Осень в Амстердаме — это когда дождь перестаёт быть просто погодой и становится образом жизни. Он моросит с утра до ночи, затекает за воротник, просачивается в щели ставней. В сентябре 1635 года дождь лил как из ведра, но я этого почти не замечал.

Потому что у меня было дело. Мой бизнес с контрактами работал как часы. Я сидел в самом центре паутины, новости о ценах приходили ко мне на день-два раньше, чем к купцам в Харлеме или Лейдене. Пока они только протирали глаза, мы уже успевали переуступить десяток обязательств там, где маржа была повыше. Арбитраж, спрос и предложение, чёртовы голуби, ничего личного — просто ветер дул в мои паруса.

Выходило четыре тысячи гульденов в неделю чистыми. Наша общая с мадам Арманьяк прибыль. Не знаю, что она испытывала, регулярно получая на свой счет в Виссельбанке круглую сумму. Думаю, она была довольна мной.

Я пересчитывал результат каждое воскресенье, когда садился подводить итоги. Цифры в моей тетради росли с пугающей регулярностью. Раньше я считал себя богатым, когда у меня завелись первые несколько тысяч. На тысячу можно было жить припеваючи, ни в чём себе не отказывая, прилично одеваться, и даже откладывать. Теперь у меня была тысяча за четыре дня. Две тысячи в неделю — это был уже не просто достаток. Это была роскошь, от которой у любого купца в Амстердаме глаза бы на лоб полезли.

Но я не транжирил. Я знал, для чего мне эти деньги. Они мне были нужны для того, чтобы сделать их ещё больше. У меня был план, и рисковать я не хотел. Деньги лежали в банке, не приносили ни стюйвера дохода. Я не переживал. Я вообще не сторонник теории, что деньги должны работать. Работать должны люди, чтобы деньги зарабатывать. Всё остальное — обман. Самое лучшее, это когда деньги можно в любую минуту обналичить или перевести на другой счет. Самое плохое — это бегать и судорожно пытаться вывести их из дела, когда они вдруг тебе понадобятся.

На жизнь нам с Катариной я оставлял ровно столько, сколько нужно, чтобы не думать о проблемах. Пятьсот гульденов в неделю. Катарина сначала ахала, когда я сказал ей, что мы можем тратить столько на еду, вино, дрова и прочую ерунду. Потом она привыкла. Пятьсот гульденов в неделю — это была даже не роскошь, это была свобода. Свобода не считать, не прикидывать, не экономить. Захотелось устриц — берём устриц. Захотелось хорошего бургундского — покупаем бочонок. Захотелось, чтобы у Катарины было новое платье — шьём у лучшей портнихи, и плевать, сколько это стоит.

Катарина говорила, что я стал реже вздрагивать по ночам. Что стал спать спокойнее, дышать во сне ровнее, и даже перестал храпеть. Я не знал, что храпел, но поверил ей на слово. Она вообще имела надо мной какую-то странную власть. Когда она была рядом, всё казалось проще и понятнее, даже деньги, даже эта дурацкая война, которая где-то там шла, пока мы тут грели ноги у огня.

Контора на Брейстрат тоже работала как часы. Жак больше не читал Вийона при посторонних — только в обеденный перерыв, когда не было клиентов. А их становилось всё больше. Я нанял двух мальчишек для доставки писем и они носились по городу как угорелые.

Восс по прежнему сидел в своём углу. Он всё так же пил кофе, всё так же читал письма, всё так же смотрел в стену. Иногда я ловил себя на мысли, что хочу подойти и спросить: «Ты вообще живой?» Но я не спрашивал, потому что знал ответ. Восс был жив ровно настолько, насколько это требовалось для его работы. Ни граммом больше.

Мы с ним почти не разговаривали. После той истории я ждал, что он как-то проявится, подаст знак, подмигнёт — мол, свои люди, одно дело делаем. Но нет. Восс оставался Воссом. Серым и незаметным. Иногда я думал — а был ли тот день? Может, мне всё это приснилось? Может, де Мескита это просто плод моего больного воображения, порождённый стрессом и недосыпом?

Но потом я вспоминал, как Хагенхорн смотрел на меня через стол, как де Мескита наливал вино, как говорил про две бумаги — заявление и приговор. И внутри у меня всё холодело.

Однако дни шли, недели складывались в месяцы, и холодок становился всё слабее. Человек ко всему привыкает. Даже к тому, что в столе у какого-то капитана лежит смертный приговор с его именем.

Октябрь сменился ноябрём. Дождь сменился мокрым снегом, который тут же таял, превращая улицы в месиво из грязи и воды. Я купил себе новые сапоги — высокие, до колена, на толстой подошве. В них можно было ходить по улицам, не боясь промочить ноги. Катарина сказала, что я теперь выгляжу как настоящий голландец. Я не знал, обижаться или гордиться.

В одно из воскресений, когда дождь наконец прекратился и выглянуло бледное солнце, мы с Катариной гуляли по набережной. Она взяла меня под руку, прижималась плечом, и я чувствовал тепло даже сквозь толстое сукно.

— Ты изменился, — сказала она.

— В какую сторону?

— В хорошую. Раньше ты был как натянутая струна. Я смотрела на тебя и боялась, что ты лопнешь. А теперь…

— Что теперь?

Она улыбнулась. Я хотел пошутить, но вместо этого поцеловал её в висок. Она пахла лавандой и свежим хлебом — запах дома, которого у меня никогда не было. В последнее время мне стало казаться, что даже в детстве, которого я не помнил, наверное, не было такого момента, чтобы я мог просто жить и чувствовать себя в безопасности.

Вечером мы сидели у неё, пили горячее вино с корицей, смотрели на огонь в камине. Я рассказывал про контракты, про Жака, который опять проиграл в кости половину жалованья, про нового клиента из Утрехта, который хотел отправить любовное письмо, но так, чтобы жена не узнала. Катарина слушала, смеялась, и в какой-то момент я поймал себя на мысли, что счастлив. Настоящее, обычное, человеческое счастье. То, которое не продаётся за гульдены и не кончается, когда закрываешь глаза.

Я даже не вспомнил ни разу за весь вечер про де Мескиту.

В один из дней я сидел за своим столом, перебирал бумаги. Жак что-то говорил про нового клиента из Делфта — я кивал, не слушая. Мальчишки прибегали и тут же уносились обратно под дождь. Всё было как всегда.

Ближе к вечеру Восс подошёл к моему столу. Просто подошёл, будто за пером или за очередной бумагой. Жак в это время возился с письмами у дальней стены и не смотрел в нашу сторону.

— Сегодня в семь, — сказал Восс негромко, перебирая какие-то бумаги у меня на столе. — Сингел, семнадцать. Постучите в зелёную дверь, скажете, что вы от Яна. Вас проводят.

Он взял со стола пустой бланк, повертел в руках, положил обратно. Мельком глянул на меня — и пошёл на своё место. Я даже кивнуть не успел.

Я просидел в конторе до вечера. В половине седьмого я вышел. Дождь моросил, фонари на мостах горели тускло, жёлтые пятна света дрожали в воде каналов. Я шёл и думал о том, что Восс, оказывается, умеет вести себя как обычный человек, когда ему это нужно.

Сингел был недалеко. Дом семнадцать — трёхэтажный особняк с зелёной дверью и медной табличкой. Я постучал. Дверь открыл пожилой слуга в тёмном сюртуке, оглядел меня с ног до головы.

— Я от Яна, — сказал я.

Слуга кивнул, посторонился, пропуская внутрь. В холле горели свечи, пахло воском и деревом. Лестница уходила наверх — узкая, крутая, с резными перилами.

— Вас ждут, — сказал слуга. — На втором этаже, третья дверь.

Я поднялся. Лестница скрипела под ногами, но скрип был тихий, почти музыкальный. Коридор с высокими дверями. Я постучал в третью по счету.

— Войдите.

Комната оказалась большой и тёплой. Высокие окна выходили на канал, за ними темнела вода и дрожали огни фонарей. В камине горел огонь, на столе стоял графин с вином, два подсвечника, тарелка с сыром и фруктами. В кресле у камина сидел де Мескита. На нём был домашний камзол из тёмно-синего бархата, расстёгнутый у ворота. В зубах дымилась длинная глиняная трубка. Он кивнул на стул напротив.

— Проходите, местер де Монферра. Садитесь. Давненько мы с вами не виделись. Не скучали?

Я молча сел. Комната была тихой — ни шагов сверху, ни голосов снизу. Только дождь за окном да потрескивание дров в камине. Хороший дом для разговоров, которые не должны быть услышаны посторонними.

За спиной де Мескиты, на стене, висела карта Европы. Большая, подробная, с городами, реками и границами. Голландия на ней была размером с таракана — маленький клочок земли между морем и империями. В этого таракана были воткнуты десятки булавок с цветными головками — красные, синие, зелёные, желтые.

— Хорошая карта, — сказал я.

— Лучшая, какая есть, — ответил де Мескита, выпуская дым. — Полезно иногда взглянуть на мир целиком, чтобы понять, какое место ты в нём занимаешь.

Он помолчал, раскуривая трубку. Потом отложил её в сторону, скрестив руки на груди и посмотрел на меня в упор. Лицо его стало мягче, глаза — теплее.

— Знаете, мой дорогой де Монферра, я тут всё время думал, чем бы нам с вами заняться так, чтобы оба мы оказались в выигрыше. И вот что я придумал. Вы ведь любите деньги? — спросил он. — В Льеже есть оружейники. Лучшие оружейники в Европе. Они делают лучшие стволы, замки, аркебузы, мушкеты, пушки, пистолеты — всё, что стреляет. Причем это не редкие и дорогие экземпляры для охотников или коллекционеров, как у немцев, или итальянцев. Нет, они делают огромные партии недорогого и отличного оружия для войны. Льежскими стволами воюют испанцы, французы, шведы, датчане. Мы тоже. Но есть проблема.

Я молчал и ждал продолжения.

— Представьте себе, у этих оружейников золота столько, что они могут купить весь Амстердам. Они умеют делать стволы, но не умеют быстро связываться с заказчиками и поставщиками. А им нужна скорость. Цены на сырье, потребность в оружии — всё это бесценная информация. Ваша почта им бы очень пригодилась.

Я слушал, и внутри у меня медленно закипало. Я уже догадывался, к чему он клонит.

— Вы хотите читать их письма?

— Я хочу, — де Мескита рассмеялся, словно человек, услышавший шутку, — чтобы вы просто открыли там свое отделение и просто доставляли письма. Читать мне их совсем не интересно. Зачем они мне? Понимаете?

— Не совсем.

Он снова усмехнулся, взял трубку, раскурил снова. Затянулся, выпустил дым.

— Война, местер де Монферра, это не только пушки и солдаты. Война — это деньги. Льежские оружейники очень любят деньги. И если они будут знать, что их заказы доходят до нас и шведов быстрее, чем до испанцев, то они будут работать на нас и шведов. И если они будут знать что медь, олово, селитра в Амстердаме стоят дешевле, то будут их закупать в Амстердаме. В итоге в испанцев будет стрелять больше голландских и шведских пушек, чем наоборот.

Он замолчал, давая мне переварить.

— Но если они узнают, что их письма кто-то читает, — продолжил он, — они найдут другой способ. Поэтому вы будете делать то, что делаете всегда — доставлять письма. Быстро, надёжно, без задержек. Ничего больше.

— И сколько я получу за это? — спросил я.

Де Мескита улыбнулся.

— От меня — ничего, — сказал он. — Но оружейники отвалят вам целую кучу денег. Вот увидите, дело верное. Много денег. Оружейники платят хорошо.

Я молчал, прикидывая.

— Но если меня поймают? — спросил я наконец. — Если испанцы или эти, из Льежа, узнают, что я работаю на вас?

— Разве я просил вас работать на меня? — сказал де Мескита спокойно. — Вы будете работать на себя и на тех оружейников. Обычный бизнес. Быстрая почта между Голландией и Льежем.

Я просто смотрел на него. Спектакль, о котором он говорил в прошлый раз, начинался. И мне в нём отводилась главная роль.

— Вы хотите, чтобы я лично занялся этим отделением в Льеже?

Де Мескита затянулся трубкой, выпустил дым, посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Разумеется. Это всё-таки другое государство. Понадобится ваш опыт и деловая хватка. Наладите там всё, обрастёте связями, тогда и вернётесь, — сказал он. — В итоге вы хорошо заработаете. Ваша Катарина сможет покупать не просто платья, а целые гардеробы. Вы сможете купить поместье где-нибудь за городом, экипаж, лакеев. Только представьте себе. Всё, что захотите. И при этом будете делать доброе дело — помогать своей новой родине побеждать врагов.

Я молчал, потому что он был логичен. Во всём, сволочь, логичен.

— Когда мне начинать? — спросил я.

Де Мескита снова улыбнулся, на этот раз широко, открыто, почти счастливо.

— Отправляйтесь-ка на этой неделе, не затягивайте. Поверьте, дело того стоит.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на тёмный канал.

— И ещё, местер де Монферра, — он обернулся. — Ваша женщина, Катарина. Она не должна ничего знать про наше общение. Ничего. Если она узнает, если вы проговоритесь, если она хоть краем уха услышит то, что не должна, — мне придётся принять меры. Вы ведь понимаете?

Я понимал. И от этого понимания внутри похолодело ещё сильнее.

— Да, разумеется, — ответил я.

— Ну и славно. Давайте выпьем вина, поговорим о чем-нибудь более интересном. Как вам Шекспир? Курите трубку?

— Капитан, — спросил я. — А вы сами верите в то, что делаете?

Де Мескита посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Я верю, местер де Монферра, что в этой войне кто-то обязательно победит. Если не мы, то испанцы. А испанцы — это костры, инквизиция и вечное проклятие для таких, как я. И для таких, как вы. Так что выбор у меня невелик. Как, впрочем, и у вас.

На следующий день я сидел дома, перебирал бумаги, а перед глазами стояла карта де Мескиты. Голландия размером с таракана. Льеж на той карте был где-то сбоку, чуть ниже, уже за пределами наших границ. Это было княжество-епископство, формально независимое, но на деле зажатое между испанскими Нидерландами на западе, германскими землями на востоке и Францией на юге. Удобное место для тех, кто хочет торговать со всеми сразу. И опасное — потому что на войне не всегда спрашивают насколько ты нейтрален.

Я знал про Льеж больше, чем большинство голландских купцов. Не потому что я такой умный, а потому что помнил. История семнадцатого века была у меня в голове разложена по полочкам — даты, имена, события. Откуда это взялось — понятия не имею. Но когда де Мескита заговорил про оружейников, я сразу вспомнил, что Льеж это не просто город, это оружейная мастерская всей Европы.

Ещё в четырнадцатом веке там начали ковать железо. К шестнадцатому веку Льеж стал тем, что в двадцать первом назвали бы промышленным кластером. Вокруг города находились огромные залежи угля и железной руды. По рекам ходил дешёвый транспорт. Еще там были мастера, которые передавали секреты от отца к сыну. И разделение труда, о котором Адам Смит напишет через сто с лишним лет, там работало уже вовсю. Одни делали только стволы, другие — замки, третьи — ложи, четвёртые собирали всё это вместе. Там располагались десятки, если не сотни мастерских.

Говорят, в Льеже каждый второй мужчина так или иначе при деле. Кто-то куёт, кто-то сверлит, кто-то полирует, кто-то торгует готовым товаром. И всё это шло на экспорт. Даже голландцы закупали там стволы для своего оружия, хотя у них были свои оружейники в Маастрихте и Амстердаме. Но льежские стволы были дешевле и надёжнее. И главное — их было очень много.

Де Мескита сказал, что у льежских оружейников золота было столько, что они могли бы купить весь Амстердам. Наверное, приврал для красного словца, но доля правды в этом есть. Оружейный бизнес в семнадцатом веке — это примерно как нефть в двадцать первом. Кто контролирует оружие, тот контролирует войну. А война в Европе идёт уже который десяток лет и конца ей не видно.

Тридцатилетняя война была мясорубкой, перемоловшей половину континента. С 1618 католики с протестантами, имперцы со шведами, испанцы со всеми подряд резали друг друга. А на это накладывалась Восьмидесятилетняя война Голландии с Испанией, которая тянется уже лет шестьдесят с перерывами на перемирия. И конца этому не видно, потому что Вестфальский мир будет только в 1648 году. А до него ещё тринадцать лет резни, чумы, голода и всего того, что люди называют «славной эпохой».

В этой мясорубке Льеж умудряется сохранять нейтралитет. Формально. Князь-епископ — сейчас там Фердинанд Баварский, из той же семьи, что и испанские Габсбурги — вроде как на стороне католиков. Но Льежу выгодно торговать со всеми, поэтому они делают вид, что нейтральны, и продают оружие и испанцам, и голландцам, и шведам, и французам. Лишь бы только платили.

И вот теперь я должен туда ехать. Открывать отделение своей почты. Хорошая идея? Плохая? Де Мескита, конечно, говорит, что это чистый бизнес, но я не настолько наивен, чтобы верить человеку, у которого в столе лежит мой смертный приговор. В любом случае, сначала надо добраться до Льежа. А это, как я понимаю, целая проблема.

Я достал карту — не такую роскошную, как у де Мескиты, а свою, купеческую, где были отмечены дороги, реки, пошлины и ярмарки. Смотрел, прикидывал варианты. Их, если разобраться, было всего три. И каждый со своими рисками.

Первый вариант — рекой, по Маасу. На первый взгляд, это самый логичный вариант, потому что вода это скорость и дешевизна. Из Амстердама можно добраться до Дордрехта, оттуда по Маасу через Хертогенбос, Венло, мимо Маастрихта — и прямо в Льеж. Плоскодонные баржи ходят регулярно. Дней за шесть-семь можно добраться.

Но есть нюанс, и нюанс этот называется Маастрихт. В 1632 году принц Фредерик-Генрих, наш славный статхаудер, взял этот город после долгой осады. Теперь Маастрихт — голландский анклав на испанской территории. Это здорово для Голландии, но для тех, кто плывёт по Маасу, это означает, что весь участок реки от Венло до Маастрихта — зона постоянных стычек. Испанцы не оставили попыток отрезать голландцев от города, их патрули шныряют вдоль реки, обстреливают баржи, требуют пошлины, а то и просто грабят под видом «досмотра контрабанды».

И это если повезёт. А если не повезёт, то ты нарвёшься на отряд сумасшедших хорватов, которые служат в имперской армии и славятся тем, что пленных не берут. Или на испанскую терцию, которая стоит в Намюре и контролирует слияние Мааса и Самбры. Там у них крепость, и мимо неё не проскочишь незамеченным. Остановят, спросят документы, а там как повезет.

Второй вариант — по суше, через Испанские Нидерланды. Это Бреда, Антверпен, Лёвен, Сент-Трюйден, и потом уже Льеж. Самый короткий путь, дня четыре, если лошади хорошие. Но это значит ехать через самое сердце вражеской территории.

Антверпен был когда-то богатейшим город Европы, а теперь он превратился в тень самого себя после того, как испанцы перекрыли Шельду. Там полно испанских гарнизонов, иезуитов, инквизиции. Дороги там разбиты войной, по ним постоянно тянутся обозы с припасами, солдаты мародёрствуют, крестьяне сбиваются в банды и грабят всех подряд. Проехать там и остаться целым — задача нетривиальная.

Третий вариант — восточный обход, через германские земли. Арнем, Неймеген, потом Клеве, Юлих, Аахен — и только потом Льеж. Длинный путь, дней восемь-десять, а то и две недели, если дороги плохие. Зато в обход испанских территорий.

Клеве — это герцогство, которое формально принадлежит Бранденбургу, а Бранденбург сейчас союзник шведов, а значит, и наш союзник. Там можно чувствовать себя относительно безопасно. Юлих — тоже нейтральная территория, там правит герцог Вольфганг Вильгельм, который лавирует между всеми, но голландцев не трогает. Аахен — свободный имперский город, там вообще своя атмосфера, католики и протестанты умудряются сосуществовать, потому что без торговли все сдохнут от голода.

Проблема в другом. Тридцатилетняя война не стоит на месте. В 1630-х годах шведы под командованием Густава Адольфа наводили шороху по всей Германии. Густав Адольф погиб в 1632 году под Лютценом, но его армия никуда не делась. Она бродит по Вестфалии, по Рейну, по Баварии, словно зомби из «Ходячих мертвецов» и везде, где проходят войска, остаются выжженная земля, голодные крестьяне и банды дезертиров.

Так что, выбрав восточный путь, можно миновать испанцев, но нарваться на хорватскую кавалерию, которая служит императору, или на шведских фуражиров, которые реквизируют всё, что движется.

Я сидел, смотрел на карту и перебирал варианты. Речной путь — самый быстрый, но самый опасный из-за испанцев. Западный — самый короткий, но идет целиком через вражескую территорию. Восточный — длинный, но более-менее нейтральный, если повезёт не нарваться на мародёров.

Что выбрал бы умный человек? Умный человек вообще бы не поехал. Но у умного человека де Мескита советов не спрашивал.

Я решил так — поеду восточным путём, через Клеве и Аахен. Там должен ходить торговый караван с охраной. С ним и отправлюсь. Деньги в Льеж переведу межбанковским векселем.

И главное — документы. Но это проблема де Мескиты. У меня есть голландский паспорт, точнее — охранная грамота. Но с ним на таможнях и пограничных постах лучше не светиться. Нужны бумаги на другое имя. Желательно нейтральное. Купец из Гамбурга, лютеранин, едет в Льеж закупать партию стволов для перепродажи датчанам. Датчане нейтральны, с ними все торгуют. Звучит правдоподобно.

Я вздохнул и отложил карту. Всё это были только планы. На деле выйдет, скорее всего, совсем не так, как я задумал.