Последний амулет закончил вращение. Ещё до того, как кристалл остыл, подземельем прокатился гулкий, безличный голос:

— Окончена активация амулета первого уровня командой Романова.

И через несколько мгновений:

— Соревнования шестого курса завершены. Победитель: команда Романова.

Мир сжался в тугую, выворачивающую наизнанку спираль. Опять несколько часов кромешной тьмы и меня выплюнуло обратно в реальный мир. Но не в зал стихий, откуда начинались соревнования. В лазарет.

Резкий запах антисептиков и терпких исцеляющих зелий вонзился в ноздри. Пункт первой помощи, развернутый прямо в штатном лазарете Академии. Специально для «Кубка Стихий».

Вокруг метались целители в белых халатах, повсюду — бинты, мази, холодный свет магических светильников.

Я глянул в окно. Судя по солнцу, сейчас полдень. Мы что, выходит, были там почти сутки?

Бросил взгляд в открытую дверь соседней палаты. Там, на койке, сидел Разумовский. Ему как раз накладывали на переломанную ногу гипсовый корсет. Граф встретил мой взгляд — в его глазах была ненависть.

Меня тут же окружили, несколько целителей. Повели в сторону, к свободной койке. Короткая, поверхностная проверка физического состояния — пульс, дыхание, сканирование ауры. Всё хорошо. Велели до завтрашнего вечера находится в лазарете, под наблюдением.

Так дело не пойдёт. Мне срочно нужно в Домен. А попасть в него, не вызывая подозрений, я могу только из своей комнаты в блоке.

Я уже развернулся, чтобы искать начальника лазарета, Гордеева, но путь мне преградила тень. Помощник ректора, Воронов. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало нечто среднее между уважением и глубокой усталостью.

— Поздравляю, — сказал он, и его низкий голос легко перекрыл фоновый шум. Похлопал по плечу — не одобрительно, а оценивающе, как проверяют крепость балки. — Вы провели… впечатляющий бой. Особенно финал.

Откуда-то материализовалась и остальная команда. Соловец, Густаф, Семён. За ними — Шереметьев, Бойе с широкой улыбкой, последней Вероника Валевская. Её щёки пылали румянцем, глаза блестели не привычной насмешкой, а чем-то диким, азартным, почти восхищением. Они облепили меня, хлопали по спине, говорили что-то громкое и бессвязное. Благодарили. Поздравляли.

Мне было не до них. Нужна была тишина. Уединение в своей комнате.

Я попытался мысленно позвать Грима.

Тщетно. Академия всё так же экранировала попытки связаться из её стен, как и раньше.

— Ты справился, — Вероника тронула меня за руку. — Не зря я тебя прикрыла. Но как ты Дашкова в конце… Я не поняла, почему его посох начал творить такую… ерунду.

— Вы что, видели трансляцию? — что бы поддержать разговор, спросил я.

— Только конец. — она кивнула на стену, где в матовом кристалле в цикле шли повторы. На одном из кадров — моя фигура, рубящая костяного монстра. На другом бой в лабиринте.

Подошёл куратор Корвин. Его лицо светилось неподдельной радостью.

— Мои поздравления, Александр, — произнёс он, и улыбка раздвинула его обычно строгие черты. — Официальное подведение итогов — завтра, на построении. А сегодня… — он широким жестом обвёл палату, — сегодня отдыхайте. Восстанавливайте силы.

— Данила Степанович, — я ловил момент, как утопающий — соломинку. — Есть просьба…

— Всё что угодно, Александр, — Корвин махнул рукой. — После того, что ты там показал — всё что угодно в моих силах.

— Хорошо, я…

Я не успел договорить, к нам подошёл Гордеев.

Он без лишних слов взял меня за запястье. Его дар — холодный, методичный, как щуп — тут же запустился под кожу, сканируя ткани, каналы, ауру.

— Алексей Викторович, меня уже проверили, — попытался я вырвать руку.

— Ничего страшного. Убежусь лично.

Он продержал меня так с полминуты, потом отпустил, удовлетворённо кивнув.

— Всё в порядке. Состояние стабильно.

— Раз всё хорошо… — я сделал шаг вперёд, — могу я сбегать до своей комнаты? Буквально на полчаса. Туда и обратно.

Гордеев медленно, как будто с сожалением, покачал головой.

— Никуда вы не пойдёте, молодой человек. Выход из карманного измерения — это не простая прогулка. Это стресс для всех систем организма. Неврологический шлейф, диссонанс реальностей. Симптомы могут проявиться позже, когда вы останетесь один. Поэтому — наблюдательная палата. Стандартный протокол.

— Если я почувствую себя хуже, я сразу вернусь, — заверил Гордеева я.

Целитель поднял на меня глаза. В них не было злобы. Была холодная, железобетонная уверенность в собственной правоте.

— Это не прихоть. Это практика и опыт написанные кровью тех, кто их игнорировал. Максимум, что я могу сделать, — отпустить вас на рассвете, после контрольной проверки состояния.

— К тому же, — вставил Корвин, — вот-вот придут репортёры из «Имперского Вестника». Хотят взять интервью у победителей. Лучше встречать их здесь, в официальной обстановке.

Я встретился с ним взглядом. Внутри всё кричало. Но спорить дальше означало привлекать к себе ещё больше внимания, выглядеть не уставшим героем, а нервным, неадекватным параноиком. Мелькнула мысль вырваться из госпиталя. Не станут же они удерживать меня силой?

Хотя в таком случае до блока мне спокойно не дойти, и в одиночестве не остаться. В итоге я сдался — кивнул, позволил проводить себя в боковую палату.

Палата на три койки. Кроме моей, там был размещён Бойе и Шереметьев.

Не прошло и пяти минут, как к нам ввалилась оставшаяся компания. Густаф с грохотом отодвинул единственный деревянный стул и уселся, сложив руки на груди. Семён пристроился в дверном проёме, прислонившись к косяку. Соловец, не церемонясь, плюхнулся на край моей койки, едва не придавив ноги. Вероника, оглядев скудную обстановку, бесцеремонно устроилась на подоконнике, поджав под себя ноги, её юбка задралась на опасную высоту. Взгляды парней периодически соскальзывали на её длинные ноги.

Тишина продержалась ровно три секунды. Потом взорвалась.

Все говорили разом, перебивая друг друга, делясь впечатлениями, обрывками увиденного. Кто как бился, кто куда пошёл, как мы «блестяще справились»

— Слушай, Ганс, — я перебил общий гам, глядя на Бойе. — А ты как погиб? Я тебя в лабиринте так и не увидел.

— А я туда и не попал, — барон пожал здоровым плечом. — Похоже, поворот пропустил. Плутал, пока не нарвался на Дашкова.

— Понял. А вы? — я повернулся к Валевской и Шереметьеву. — Как умудрились от меня улизнуть? Почему не ждали?

— Мы выпали с того спуска… — начала Вероника.

— Дальше шагнули в лабиринт, думали тебя дождаться у входа, — подхватил Шереметьев.

— А потом стены сместились, — закончил я за них.

— Да, — кивнула Валевская, поёжившись. — Потом началось это мерзкое эхо… Встретили орду скелетов. Как-то так вышло, что разделились.

— В итоге я почти добрался до центра, — хрипло сказал Шереметьев, — и нарвался на людей Мальцевой. Их было больше. Шансов не было.

— А я вышла в центр через и как раз увидела, что Дашков берёт посох, — добавила Вероника.

— Так что случилось с посохом в конце? — встрял Соловец. — Почему он вдруг начал выпускать только… свиней?

— Я смог убедить его помочь, — пожал плечами я.

— Убедить кого? Жезл? — Соловец округлил глаза.

— Да, — кивнул я. — Именно так.

В палате повисло изумлённое молчание. Потом обсуждение покатилось с новой силой — уже об артефактах, легендах, возможностях. Через полчаса Соловец, зевнув, заявил, что хочет поваляться в своей койке, а Густаф с Семёном, переглянувшись, потянулись за ним.

Когда дверь закрылась, в палате стало тише. Вероника бесшумно соскользнула с подоконника и подошла ко мне. Наклонилась близко, её шёпот коснулся уха.

— Я слышала твой разговор с Гордеевым, — прошептала она. — Тебе очень нужно в общагу?

Я медленно кивнул, не отводя взгляда.

— Да.

— Не знаю зачем тебе это, но мы можем помочь, — она оглянулась на Бойе и Шереметьева. Оба смотрели на нас, понимающе и серьёзно.

— И как? — спросил я, не веря в удачу, но цепляясь за любую возможность.

Вероника выпрямилась, её глаза блеснули озорным, рискованным огоньком.

План Валевской был прост: позже, когда суета уляжется, она притворится, что ей плохо. Бойе и Шереметьев поднимут шум. Хаос, беготня целителей — и я, пользуясь моментом, выскользну из лазарета. Рискованный, почти детский, но единственный шанс вырваться из этой клетки под благовидным предлогом. Я бы сбежал прямо сейчас, но… рано. Слишком много людей. К тому же эти репортёры, которые должны прибыть с минуты на минуту. Я сжал челюсти до хруста.

Придётся ждать.

Ждать пришлось недолго. Ещё до ужина в палату, сопровождаемый Корвином, вошёл репортёр «Имперского Вестника». Мужчина лет сорока, в безупречном сюртуке из тёмного драпа. На лице — доброжелательная, протокольная улыбка. Но глаза за стёклами очков были иными: холодными, проницательными, сканирующими пространство вокруг.

— Поздравляю с победой в первом туре. Меня зовут Арсений Лужин. С вашего разрешения, несколько вопросов к команде-победительнице.

Следом за ним в палату вошёл оператор, с записывающим кристаллом в руках.

Под незримым, но ощутимым давлением объектива, характеры каждого члена команды обнажились словно под скальпелем.

Шереметьев сидел на койке, положив руку на подушку, словно это был подлокотник фамильного кресла. Маска холодной, выверенной сдержанности. Ответы — чётки, сухи, без лишнего звука. «Тактика была очевидной». «Каждый выполнял свою роль». Ни эмоций, ни подробностей.

Барон Бойе был его полной противоположностью. Он оживился, жестикулировал здоровой рукой, вставлял умные слова, блистал эрудицией, живописно описывал свой вклад в победу.

Соловец, прислонившись к стене, больше молчал. Если вопрос доставался ему, он отрубал фразу, как топором: «Нормально. Бегали, дрались. Они проиграли — мы выиграли. Всё просто». На вопрос о слаженности лишь хмыкнул: «Слаженность? Да мы друг другом до этой движухи особо не общались. Просто не мешали друг другу подыхать — вот и вся слаженность».

Бойе, который минутой ранее рассказывал о том как в течение месяца до проведения соревнований, под его личным руководством проводилось слаживание команды, покраснел и бросил на Соловца уничижительный взгляд.

Густаф и Семён отмалчивались. Густаф, лишь мрачно кивал, на вопросы о том мешал ли ему его «нестабильный дар» и «чувствовал ли он то что может подвести команду». Семён, спокойный и невозмутимый, как глубокое озеро, ограничивался односложными «да» и «нет».

Вероника Валевская была в своей стихии. Она сидела, выпрямив спину, подчёркивая линию плеч, отвечала умно, изящно, с отточенной, обезоруживающей улыбкой. «Разумеется, синергия стихий давала нам тактическое преимущество», — говорила она. Не знаю, казалось ли мне, но её взгляд постоянно соскальзывал на меня, будто она играла не только для кристалла, но и проверяла мою реакцию.

— Александр Николаевич, — Лужин повернулся ко мне, и в его взгляде загорелся тот самый, охотничий азарт. — Ваша команда уникальна: полный спектр базовых стихий плюс такие… экзотические дары, как Смерть и Жизнь. Вы считаете это решающим фактором?

— Факторов было много, — парировал я. — В том числе, разумеется, разнообразие доступных нам заклинательных школ.

— Но именно вы, как мы видели на трансляции, разрешили в подземелье задачу стабилизации пространственного перекоса. Задачу уровня пятого круга. Где вы научились такой тонкой работе с магией?

Воздух в палате натянулся, стал густым и тяжёлым. Все притихли.

— Изучал теорию в свободное время. — пожал плечами я.

— Дворцовая библиотека обширна, понимаю — согласился Лужин — А длительная болезнь оставляет много времени для чтения. — он вопросительно посмотрел на меня.

В этот миг в голове всплыли книги, которые в свободное время изучал Александр. Я едва сдержал смешок. Видел бы он мою… библиотеку.

— Вы поймите, Александр Николаевич, — Лужин развёл руками с видом понимающего собеседника. — Всем интересно: как вы, ещё несколько месяцев назад страдавший от неизвестного недуга, ныне, по общему мнению, — сильнейший курсант курса? При том, что в Академии вы — чуть больше месяца.

— Я понимаю, — кивнул я, сохраняя на лице вежливую, непроницаемую маску.

Он ждал продолжения. Я лишь улыбался, глядя ему прямо в глаза. Повисла густая, неловкая тишина.

Его вопросы, оставаясь в рамках приличий, заострились, превратившись в мягкий, но настойчивый допрос.

— Книги — одно. Теорию ими объяснить ещё можно. Но ваши навыки владения клинком… Физическая выносливость, реакция… Это контрастирует с образом, который, простите, годами культивировался вокруг вас. Больной, слабый наследник — и вот, маг-боец, в одиночку, под гнётом негатора магии, сокрушивший толпу. Помните тот эпизод? Как вам удалось такое преображение?

В его тоне не было обвинения. Было жгучее, профессиональное любопытство хищника, учуявшего самую жирную дичь. Бойе заёрзал. Шереметьев застыл.

Я понимаю.

Всех мучает один и тот же вопрос, хоть и не всегда его озвучивают.

— Дар пробудился поздно, — сказал я ровно, без интонаций. — Но пробудился с избытком. Запись инициации — тому доказательство. А когда стоишь на краю, либо учишься плавать сразу, либо тонешь. Тренировки. Постоянные, изнурительные. Когда находишься на грани — учишься быстро.

Лужин что-то быстро начеркал в блокноте, лицо — каменная маска.

— Александр Николаевич, — он сделал знак оператору, и свет записывающего кристалла погас. — Есть один вопрос… вне протокола. Ходят слухи, что ваше преображение связано с неким артефактом, доставшимся от отца. Насколько это соответствует действительности?

Ого. Слухи разносятся быстрее, чем я думал.

— Я не понимаю, о чём вы, — улыбнулся я, продолжая открыто смотреть на интервьюера.

Арсений несколько секунд пристально смотрел на меня, будто пытался прочитать текст за непроницаемым стеклом. Затем встал, протянул руку.

— Всё ясно. Благодарю за уделённое время.

Прошло ещё с пол часа. Шум в лазарете стих, сменившись редкими, эхом отдающимися шагами дежурных. Пора.

Вероника встретилась со мной взглядом и едва заметно кивнула. Она вышла в коридор, направилась к самому входу. Задержалась там, будто разглядывая что-то на стене. Потом пошатнулась. Сделала вид, что пытается ухватиться за подоконник. Ещё одно, более резкое движение — и она, беспомощно всплеснув руками, беззвучно осела на пол, как срезанный цветок.

— Девушке плохо! — тут же, с идеально отмеренной долей паники, крикнул Бойе, начиная стучать во все двери подряд. — Помогите! Целителя!

Шереметьев присоединился, заорав: «Дежурный! Немедленно!»

В коридоре взорвалась суета. Дежурные целители ринулись к распластанной фигуре, подхватили её на руки.

Я не стал ждать кульминации. Пока все внимание было приковано к «бесчувственному» телу Валевской, я, растворившись в тенях, бесшумно проскользнул в проход, затем в приоткрытую дверь служебного выхода. Ночной холод ударил в лицо, чистый и резкий, после спёртого больничного воздуха.

Я добрался до блока, не встретив ни души. Призраком скользнул по коридорам, Комната встретила меня мрачной тишиной. Замок щёлкнул с тихим, успокаивающим звуком.

Первым порывом было нырнуть в Домен немедленно, не теряя ни секунды. Но древний инстинкт, отточенный в тысячах интриг и засад, дёрнул за поводья. Проверь. Маловероятно, чтобы за неделю что-то изменилось, но доверие не та роскошь которую может позволить себе слабый.

Я замер посреди комнаты, закрыл глаза и выпустил скальпель своего дара — тончайшую, расходящуюся сферу осознания. Она скользила по стенам, потолку, мебели, впитывая каждую деталь, каждый оттенок магического фона. Пол, стены, кровать, стол… Всё то же самое. Всё чисто.

А нет.

Сознание зацепилось за едва заметную аномалию. Где-то в стыке двух половиц, лежал инородный предмет. Маленький, плоский, тщательно замаскированный. Его плетение было простым, даже примитивным, но оттого не менее эффективным. Акустический слепок. Он не писал видео. Лишь звуковые вибрации и фиксировал резкие всплески магической активности. Прослушка. Не изощрённая, но достаточная, чтобы уловить странный разговор, неосторожный всплеск силы каким являлся мой уход в иное измерение.

Мысль уничтожить его пронеслась молнией. Раздавить ногой, спалить тихим разрядом. Но это был бы детский поступок. Уничтожение вызовет вопросы. А зачем он вообще его искал? К тому же, может быть такое что амулет перед уничтожением даст сигнал своему хозяину. И заставит того, кто его поставил, искать другие, более изощрённые методы.

Гораздо лучше дать им слушать тишину. Укрывшись от постороннего внимания Морком Инферно, я уже не сдерживаясь, мысленно ухватился за знакомую нить, ведущую в самое сердце моей силы, и нырнул в бездну.

Я возник в Домене. Каменная платформа глухо ударила мне в ноги. Воздух, густой от серы и отчаяния, ворвался в лёгкие.

Взгляд, отточенный тысячелетиями войны, мгновенно пронзил пространство. Сканирование. Ни следов вторжения. Ни чужих печатей. Ни разломов в ткани реальности. Территория выросла ещё на несколько метров, отвоёвывая у хаоса раскалённый, твёрдый грунт. Адская Печь в центре пульсировала всё так же мощно, как и раньше. На первый взгляд всё было в порядке. Только древняя форма Чертогов Шута почему-то стала тоньше чем раньше.

— Грим! — мой голос прорвался не криком, а низким, гулким рёвом, в котором звенела сталь. — Грим! Что случилось?

Тень отделилась от основания печи, сгустилась, приняла неустойчивые очертания. Шут поклонился. Он выглядел слабым. Намного слабее чем раньше. Алый свет исходящий от Адского неба легко просвечивал через его полупрозрачный силуэт.

— П-Повелитель… Простите… — прошелестел его голос.

— Что с тобой? Что. Случилось. — каждое слово я отчеканил, слово удар молотка по гвоздю.

— Смертные… — произнёс Шут. — Я взял на себя смелость… следить за теми двумя смертными, что были с вами… Наблюдать издалека. Присматривать.

Он отправил мне образы, вырванные из его памяти.

— Лина и Савельев, — кивнул я. — Что с ними? Покажи.

Грим молча кивнул. В посланном моим слугой образе замелькали тени, обретая форму, цвет, звук…