Солнце висело низко, почти над самыми верхушками деревьев, и всё вокруг — снег, голые ветки, далёкие холмы на горизонте — было залито прозрачной синевой. Было холодно, но тихо. Ни ветерка. Только снег поскрипывал под ногами, да где-то в отдалении тявкали собаки. Февраль в Арденнах — это свет. Странный, зимний, совсем не похожий на голландский. Такой, которого я не ожидал увидеть в этих горах.

Мы шли цепочкой. Впереди — егерь с арбалетом, местный мужик с лицом, продублённым ветром и морозом. За ним — де Мескита в добротном тёмно-зелёном плаще, на котором снег лежал как белая пудра. Я шёл следом. Сзади плёлся слуга с пустой сумкой для дичи. Пустой она, судя по всему, сегодня и останется.

— Вы когда-нибудь охотились, Бертран? — спросил де Мескита через плечо.

— Нет, как-то не доводилось.

— И я нет, — признался он. — Терпеть не могу убивать животных. Они глупые, беззащитные, и в них нет ни капли злости. Совсем не то что люди.

— Зачем же вы тогда меня позвали?

Он остановился, подождал, пока я поравняюсь с ним, и пошёл рядом.

— У меня к вам серьезный разговор.

Я посмотрел на него. В этом свете, на фоне снега, он казался не испанским купцом, а кем-то другим.

— А вас не волнует, — произнес я, — что со стороны всё это выглядит очень странно? Испанец и голландец отправились на охоту. Звучит как начало анекдота.

Де Мескита рассмеялся, изо рта у него вылетело облачко пара.

— Что подумают люди? Вы про это?

— Да. И мне кажется, это не смешно.

— Я вас понимаю, — де Мескита кинул на меня взгляд. — Не переживайте. Люди подумают, что испанский шпион пытается охмурить голландца. Только и всего. Начнут вас уважать. Мы, испанцы, кого попало не вербуем. Значит, вы человек стоящий. Вот что подумают люди.

Было непонятно, шутит он, или говорит серьезно.

— А если они узнают что вы не испанский шпион?

— Откуда? Вы хоть представляете себе, какой бардак творится в этой Испании? Знаете сколько идет депеша из Мадрида в Брюссель? Генерал-губернатор с королем годами не видятся. Говорю вам, опасаться совершенно нечего.

Мы прошли ещё немного. Егерь впереди остановился, прислушался, махнул нам — мол, тихо. Где-то в кустах возился кролик. Де Мескита сделал вид, что его это страшно интересует, но я видел, что думает он о чём-то другом.

— Бертран, — сказал он, когда мы снова двинулись. — У меня к вам дело. Личное.

— Слушаю вас.

Он помолчал, словно подбирая слова. Впервые за всё время я видел его слегка неуверенным. Или это тоже была игра?

— Вы знаете, что сейчас происходит с ценами на медь?

— Знаю, — ответил я. — Рынок лихорадит. Цены меняются каждый божий день. Местные литейщики просто с ума сходят. В Амстердаме центнер стоит то сорок пять, то под шестьдесят. Оружейники в Льеже закупают мелкими партиями, потому что боятся, что завтра шведы опять обрушат рынок.

— Именно, — де Мескита кивнул. — А теперь представьте, что кто-то предложит оружейникам стабильные оптовые поставки по сорок, или сорок пять гульденов за центнер. Круглый год. Без скачков. Без сюрпризов.

Я посмотрел на него.

— Вы?

— Не я, — он улыбнулся. — Вы. Я ведь не имею права заниматься коммерцией.

Мы вышли на опушку. Внизу расстилалась долина, серое с белым, с редкими деревьями и замерзшим ручьём. Егерь и слуга остались шагах в двадцати, занятые следами кролика.

— Представьте себе. Шведская медь, — продолжил де Мескита. — Из Фалуна, прямо с рудника. Никаких посредников. Лучшая медь в Европе. Мои родственники имеют к ней некоторое отношение. Не прямое, разумеется, но достаточное, чтобы организовать поставки. Медь идёт в Амстердам, оттуда — в Льеж. А вы становитесь моим торговым представителем здесь.

— Вашим?

— Моим личным, — он подчеркнул это слово. — Не Республики. Не государства. Моим. Хочу скопить немного средств перед выходом в отставку.

Я смотрел на долину. Снег лежал ровно, ни одного следа.

— И на какие объемы вы рассчитываете?

— Сто, двести тонн в год. В Льеже потребляют четыреста-пятьсот. Если мы возьмём половину — это победа.

— И что вы мне предложите?

Мескита выдержал паузу.

— Немного. Но, согласитесь, особых хлопот у вас не предвидится. Вашими будут пятнадцать процентов от прибыли. Это около тысячи двухсот гульденов в год. Если всё пойдет хорошо, и мы возьмем половину, то около двух с половиной. Не так уж плохо.

— И что я должен делать? — спросил я. — Кроме того, что брать заказы и проводить поставки?

— Ровно это вы и будете делать. Брать заказы, проводить поставки. Оформлять бумаги на контрагентов в Амстердаме. Следить, чтобы медь доходила вовремя. Чтобы оружейники были довольны. Чтобы они делали из неё пушки для шведов. Много пушек.

— Которые будут стрелять в испанцев.

— Да, которые будут стрелять в испанцев, — согласился он. — И в этом есть определенная справедливость. Я буду помогать убивать людей, которые жгли моих предков на кострах. А вы просто ещё немного разбогатеете. Честная сделка, не находите?

Я молчал. Он смотрел на меня. В его глазах была спокойная уверенность человека, который знает, что его предложение слишком хорошо, чтобы от него отказываться.

Егерь впереди снова поднял руку. Кролик всё-таки выскочил, метнулся серым пятном между кустов. Де Мескита даже не посмотрел в ту сторону.

— Ну так что? — спросил он.

— Я согласен, — ответил я.

Де Мескита улыбнулся.

— Я знал, что вы разумный человек.

Он протянул руку. Я пожал. Обычное рукопожатие деловых партнёров.

— Детали обсудим в другой раз, — сказал он. — А сейчас давайте делать вид, что мы действительно охотимся.

Мы пошли дальше. Впереди, над долиной, собирались тучи. К вечеру должен был пойти снег. Кролика мы так и не убили. Егерь нашёл следы, погнал собак, но зверёк ушёл. Де Мескита даже не расстроился.

— К лучшему, — сказал он. — Не люблю кровь.

Мы вернулись к лошадям. Слуга помог нам сесть в сёдла. Небо уже совсем посерело, и первые снежинки, редкие и крупные, начали падать на землю. Де Мескита поднял воротник плаща.

— До встречи, Бертран, — сказал он. — И спасибо за компанию.

Он хлестнул лошадь и поехал вниз, к дороге на Льеж. Я смотрел ему вслед, пока фигура в зелёном плаще не растаяла в снегопаде. Потом тронул поводья и поехал за ним. Снег пошёл ещё гуще. Такие снегопады бывают только перед самым концом зимы, когда весна уже близко, но словно не решается прийти.

Я ехал и думал о том, что теперь у меня есть новое дело, которое делает меня богаче на тысячу двести гульденов в год. Которые я зарабатываю в Амстердаме за три дня. И де Мескита это знает. Но это новое дело делает меня не просто почтальоном, или финансовым спекулянтом, а уважаемым человеком. «Бертран де Монферра, оптовые поставки меди». Двести тонн в год. Звучит неплохо. И что за это, скорее всего, тоже придётся платить. Когда-нибудь. Чем-то. Де Мескита не делает ничего просто так.

Я пригнулся к гриве лошади и поехал быстрее. Хотелось побыстрее попасть домой. В тепло. К свечам и бумагам. К обычным делам, которые теперь стали чуточку сложнее и на несколько процентов выгоднее.

Наступил конец февраля — всё ещё зима, только грязная. Снег тает, но не уходит, превращается в серую кашу, которую кони месят на улицах, а пешеходы обходят, матерясь сквозь зубы. Небо висит низкое, тяжёлое, и дым из труб не поднимается вверх, а стелется по крышам, затекает в окна, лезет в лёгкие.

Я сидел на втором этаже, за своим столом у окна, и считал прибыль от почты. Цифры выходили хорошие. За февраль мы заработали почти тысячу гульденов чистыми. У нас было тридцать семь постоянных клиентов, ещё полсотни пользовались нашей почтой от случая к случаю. Жак вёл учёт, записывал каждое письмо, каждую монету, я перепроверял его записи. Не потому что не доверял, просто у меня такая привычка.

Внизу грохотала кузница, но я уже не замечал этого звука. Тело само отсчитывало ритм. Удар, пауза, удар, удар, пауза, удар. Это стало таким же естественным, как биение сердца. Я отложил счёты и прислушался. Снизу доносился голос Жака. Он с кем-то разговаривал, бодро, весело, со своими обычными дурацкими шутками. Клиент, наверное. Я вернулся к цифрам. Когда через полчаса я спустился в контору, Жак сидел за своим столом и перебирал письма.

Иногда мне казалось, что он просто сошёл с ума. Теперь у него было три шляпы — чёрная, тёмно-синяя и зелёная.

— Ты чего, шляпную лавку открыл? — спросил я его как-то.

Жак поднял голову и расплылся в улыбке.

— Балую себя, Бертран. Ты не понимаешь. В Париже сейчас такие носят.

— Мы не в Париже.

— Вот именно, — он махнул рукой. — Я задаю здесь моду. Скоро все кузнецы в Льеже будут ходить в таких.

Я посмотрел на него. Он сидел в своём обычном камзоле, с ключами на поясе, с лысиной, которая блестела в свете свечи, и рядом с ним на подоконнике, как три придворных кавалера, стояли эти дурацкие шляпы.

— Ты их по очереди носишь? — спросил я.

— По настроению, — важно ответил он. — Чёрная для особых случаев. Синяя для обычных. А зелёная, — он мечтательно посмотрел на зелёную шляпу. — Зелёная для вдохновения.

Я покачал головой и сел за свой стол. Жак вернулся к письмам, но я чувствовал на себе его взгляд. Он поглядывал на меня поверх бумаг, делая вид, что занят.

— Бертран, — спросил он наконец. — А что это за люди к тебе вчера приходили? Такие солидные, с бумагами.

— Купцы, — ответил я, не поднимая головы. — Из Амстердама.

— По какому делу?

Я поднял глаза. Жак смотрел с невинным любопытством, но в уголках его глаз пряталось что-то другое.

— По торговому, — сказал я. — Мне тут предложили поучаствовать в одном деле. Буду регистрировать представительство.

— Представительство? — он подался вперёд. — Какое?

— Торговое. Я теперь официальный представитель амстердамской компании, которая занимается поставкам меди.

Жак присвистнул.

— Меди? Вот это серьёзный уровень. Это тебе не письма носить.

— Это точно. Не так прибыльно, как почта, зато солидно.

Он помолчал, переваривая. Потом улыбнулся той своей клоунской улыбкой, за которой, как мне теперь казалось, скрывается что-то ещё.

— Неплохие у тебя связи в Амстердаме, — сказал он.

— Неплохие, — согласился я.

Он кивнул и уткнулся в свои бумаги. Разговор был окончен. Но я знал, что через час, или вечером, или завтра утром эта информация уйдёт по назначению. Жак передаст её Дювалю. А Дюваль запишет её, спрячет в свой тайник, я не знал, где именно он находится, но знал, что он есть, а потом отправит её в Лондон. Или куда он там отправляет. И они будут считать, что их человек в Льеже работает отлично.

Я вернулся к своим цифрам. Снаружи моросил дождь пополам со снегом, в кузнице лупили молотом, Жак шелестел бумагами и изредка поглядывал на свои шляпы. Обычный день. Обычная жизнь.

Через несколько дней я зарегистрировал торговое представительство. Бюрократия в Льеже была простой. Заплати пошлину, подпиши бумаги, и ты уже коммерсант. В свидетельстве значилось «Бертран де Монферра, представитель Амстердамской торговой компании по поставкам металлов». Это звучало солидно. Настолько солидно, что я начал завидовать сам себе.

Жак при виде свидетельства присвистнул ещё раз.

— Гляди-ка, — сказал он, вертя бумагу в руках. — А ты растешь, Бертран. Совсем недавно с тюльпанами возился, а теперь медь.

— Жизнь идёт, — ответил я.

— Идёт, — согласился он. — И знаешь, что я думаю?

— Что?

Он посмотрел на меня поверх бумаги. В его глазах была его обычная дурашливость, но сейчас под ней притаилось что-то другое. Что-то, чему я не смог найти названия.

— Я думаю, это только начало, — сказал он. — Ты далеко пойдёшь, Бертран. Я всегда это знал.

Я убрал свидетельство в ящик стола и запер его на ключ. Жак смотрел, как я это делаю. Я чувствовал его взгляд на своих руках.

— А ключи у тебя, я смотрю, теперь всегда при себе, — заметил он.

— Точно. У тебя научился. У солидного человека должно быть много ключей.

— Это правильно, — он кивнул. — Ключи — это, брат, святое.

Он потрогал связку на своём поясе, и ключи звякнули. Весело, как погремушки. Я улыбнулся. Он улыбнулся в ответ. И в этой улыбке было всё, и наша старая дружба, и его новая роль, и моё знание об этой роли, и то, что мы оба делаем вид, что ничего не изменилось.

Вечером я сидел у окна, смотрел на улицу. Дождь кончился, высыпали звёзды — редкие и зябкие, хотя февраль уже прошёл. Внизу грохотала кузница — последние звуки перед ночной тишиной. Где-то за углом, в таверне «Три молотка», сидел Дюваль и пил своё вино. Где-то на втором этаже, за стеной, Жак перебирал свои записи и, может быть, готовил очередной отчёт.

А я сидел и считал. Я прикидывал, сколько всего у меня появилось за прошедший год. Тюльпаны, которые приносят две с лишним тысячи в неделю. Почта, которая дает мне пятьсот в месяц в Голландии, и еще столько же в Льеже. Медное представительство, которое даст ещё тысячу-другую в год. А ещё Катарина, которая ждёт в Амстердаме. И Жак, который продался англичанам за шляпы. И де Мескита, у которого в столе лежит мой смертный приговор. И Дюваль, который думает, что держит всё под контролем.

Я усмехнулся. Звёзды за окном молчали. Кузница внизу затихла — последний удар, пауза, тишина. Я лёг на кровать, закрыл глаза и подумал, что Жак прав. Это только начало. Интересно только, чем всё это кончится.

Начало марта в Льеже было похоже на обещание весны, которое никто не собирается выполнять. Солнце светило, но не грело. Снег по утрам хрустел, как сухари, а к обеду превращался в слякоть, чтобы к вечеру снова замёрзнуть.

Это произошло недели через две после того, как я зарегистрировал торговое представительство. В конторе топили печь, уголь был сырой, и тепло держалось только у самой трубы. Я сидел за своим столом на втором этаже, закутавшись в плащ, и перебирал бумаги.

Внизу, как обычно, грохотала кузница. Жак, судя по голосу, развлекал очередного клиента. Я не вслушивался, свои шутки он повторял по десять раз на дню, и я знал их все наизусть. Потом голос стих. Я подумал, что клиент ушёл, и вернулся к цифрам. Но через минуту на лестнице раздались тяжёлые уверенные шаги. Не вальяжная походка Жака. В дверь коротко постучали и открыли, не дожидаясь моего приглашения.

Я поднял голову. В дверном проёме стояли двое. Оба были в добротных, но неброских плащах поверх камзолов. На них не было ни перстней, ни золотых цепей, но у меня сразу сложилось впечатление, что они сняли их по дороге ко мне. Потому что без них они выглядели как Джефф Линн без очков, если вы понимаете о чем я.

Старший был сухой, поджарый, с лицом, которое ничего не выражало. Только осознание собственной важности. Глаза у него были странные. Похожие не перезревшие виноградины, со слегка выпуклой оболочкой. Он смотрел прямо, но я чувствовал, что видит он не меня, а что-то за моей спиной. Словно оценивает не человека, а то, какое место в пространстве этот человек занимает, и насколько хорошо он в него вписывается.

Младший держался чуть позади. Молодой, гладкий, с таким же пустым лицом. Он кивал каждому слову старшего, как заводная кукла, и рассматривал меня так беззастенчиво, словно я был мебелью.

— Месье де Монферра? — спросил старший.

Голос у него был спокойный, ровный. Ни уважения, ни пренебрежения. Просто констатация факта.

— Да, к вашим услугам, господа, — сказал я. — Чем обязан?

Старший не ответил. Прошёл в комнату, огляделся. Посмотрел на окно, на стол, на кровать, на стопки бумаг. Всё спокойно, без лишних движений. Просто сканировал обстановку. Младший остался стоять у двери.

— Я ван Лоон, — сказал старший. — Мы с компаньоном купцы из Гааги.

Я ждал. Он не спешил.

— Обстановка у вас тут спартанская.

— Я, знаете ли, обычно никого у себя не принимаю. Если угодно, можем спуститься в контору, там будет удобнее.

— Слышали про вашу почту, — продолжил он, проигнорировав мои слова. — Нам нужна быстрая связь с Гаагой. Коммерческие письма. Срочные.

— Да, конечно, — сказал я. — Тарифы…

— Мы знаем тарифы. Нас интересуют не тарифы, — перебил он. — Нас интересуют гарантии. Ваши личные гарантии, что письма дойдут и ответы вернутся.

Я посмотрел на него. Он смотрел сквозь меня.

— Что значит «личные гарантии»?

— То и значит, — он чуть наклонил голову. — Если письмо пропадёт, мы предъявим претензии не вашим голубям. Мы придём к вам.

Я молчал. В комнате было тихо, только кузница внизу стучала свой ритм — удар, пауза, удар. Ван Лоон ждал.

— Мы платим за месяц вперед, — произнес он наконец. И назвал свою сумму. Я был готов к торгу, но чуть не моргнул от неожиданности. Сумма была такой же солидной, как и сам ван Лоон.

— Хорошо, — ответил я. — Я даю вам свои личные гарантии, что письма будут доставлены в срок и ответы вернутся. Моё купеческое слово.

Ван Лоон кивнул, достал кошель, отсчитал монеты и положил на стол. Потом вынул из-за пазухи три сложенных листка — дорогая бумага, красивый почерк — и положил их сверху.

— Там адреса в Гааге. Первое письмо отправьте сегодня. Остальные — по одному в день.

Я взял листы. Бумага была чуть шершавая, буквы ровные. Шифр, конечно же, обычное дело для купцов.

— Когда придут ответы, оставьте их у себя, — продолжил ван Лоон. — Мы их заберём. Если понадобится отправить ещё, обратимся лично к вам. Считаю, что мы с вами договорились.

Он снова кивнул, не мне, а пространству за моей спиной, и направился к двери. Младший посторонился, пропуская его, и вышел следом. Шаги затихли на лестнице. Потом хлопнула дверь внизу.

Я сидел и смотрел на монеты и на письма. Уплачено за месяц вперёд. Без торга.

— Ну и кто это был?

Я поднял голову. В дверях стоял Жак с ключами на поясе и обиженным лицом.

— Купцы из Гааги, — ответил я.

— Вижу, что не из Льежа, — он вошёл в комнату, остановился у стола. — Чего они хотели?

— Почту. Связь с Гаагой.

— И всё?

— И всё.

Он помолчал, разглядывая монеты. Я видел, что ему не терпится спросить что-то ещё, но он не знает, как подступиться.

— А чего это они сразу наверх пошли? — спросил он наконец. — Я внизу сидел, хотел поговорить, а они даже не взглянули. Спросили «где хозяин», и всё.

— Твои шляпы, — сказал я. — Может, они решили, что ты местный клоун.

Он обиженно дёрнул плечом.

— Шляпы тут ни при чём. Просто люди невоспитанные.

— Невоспитанные, — согласился я. Потом добавил:

— Это мои дела с медью, не обращай внимания.

Он постоял ещё минуту, глядя на монеты. Потом вздохнул и пошёл к двери.

— Ладно, пойду вниз. Если что зови.

Я кивнул. Он вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице, как весело звенят его ключи. Потом хлопнула дверь в контору.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Небо было серое, но кое где уже пробивался мартовский солнечный свет. Внутри у меня вдруг что-то ёкнуло. Не страх. Не тревога. Что-то другое. Лёгкое, приятное, как первый глоток вина после долгого дня.

Пошла какая-то движуха. Последние месяцы я сидел в этой конторе, считал деньги, следил за Жаком, делал вид, что ничего не замечаю. Играл в чужие скучные игры, ждал, когда что-то произойдёт. И вот — что-то новое.

Я не знал, кто такие эти ван Лоон и его молчаливый спутник. Не знал, что в их письмах. Не знал, зачем им на самом деле моя личная гарантия. Но я почувствовал — это новый уровень. Это не Дюваль с его кружевами и философией. Не Жак с его шляпами. Это люди, которые носят перстни, и снимают их, когда идут в гости.

Я улыбнулся сам себе. Потом сложил листки в стопку и спрятал в свою кожаную сумку с документами, которая всегда со мной. Личные гарантии. Завтра отправлю первое письмо. А сегодня — буду ждать.

Внизу грохотала кузница. Жак, наверное, сидел за своим столом, перебирал бумаги и злился на невоспитанных гостей. А я сидел наверху, смотрел на небо и чувствовал, как внутри разгорается тот самый огонёк. Огонёк, который возникает у игроков, когда на кон ставят по-крупному.