал, улыбался. Потом они перешли дорогу и скрылись за поворотом.

Солнце снова спряталось. Комната стала чёрно-белой, с чёткой границей света и тени на полу. Воробьи вернулись на карниз и вновь подняли шум. Капель долбила — кап, кап-кап, кап.

Я усмехнулся. Подошёл к шкафу, открыл дверцу. Перебрал камзолы. Синий бархат — слишком нарядно. Чёрный — словно на похоронах. Серый шерстяной — в самый раз. Я достал его, повесил на спинку стула. Потом нашёл сапоги, которые давно не носил, хорошие, мягкие, с пряжками. Поставил рядом со стулом. Я сел на подоконник и посмотрел на камзол на стуле, на сапоги рядом. Усмехнулся снова.

Завтра в семь. Улица Ор-Шато. Интересно, кто ещё там будет? И что подадут на ужин?

На следующий день вечером я надел серый шерстяной камзол и сапоги с пряжками. Проверил, ровно ли сидит воротник, пригладил волосы рукой, смотрясь на отражение в тазе с водой. Выходя, я оглянулся на комнату. У меня так и чесались руки оставить волосинку на двери, или выкинуть нечто подобное, но я сдержался.

Улица Ор-Шато оказалась недалеко, минут десять неспешным шагом. Я шёл и смотрел по сторонам. Вечер, ещё не весна, но уже и не зима. Снег почти сошёл, только в тени, у стен, лежали грязные остатки, похожие на старую вату. Воздух был сырой, но мягкий, и пахло дымом, мокрым камнем и ещё чем-то весенним.

Дом я нашёл сразу. Он стоял чуть в глубине, за чугунной оградой. Он был большой, старый, сложенный из тёмно-серого камня, который за два века потемнел ещё больше, почти до черноты. Окна на первом этаже светились тёплым жёлтым светом, за ними двигались тени. Я толкнул калитку, прошёл по мощёному двору и поднялся на крыльцо.

Дверь открылась раньше, чем я успел постучать. На пороге стоял дворецкий в тёмном безупречно выглаженном камзоле. Его лицо ничего не выражало, только глаза скользнули по мне, оценили, запомнили. Он проводил меня внутрь, взял мой плащ, повесил на крючок, коротко кивнул и жестом указал в сторону гостиной. Ни слова, ни лишнего движения. Всё это он проделал чётко, словно был часовым механизмом.

В прихожей было светло от многочисленных свечей в канделябрах, доносились запахи вина и жареного мяса. Видно было, что здесь не считают свечи и не экономят на угощении. Внутри стояла особая тишина, не столько от отсутствия звуков с улицы, сколько от ощущения надёжности.

В гостиной был накрыт длинный дубовый стол с белой скатертью, которая свисала почти до пола. На столе горели свечи в высоких подсвечниках, свет струился по стенам, выхватывал из темноты куски резной мебели, тёмные картины в тяжёлых рамах, блеск стекла в шкафах. За столом сидели четверо. Ван Лоон во главе, в кресле с высокой спинкой. Остальные трое — вдоль стола.

У стен, в полутьме, замерли двое лакеев. Молодые, гладко выбритые, в одинаковых серых ливреях. Они стояли неподвижно, глядя куда-то в пространство перед собой, и я поймал себя на мысли, что если бы не свечи, их можно было бы принять за изваяния. Они не смотрели на гостей, но я почему-то был уверен, что видят они всё. И слышат тоже.

Ван Лоон поднялся мне навстречу. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Месье де Монферра, прошу, садитесь. Рад, что вы нашли время.

Он обвёл рукой присутствующих:

— Позвольте представить. Местер Мейер, местер Кокк, местер Гроций. Наши коллеги из Амстердама, тоже приехали по делам к здешним оружейникам. Деловые люди и надёжные партнёры.

Я поклонился, они ответили, кто кивком, кто лёгким наклоном головы. Мейер был плотный, с красным лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые смотрели цепко и оценивающе. Кокк — длинный, с узкими губами и руками, которые он сложил в замок перед собой в замок и неторопливо шевелил пальцами. Гроций — самый молодой из этих троих, с открытым лицом и быстрым взглядом, который скользнул по мне и сразу ушёл в сторону.

Меня усадили между Гроцием и пустующим стулом, видимо, это было место Хазебрука. Я сел, и в ту же секунду один из лакеев — тот, что стоял у серванта — бесшумно оказался у меня за спиной. Я даже не услышал шагов, только почувствовал лёгкое движение воздуха. Он наполнил мой бокал вином, поставил кувшин на стол и так же бесшумно отступил на своё место. Ни слова, ни взгляда.

— Попробуйте вино, местер де Монферра, — раздался голос Хазебрука, который вошёл в комнату как раз в этот момент. — Бургундское, дядя специально для такого случая приберёг.

Он улыбнулся, усаживаясь рядом, и я заметил, как лакей у стены чуть заметно кивнул ему — знак, что всё в порядке, гость принят, вино налито.

Я отпил. Вино было лёгкое, водянистое, с лёгкой кислинкой в послевкусии. Хорошее вино. За столом уже шёл разговор о ценах на медь, на чугун, на пушки и мушкеты, о том, что оружейники работают в несколько смен, потому что заказов много, а металла не хватает. Мейер говорил густым, чуть сиплым голосом, Кокк вставлял короткие замечания, Гроций больше слушал, но иногда задавал вопросы, которые показывали, что он в теме.

Ван Лоон сидел во главе стола, слушал, изредка кивал. Хазебрук тоже молчал, время от времени подавал знак лакеям, и они бесшумно меняли блюда, подливали вино, убирали использованные тарелки. Работали они слаженно, как одно целое. Один уносил, другой появлялся с новым блюдом ровно в тот момент, когда предыдущее следовало заменить.

Я смотрел на эту механику краем глаза и думал, сколько же это стоит — содержать такую вышколенную обслугу, да ещё в чужом городе, в доме, который сняли на время. Ван Лоон явно не бедствует.

Разговор постепенно перетёк на общие темы. Кто что слышал про Испанские Нидерланды, про новые пошлины, про то, что в Гааге опять что-то затевают. Говорили осторожно, полунамёками.

— А вы, местер де Монферра, — обратился ко мне Мейер, — Как вы смотрите на перспективы? Говорят, вы недавно в Льеже, а уже успели и почту наладить, и медью заняться.

— Я смотрю с оптимизмом, — ответил я. — Спрос на оружие растёт. Значит, будет расти и спрос на медь. Оружейники здесь лучшие в Европе, да и наверное во всём мире. Почему бы на этом не заработать?

— Это верно, — кивнул Мейер.

Гроций вдруг подал голос:

— А вы слышали про японскую медь? Говорят, качество отличное, запасы огромные. И у нас практически монополия.

Я посмотрел на него. Он смотрел открыто, с интересом, но его в глазах пряталась та же искорка, что и у Хазебрука днём.

— Да вот прямо вчера, слышал от местера Хазебрука, — сказал я. — Честно говоря, никогда не имел с ней дела. Дорого, наверное, везти?

— Всё зависит от объемов, — заметил Гроций. — Если объёмы хорошие, то можно будет и рискнуть. Но это перспективы.

Ван Лоон кашлянул, привлекая внимание.

— Господа, давайте не будем забивать голову гостю торговыми тонкостями. Месье де Монферра, лучше попробуйте вот это, — он указал на рыбу на моей тарелке. — Местный лосось из Мааса. Говорят, в этих местах это лучшая рыба.

Я попробовал. Рыба действительно таяла во рту.

За окном давно стемнело. Свечи оплыли, и лакеи, словно по команде, заменили их на новые. Где-то через час, когда вино развязало языки, а еда осела приятной тяжестью, начали расходиться. Мы пожимали руки, благодарили хозяина, договаривались встретиться ещё.

Я вышел на улицу. Ночь была прохладная, но в меру. Небо чистое, звёзды крупные, яркие. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук разносился по пустынной улице далеко-далеко.

В конторе горел свет. Жак сидел за столом, перед ним стояла кружка с пивом и лежала раскрытая книга. Увидев меня, он поднял голову.

— Начал гулять по ночам? — спросил он с кривой улыбкой.

— Дела, — ответил я.

Он хмыкнул, но спрашивать не стал.

Я поднялся к себе, разделся, лёг. Долго смотрел в потолок, по которому скользили тени от веток и думал о том, что сегодняшний разговор был словно тот лосось — приятный, хорошо приготовленный и маслянисто-скользкий. Только что был, и уже растаял, а послевкусие осталось.