На постоялом дворе «Три молотка» кормили сносно, поили дёшево и не задавали лишних вопросов. До моего нового дома было пару минут неспешной ходьбы. За это я прощал им сквозняки из окон, запах угольной пыли и грохот от ударов молота из соседней кузни.

К концу первой недели у меня сложилось некое расписание. Утром — обход мастерских, знакомство с оружейниками, разговоры о ценах на селитру и медные листы. Днём — встреча с Жаком, разбор писем, подсчёты. Вечером — ужин в таверне, кружка тёплого пива и попытка не думать о Катарине.

В тот вечер я появился в общем зале позже обычного. За окнами уже стемнело, в камине гудел огонь, по углам сидели местные — кузнецы, пара возчиков, какой-то монах, уткнувшийся в миску с похлёбкой. Пахло жареным мясом, кислым пивом и потом.

Я взял у хозяина кружку, нашёл свободный угол и сел спиной к стене. Привычка, которую я приобрёл ещё в Амстердаме, — видеть всех входящих. Дюваль появился через полчаса.

Я узнал его сразу. Та же аккуратная седеющая бородка, те же дорогие перчатки, та же трость, которую он держал в руке, словно собирался кого-то ею благословить. Только камзол теперь был другой — тёмно-зелёный, под цвет вечернего неба, и серебряная пряжка на его шляпе поблёскивала в свете свечей.

Он остановился на пороге, оглядел зал тем же неторопливым, оценивающим взглядом, что и полгода назад в конторе Жака. Его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду, и на лице Дюваля появилась улыбка. Не удивлённая, не обрадованная. Просто вежливая улыбка человека, который увидел знакомое лицо в незнакомом месте.

Он подошёл к моему столу.

— Свободно? — спросил он по-французски, кивая на лавку напротив.

— Свободно, — ответил я.

Он сел, положил трость на край стола, подозвал хозяина и заказал ужин — рыбу, хлеб, вино. Говорил он с хозяином по-валлонски, судя по тому, как они понимали друг друга, вполне прилично. Потом повернулся ко мне.

— Амстердам, — сказал он. — Контора на Брейстрат. Полгода назад. Вы ещё сидели в углу и читали какие-то бумаги. Помните?

— Помню, — сказал я. — Вы отправляли письмо в Роттердам.

— Именно! — он просиял, будто я назвал имя его любимого племянника. — В Роттердам. Местеру ван дер Мееру. До сих пор благодарен, письмо дошло быстро, адресат остался доволен. Вы, кстати, имеете отношение к той почте? Или просто заходили по делам?

— Имею, — сказал я. — Это моя почта.

— Ах, вот оно что! — Дюваль откинулся на спинку лавки, разглядывая меня с новым интересом. — А теперь вы здесь. Значит, расширяетесь? Ну что же, Льеж — место прибыльное. Оружейники, купцы и всё такое. Я и сам тут время от времени бываю по торговым надобностям.

Он говорил легко, свободно, с той особой непринуждённостью, которая бывает у людей, привыкших чувствовать себя комфортно в любой компании. Ни тени смущения, ни намёка на тот странный разговор полгода назад. Я смотрел на него и думал — какого чёрта ты здесь делаешь? И почему ведёшь себя так, будто ничего не случилось?

— А вы чем торгуете? — спросил я.

— Сукном, — ответил он с готовностью. — Французское сукно, лучшие образцы. В Голландии на него хороший спрос, а в Льеже тем более. Оружейники народ обеспеченный, любят одеться добротно. Вот и мотаюсь — Гаага, Амстердам, Льеж, Лион. Это скучно, знаете ли, не то что ваша почта. Но прибыльно.

Он вздохнул, покрутил в пальцах вилку, которую принёс хозяин вместе с тарелкой рыбы.

— Так значит, вы теперь в Льеже обосновались? — спросил он, отправляя в рот кусок.

— Да.

— И надолго?

— Посмотрим, как дела пойдут.

Дюваль кивнул, принимая ответ. Прожевал рыбу, запил вином, промокнул губы салфеткой. Всё чинно, благородно, как за столом у французского дворянина, а не в прокуренной таверне на окраине Льежа.

— Знаете, — сказал он вдруг, глядя мне прямо в глаза, — я тогда, в Амстердаме, сморозил глупость. Вы уж простите старика.

Я замер. Кружка с пивом застыла на полпути ко рту.

— Какую глупость?

— Ну, этот разговор про Париж, — он махнул рукой, словно отгоняя муху. — Про де Монферра. Я ведь тогда хотел к вам подход найти, а нагородил с перепугу чёрт знает что. Мне вас рекомендовали. Молодой человек, умный, при деньгах, да еще земляк. Думаю, может, пригодится для дела. А вместо того чтобы просто познакомиться, начал плести про каких-то родственников. Старый дурак.

Он улыбнулся. Улыбка была открытая, чуть смущённая, очень человеческая.

— Вы уж не держите зла. Я, знаете, в торговле много лет, а с людьми сходиться так и не научился. Всё норовлю какой-нибудь крюк сделать, вместо того чтобы прямо пойти.

Я смотрел на него и не верил ни единому слову. Но в том-то и дело — он говорил так убедительно, так искренне, что любой другой на моём месте уже похлопал бы его по плечу и заказал ему выпить.

— Да ничего, — сказал я. — Бывает.

— Бывает, — согласился он. — Но вы не подумайте, я тогда не хотел вас смутить. Просто хотел познакомиться поближе. Вы произвели на меня впечатление человека толкового. А толковые люди в нашем деле на вес золота.

— В каком деле?

— В торговле, — он поднял брови, словно удивляясь вопросу. — В торговле, месье де Монферра. Или вы думаете, я о чём-то другом?

Я молчал. Он смотрел на меня с лёгкой улыбкой, и в этой улыбке не было ни вызова, ни насмешки. Только дружелюбное любопытство.

— А вы, я вижу, человек осторожный, — сказал он. — Это правильно. В Льеже, да и вообще в наши времена, осторожность лишней не бывает. Я вот тоже осторожен. Потому и жив до сих пор.

Он отрезал ещё кусок рыбы, отправил в рот, прожевал.

— Мы могли бы быть полезны друг другу, — сказал он как бы между прочим. — У меня — связи в Гааге, в Антверпене. У вас — почта. Представляете, если бы мои клиенты в Гааге узнавали о ценах в Льеже на день раньше конкурентов?

— Представляю, — сказал я.

— Вот и я представляю. — Он улыбнулся. — Но это потом. Сначала надо освоиться, наладить дело. Я никуда не спешу. Мы ещё увидимся.

Он подозвал хозяина, расплатился, встал. Надел шляпу, взял трость.

— Приятно было встретить знакомое лицо в чужом городе, — сказал он. — Заходите сюда, если что. Всегда рад поболтать за ужином.

Он кивнул и направился к лестнице. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом допил пиво. Оно было тёплое и горькое.

В голове крутилась одна мысль — ему нужен я. Вопрос только в том, что я ему скажу, когда он задаст свой вопрос всерьёз.

Я отправился к себе. Лёг на кровать, уставился в потолок. Внизу грохотала кузница, за стеной храпел Жак, а я думал о Дювале, о его открытой улыбке и глазах, которые были слишком умными, даже для торговца сукном.

Декабрь в Льеже оказался сырым и промозглым. С неба всё время что-то падало — то дождь, то мокрый снег, то просто туман, густой, как похлёбка, который затекал в щели, пропитывал одежду и делал воздух тяжелее раза в два. Маас вздулся, почернел и тащил мимо города ветки и всякий мусор с такой скоростью, будто спешил от всего этого избавиться.

Я просыпался ещё затемно, завтракал холодным мясом и хлебом в таверне, а потом возвращался в контору. Там уже сидел Жак, его лысая голова склонена над книгой, ключи разложены веером, на столе кружка. Он встречал меня кивком и коротким «утро доброе», а через минуту уже начинал травить байки про местных, которые успел узнать за это время.

Я садился за свой стол, разбирал бумаги. Дел было много. За две недели, прошедшие после встречи с Матье, мы успели запустить голубиную линию. Птицы летали исправно — три часа от Льежа до Неймегена и обратно. Оттуда таким же образом — дальше, в Амстердам.

Первыми клиентами стали трое оружейников с нашей улицы. Я заходил к ним сам, показывал рекомендации, рассказывал про цены. Они слушали, кивали, задавали вопросы — про надёжность, про скорость, про то, не сопрут ли письма по дороге. Я отвечал, и к концу разговора они согласно кивали и выкладывали монеты.

— На пробу, — сказал один, толстый красномордый мастер с руками в шрамах. — Отправлю письмо поставщику в Амстердам. Если дойдёт быстро, будем работать дальше.

Письмо дошло за день вместо обычных двух недель. На следующий день толстяк прибежал в контору с двумя новыми клиентами.

— Работает, — сказал он, сияя. — Я уже ответ получил. Мои люди в Амстердаме купили медь по вчерашней цене, а конкуренты узнают об этом только через неделю.

С тех пор дела пошли. К концу второй недели у нас было уже двенадцать постоянных клиентов. Ещё человек двадцать приносили письма от случая к случаю. Жак вёл учёт, записывал каждое письмо, каждую монету. Ключи на его поясе звенели всё веселее.

— Бертран, — сказал он как-то вечером, когда мы закрывали контору. — А ведь мы богатеем.

— Пока ещё нет, — ответил я. — Но всё идет к тому.

— Точно, — согласился он. — Пахнет большими деньгами. Я чую.

Я улыбнулся. Жак чуял деньги за версту, как собака чует мясо.

Птицы летали исправно. Почти каждый день я ездил к Матье — привозил табак, проверял голубятню, забирал письма, которые приходили из Неймегена. Старик встречал меня кивком, молча отводил в сарай и показывал новых птенцов, которых готовил для нас.

— Хорошие птицы, — говорил он, поглаживая голубя по голове. — Умные. Дорогу найдут в любой туман.

— Даже в такой, как сегодня? — спросил я, кивая на окно, за которым ничего не было видно.

— И в такой, — ответил Матье. — Они не глазами дорогу ищут. У них внутри компас.

Я смотрел на птицу, на её круглый глаз, на перья, переливающиеся на свету, и думал о том, что у людей такого компаса нет. Люди плутают, ошибаются, выбирают не ту дорогу. А голуби летят прямо.

Вечерами я ходил в таверну. Не только потому, что хотелось есть или пить. Просто там было тепло, светло и людно. После целого дня в конторе, после разговоров с кузнецами, после поездок к Матье хотелось просто сидеть в углу, смотреть на огонь и ни о чём не думать.

Дюваль появлялся почти каждый вечер. Он садился за свой столик, заказывал ужин и вино, читал какие-то бумаги или просто сидел, наблюдая за публикой. Иногда мы перекидывались с ним парой фраз — о погоде, о ценах, о том, что в этом году зима будет холоднее прошлой. Иногда он подходил к моему столу и спрашивал разрешения присесть. Я разрешал.

За эти две недели я узнал о нём многое. Он любил говорить о себе — осторожно, но с видимым удовольствием. Рассказывал про Лион, где у него якобы был дом, про жену, которая умерла десять лет назад, про сына, который учится в Париже на врача. Про то, как он начинал с малого — торговал на ярмарках, возил сукно в Швейцарию, чуть не разорился, но выкарабкался.

— Торговля, Бертран, — говорил он, поднимая бокал, — это война. Только без пушек. Выигрывает не тот, у кого товар лучше, а тот, кто быстрее считает и быстрее двигается.

— Поэтому вы интересуетесь моей почтой? — спросил я однажды.

Он улыбнулся, открыто, без тени смущения.

— Поэтому интересуюсь. Ваша почта — это скорость. А скорость в нашем деле — это деньги. Я был бы дураком, если бы не хотел к этому пристроиться.

— Но вы не дурак, — сказал я.

— Спасибо, — он кивнул, принимая комплимент. — Я стараюсь.

Мы пили вино, и я смотрел на его руки — тонкие, с длинными пальцами, с аккуратными ногтями. Руки человека, который никогда не держал молот, не таскал мешки, не работал в кузнице. Руки торговца? Возможно. Руки шпиона? Тоже возможно. Одно другому не мешает.

Глаза у него были умные. Когда он слушал, то слушал по-настоящему — не кивал вежливо, ожидая своей очереди заговорить, а именно впитывал, запоминал, раскладывал по полочкам. Я ловил себя на том, что говорю с ним свободнее, чем следовало бы. Он умел располагать к себе. У него был талант, редкий и опасный.

— Как ваши дела? — спросил он в один из вечеров.

— Нормально, — ответил я. — Клиенты есть. Птицы летают.

— И много клиентов, если не секрет?

— Достаточно.

Он кивнул, не настаивая. Отпил вино, посмотрел на огонь в камине.

— Я тут подумал, — сказал он как бы между прочим. — У меня есть знакомые в Гааге. Торговцы оружием. Им бы тоже пригодилась быстрая связь с Льежем.

— Пусть приходят, — сказал я. — Мы работаем со всеми.

— Понимаете, они не могут прийти, — он слегка смущённо улыбнулся. — Они в Гааге. А я здесь. И я мог бы стать посредником.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня, спокойно, открыто, без давления.

— Какие ваши условия? — спросил я.

— С них я получу процент от сделок. А с вас хочу получить процент от стоимости писем. Это может показаться незначительным, но поймите, я старый человек, мне осталось недолго. Поневоле начинаешь считать каждую монету. К тому же, хочется держать руку на пульсе. Не вашем, естественно. На их пульсе. Так как насчет маленького процента? Скажем, десять процентов с каждого письма, которое я вам приведу?

— Знаете, месье Дюваль, — сказал я, — Это неплохое предложение. Но слишком дорого. Как насчет пяти? Это более разумное число, согласитесь.

Он подумал, постучал пальцем по столу, потом кивнул.

— Идёт. Пять процентов.

Мы пожали руки. Рука у него была тёплая, сухая, с крепким пожатием.

— Ну вот, — сказал он. — Мы и договорились. А мне показалось, что вы меня боитесь.

— Я не боюсь, что вы, — сказал я.

— Конечно, нет, — он улыбнулся. — Вы просто осторожничали. Это правильно.

Он допил вино, встал, надел шляпу.

— Завтра уезжаю в Гаагу, — сказал он. — Вернусь через неделю. Привезу вам клиентов.

— Удачи, — сказал я.

— Спасибо.

Он кивнул и вышел. Я смотрел на дверь, за которой он скрылся, и думал о том, что теперь у нас с ним общее дело. Маленькое. Всего пять процентов. Но общее. Почему я не отказал ему? Да потому что я купец, коммерсант, вот почему. И должен вести себя как купец. И это значило, что он будет рядом. Постоянно. Это я уже понял. От таких, как Дюваль, невозможно избавиться. Их можно только убить.

Я допил вино и пошёл к себе. Завтра надо было вставать рано — ехать к Матье, проверять птиц, считать письма. Обычные дела.

В тот вечер в таверне было людно. Кузнецы, закончившие смену, шумели за длинным столом, возчики грелись у камина, монах, которого я видел здесь почти каждый день, доедал свою неизменную похлёбку. Пахло жареным луком, пивом и сырой шерстью от суконных курток, развешанных у двери.

Я сидел в своём углу, пил тёплое пиво и смотрел на огонь. День выдался тяжёлый, ездил к Матье, потом два часа принимал клиентов в конторе, потом снова ездил, потому что Жак забыл передать одно важное письмо. Ноги гудели, спина ныла, и единственное, чего мне хотелось, это добраться до кровати и провалиться в сон.

Дюваль появился через полчаса после меня. Я заметил его сразу, как только он вошёл. В этот раз на нём был тёмно-синий камзол, попроще обычного, без серебряных пряжек, и шляпу он держал не в руке, а повесил на крючок у входа. Он оглядел зал, нашёл меня взглядом, но не подошёл. Сел за свободный столик у окна, заказал вино и достал газету.

Я смотрел на него и пытался понять, что изменилось. Он сидел ровно, читал, время от времени отпивал вино. Всё как всегда. Но что-то было не так. Я допивал пиво, когда он поднял голову от газеты и посмотрел прямо на меня. Посмотрел и тут же опустил глаза, будто ничего не случилось. Я подозвал хозяина и заказал ещё кружку. Уходить расхотелось.

Через полчаса, когда народ в таверне поредел, Дюваль сложил газету, встал и подошёл к моему столику.

— Приветствую. Не хотел вам мешать.

— Садитесь, — сказал я.

Он сел, заказал вина и, когда хозяин отошёл, уставился в одну точку на стене. Я молчал, давая ему время. Он молчал долго, так долго, что я успел допить половину кружки.

— Бертран, — сказал он наконец, не поворачивая головы, — Я слышал, вы раньше занимались тканями. Кружевами тоже?

Я замер. Кружева. Откуда он знает про кружева? Это было давно, ещё до почты, словно в другой жизни.

— Было дело, — сказал я осторожно.

— Хорошо, — он повернулся ко мне. В глазах у него было что-то странное, не жадность, не интерес, а скорее спокойная уверенность человека, который знает, чего хочет. — Мне нужно кружево. Очень редкое. Венецианское, пунто ин ария, с рисунком граната. Знаете такое?

Я знал. Пунто ин ария — «воздушная петля», самое тонкое кружево, которое делают в Венеции. Его плетут на игле, нитью тоньше волоса. С рисунком граната, это вообще штучный товар, заказывают такие вещи раз в пять лет, и стоят они баснословно дорого.

— Знаю, — сказал я. — Но где я вам его возьму? Я не венецианский купец.

— Вы найдёте, — он улыбнулся. — Я в вас верю.

Он достал из под стола кошель, скорее сумку, тяжёлую, кожаную, развязал тесёмки. Внутри тускло блеснуло золото.

— Здесь пятьсот льежских флоринов, — сказал он. — Задаток. Ещё полторы тысячи векселем когда получите кружево. Идёт?

Я смотрел на золото. Потом на него. Потом снова на золото.

— Вы понимаете, что это в три раза дороже рыночной цены? — спросил я.

— Понимаю, — кивнул он. — Мне нужно именно это кружево. И именно к марту. К двадцать пятому марта, если быть точным. Есть такое число в календаре.

— Двадцать пятое марта, — повторил я. — Благовещение.

— Вот именно. К Благовещению.

Он говорил спокойно, будто речь шла о дюжине яиц, а не о сумме, на которую можно жить год, ни в чём себе не отказывая.

Я молчал. В голове крутились вопросы. Зачем ему кружево? Почему он платит втридорога? Почему именно я? И главное — откуда он знает, что я смогу это достать?

— Можно вопрос? — спросил я.

— Конечно.

— Вы шпион?

Его лицо медленно расплылось в улыбке. Сначала дрогнули уголки губ, потом улыбка поползла выше, добралась до глаз, и вдруг он расхохотался. Громко, искренне, запрокинув голову, так, что сидевшие за соседними столами обернулись.

— Бертран, — сказал он, вытирая выступившие слёзы, — Вы не перестаёте меня удивлять. Шпион! Господи помилуй. Я простой коммерсант, торгую сукном, езжу по ярмаркам, пытаюсь свести концы с концами. А вы — шпион!

Он снова засмеялся, но уже тише, качая головой.

— Нет, вы скажите, — не унимался я, хотя уже понимал, что ответа не получу. — Зачем вам кружево за такие деньги?

— Затем, — он посерьёзнел, глядя мне в глаза, — Что я обещал одной важной даме достать именно это кружево к Благовещению. А важные дамы, Бертран, не любят, когда не выполняют данных им обещаний. Особенно если эта дама — жена человека, от которого зависят мои контракты на три года вперёд.

Он говорил убедительно. Очень убедительно. Настолько, что я почти поверил.

— И вы думаете, я смогу это достать?

— Я думаю, вы сможете всё, — сказал он серьёзно. — Вы умный, молодой, у вас есть связи в Амстердаме, а Амстердам это центр всей торговли. Если такого кружева нет в Амстердаме, его вообще нигде нет. А если нигде нет, я хотя бы буду знать, что попытался.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Кошелёк с золотом лежал между нами. Почти два килограмма золотых монет.

— Хорошо, — сказал я. — Я попробую.

Он кивнул, встал, надел шляпу.

— До двадцать пятого марта, Бертран. Я буду здесь каждый вечер.

И вышел, оставив меня с кружкой пива и пятьюстами флоринами на столе.

Месяц ушел на то, чтобы найти это чёртово кружево. Я уехал в Амстердам, связался с мадам Арманьяк, связался с Ламбертом ван Остендейком. Кружево нашлось у одного итальянца, который держал лавку на Вармусстрат. У него было именно то, что нужно — пунто ин ария, рисунок граната, ширина в два пальца, длина в полтора локтя. Он просил шестьсот гульденов. Я сторговался до пятисот пятидесяти и через три недели после разговора с Дювалем держал это кружево в руках. Оно было невесомым. Тоньше паутины, мягче шёлка, с рисунком, который казался живым — гранатовые дольки переплетались с листьями, и нить вилась так искусно, что невозможно было понять, где начало, где конец. Несколько дней с Катариной пролетели как один миг. Потом я вернулся в Льеж.

— Господи, — выдохнул Жак, когда я разложил кружево на его столе. — Это же целое состояние.

— Знаю, — сказал я. — Завтра отдаю заказчику.

— Кто заказчик? — Жак поднял бровь.

— Тот тип из таверны, наш земляк. Дюваль.

Жак присвистнул.

— И сколько он за это выложит?

— Полторы тысячи сверх задатка.

Жак долго смотрел на меня, потом покачал головой.

— Бертран, ты уверен, что он не шпион?

— Почти, — усмехнулся я. — Он сам сказал, что нет.

Жак фыркнул и уткнулся в книгу.

Вечером я пришёл в таверну с кружевом в сумке. Дюваль увидел меня, кивнул, отложил газету. Я сел напротив, достал свёрток, перевязанный бечёвкой, положил на стол.

— Ваш заказ, — сказал я. — Пунто ин ария, рисунок граната, полтора локтя. Всё в точности, как вы просили.

Он развязал бечёвку, развернул кружево на столе. Провёл пальцем по узору, чуть касаясь, как слепой, который читает книгу. Потом поднял глаза.

— Красиво, — сказал он тихо. — Потрясающе.

— Работа шестнадцатого века, — добавил я. — Итальянец сказал, что такие вещи сейчас уже почти не делают. Техника утеряна.

— Знаю, — кивнул Дюваль. — Поэтому я и искал так долго.

Он свернул кружево, убрал в сумку и улыбнулся.

— Ну вот, Бертран. Мы сделали дело. Теперь я знаю, что на вас можно положиться.

Я молчал.

— Это дорогого стоит, — добавил он. — Знать, что на человека можно положиться.

Он подозвал хозяина, заказал вина на двоих.

— Выпьем? За удачную сделку?

— Выпьем, — сказал я.

Мы чокнулись. Вино было терпкое, густое, с привкусом вишни. Хорошее дорогое вино.

Когда я вышел из таверны, на улице моросил дождь, холодный, декабрьский, противный. Я запахнул плащ и пошёл к себе. В кармане был вексель на полторы тысячи гульденов. В голове — ни одной ясной мысли. Этот человек только что заплатил мне целое состояние за кусок ткани. Он сделал это легко, не торгуясь, с улыбкой. И теперь надо понять, что будет дальше. И чего это будет мне стоить.