Как я уже упоминал, на нашей базе имелся храм, который я посещал каждое воскресенье – Гемелл следил за тем, чтобы это было буквально каждое воскресенье, когда я не в экспедиции, благодаря чему запах воска и ладана однозначно ассоциировался у меня с этим днем недели. До появления на свет Драганы Лира тоже составляла мне компанию, несколько раз даже пела в хоре, и ее голос, чистый и высокий, разливался под сводами. А иногда я помогал в алтаре.

И вот однажды мы приходим в храм, а там Надя! И, конечно, она стала эпицентром всеобщего внимания. Взгляды прихожан буквально прилипли к ней. И не только прихожан, вот и алтарник-матрос, выходя со свечой, глаза таращит, и отец Варух в те моменты, когда к народу поворачивается, хотя и старается виду не подать, а все же нет-нет да и стрельнет взглядом в ее сторону. Певчие стоят на клиросе и на нее пялятся, а в перерывах между пением перешептываются да улыбаются.

И есть отчего: на ней традиционное русское платье в пол, а на голове платок белый повязан, булавкой заколот. И все это на четырехглазой неккарке!

– Это ты ее так нарядила? – спросил я шепотом Лиру, еле сдерживаясь от смеха.

– Кто же еще! – весело шепнула она в ответ.

Когда во время ектеньи Надя начала креститься правильно сложенным троеперстием, по храму прокатился гул удивленных бормотаний.

– А прийти ей сюда – тоже твоя идея?

– Нет, она сама захотела.

«Разговаривающим во время службы посылаются скорби!» – с укором напомнил Гемелл. Пришлось прервать разговор до конца литургии.

В принципе, с учетом страстного желания Нади интегрироваться в человечество ее интерес к нашей религиозной стороне жизни был неудивителен. Мне стало любопытно, во что выльется этот духовный эксперимент, и я решил занять позицию наблюдателя. Надолго ли хватит ее пыла?

Оказалось, что надолго. На службы она ходила регулярно, чем заслужила скупое одобрение Гемелла. Прихожане постепенно привыкли к ее виду и перестали глазеть. Разве что дети не могли скрыть любопытства. С ней стали заговаривать, знакомиться и улыбались уже не из-за диковинного внешнего вида, а по-доброму.

Но улыбались не все. Маргарита Ивановна, немолодая женщина, стоящая за свечным ящиком, наоборот, сурово поджимала губы при виде ее, а когда Надя подходила, чтобы взять свечи, шумно вздыхала, чуть ли не фыркала.

Пару месяцев спустя я вдруг увидел свечницу в нашем офисе. Маргарита Ивановна сказала, что пришла поговорить со мной, и я провел ее в кабинет.

– Ладно, Сергей Петрович, пошутили, и хватит, – решительно сказала она, усаживаясь напротив меня. – Пошутили, и хватит, я говорю.

– Пошутили про что? – вежливо спросил я, хотя уже догадался, о чем речь.

– Да вы и так уже догадались, – прозорливо ответила Маргарита Ивановна. – Я все понимаю, у вас тут важные вещи, наука и все такое, первый контакт, или какой он там у вас. Но вера наша – это не материал для ваших экспериментов, понимаете? Для нас это святыня!

А вот тут я не понял. Точнее, не сразу, но по мере того, как стремительным потоком неслась речь этой почтенной дамы, благоухающей церковными ароматами, до меня дошло.

– Вы думаете, что я подговорил Надю ходить в храм? – с удивлением спросил я. – Что это наш эксперимент?

– А что, не так, что ли?

– Нет! Она сама так решила. Сама захотела.

– Ну, как захотела, так пусть и расхочет!

Мне стал не нравиться этот разговор.

– Простите, вы что, запрещаете Наде ходить в храм?

– Я не начальство, чтобы запрещать. Но я пришла поговорить с вами как верующая с верующим. Вы же ходите на службы, причащаетесь. Неужели без веры?

– Я верующий.

– Значит, должны понимать.

– Понимать что?

Маргарита Ивановна придвинулась ко мне и отчеканила:

– Что этому. Не место. В храме!

– Почему?

– Потому что это – не человек.

– Да, но… даже кошкам можно. Надя не хуже кошки.

– Кошек в храм пускают, чтобы мышей ловили. Кошки не совершают крестное знамение, не ставят свечей и не ходят на огласительные беседы! Того и гляди это существо еще и креститься надумает!

Я был поражен. Наверное, из-за Гемелла я привык к мысли, что инопланетянин вполне может уверовать в христианство. Хотя поначалу это воспринималось совершенно кринжово, но тогда я был атеистом. А с точки зрения верующих, мне казалось, что, наоборот, это круто, если твоей верой начинают интересоваться даже представители иных космических цивилизаций. Но вот передо мной сидит Маргарита Ивановна, и для нее это совсем не круто. Вместо радости – резкое неприятие, за которым сквозит страх. И, видимо, она в этом не одинока.

– Вас отец Варух послал поговорить со мной?

– Нет. – Впервые за весь разговор женщина смутилась и даже как будто покраснела.

Что ж, может, и не посылал, но знал, что она хочет прийти. И не возражал. Мне стало совсем грустно.

– Значит, вы не хотите запрещать Наде ходить в храм, но хотите, чтобы я запретил? – подытожил я. – И как же я ей это скажу?

– Вы человек ученый. Слова найдете.

– Ну, как выгонять людей из храма, меня не учили.

– Она не человек, Сергей Петрович. Вы вот сердитесь на меня, вижу ведь, что сердитесь. Думаете, что я злая бабка, не люблю эту… Надю. Да если что-то нужно помочь ей, ну, там, освоиться, научиться чему-то по хозяйству, только скажите, я с радостью. И приду, и помогу, и научу. Пусть живет у нас, и пусть у нее все будет хорошо! Но в храме… Неужели, миленький, вы не чувствуете, когда она там, как это неправильно?

Я вдруг увидел слезы в глазах Маргариты Ивановны, и это совершенно выбило меня из колеи.

– Я… – от смущения мне даже сложно было слова подобрать, – я обдумаю то, что вы сказали.

– Подумайте хорошенько, голубчик, Христом Богом прошу!

И я, разумеется, подумал. Конечно, у Маргариты Ивановны не было никаких полномочий, и я мог бы просто проигнорировать этот разговор. Но ее слезы задели меня за живое. То, что поначалу я воспринял просто как ксенофобию, стало выглядеть сложнее, будто то, что Надя ходит в храм, как-то оскверняет святыню.

И ведь Маргарита Ивановна действительно не была злобной бабкой: это добрая, внимательная женщина, которая и улыбнется, и слово приветливое скажет всякому входящему, и со скорбящим погорюет, и с веселым порадуется… И если такой человек чувствует боль при виде Нади в храме, то, может, и впрямь тут происходит что-то глубоко неправильное, чего я не понимаю просто потому, что лишь недавно стал верующим?

Лира и Гемелл считали, что «тетка просто не привыкла к новому» и никакого осквернения тут не происходит. Однако я решил обсудить этот вопрос с тем, кто в делах веры разбирался куда как больше нас всех вместе взятых, – с отцом Варухом. Но сразу не успел, нас направили в экспедицию на Фомальгаут-2. А после возвращения я первым делом пошел к нему.

– Проходите, – пригласил он меня в свой кабинет, пронизанный запахом старых бумажных книг. – Очень рад. Я и сам хотел с вами поговорить. Вы ведь по поводу Нади?

– Да. Она что-то натворила?

– Нет. – Отец Варух включил чайник, чтобы вскипятить воду. – На самом деле она, как ни странно, самая лучшая моя прихожанка. Все службы посещает неукоснительно, не опаздывает и не уходит пораньше, проповеди слушает внимательно и вникает в сказанное. Стала посещать огласительные беседы, читать Евангелие, катехизис и усвоила все идеально. Я уж ее вопросами заваливал и с той стороны, и с этой… Отвечает безупречно и со всем согласна, во все верит… По крайней мере, так она говорит.

Достав из серванта простые белые кружки, он бросил по чайному пакетику в каждую.

– Вы считаете, что ей не стоит ходить в храм? – прямо спросил я.

– Что? Ходить? Нет, пусть ходит. С этим проблем нет. Но она тут подошла ко мне после беседы и спрашивает, вся такая скромная, глазки в пол: «Батюшка, а я творение Божие?» Я ей отвечаю: «Конечно, Наденька. Мы ведь в символе веры говорим, что Бог – Творец всех видимых и невидимых. А ты точно видимая, значит, творение Божие».

Резко нарастающий шум кипящей воды завершился щелчком отключения чайника. Отец Варух прервал рассказ, чтобы наполнить кружки. Одну из них, дымящуюся, поставил на столик передо мной, а со второй уселся в кресло напротив.

– Ну и вот, тогда она мне говорит: «А в Евангелии от Марка Господь Иисус Христос заповедовал: идите, проповедуйте Евангелие всему творению, кто будет креститься, спасен будет, а кто не будет креститься, осужден будет. Я не хочу, батюшка, быть осужденной. Что мне надо сделать, чтобы креститься?»

На протяжении его речи я задумчиво смотрел, как темнеет вода в кружке, окрашиваясь в коричневый цвет.

– Не то чтобы этот вопрос с ее стороны стал для меня неожиданным, но то, как она его преподнесла…

– И что вы решили? – не выдержал я.

– Разумеется, обратиться к начальству. Дело-то не рядовое. Написал владыке.

– А он что?

– Тоже решил обратиться к начальству. Передал вопрос патриарху.

– А патриарх, в свою очередь?

– Спустил распоряжение в богословскую комиссию, чтобы они разобрались и представили свое мнение.

– Ну, это надолго.

– Да, полагаю, так. Возможно, к тому времени, как комиссия подготовит ответ, океаны высохнут и звезды погаснут.

– Что ж, мудро, – вынужден был согласиться я. – А о чем вы тогда со мной хотели поговорить?

– Иногда мне приходит помысел о том, чтобы, не дожидаясь комиссии и благословения священноначалия, взять и покрестить ее. И будь что будет. Пусть даже меня снимут потом. По-человечески мне жалко Надю. Она уверовала, все принимает, все выполняет, а мы как будто закрываем перед ней двери в Царство Небесное просто из-за наших страхов. С другой стороны, я не уверен, а так ли смотрит на это Господь, как я? И решение патриарха не торопиться, думаю, связано с тем же – дать Богу время явить Свою волю.

Осторожно отпив из кружки, отец Варух продолжил:

– Ну а с третьей стороны, я иногда думаю: а что именно стоит за ее желанием креститься? И за ее словами о вере? Это же совсем иное существо, возможно, она вкладывает во все это иные смыслы, с которыми крестить нельзя. Не вообще всех инопланетян, а конкретно ее нельзя. И вот об этом я хотел с вами поговорить, ведь вы знаете Надю лучше меня. И вообще неккарцев. Насколько это серьезно для нее?

«Священник задает правильные вопросы», – заметил Гемелл.

– Ко всему, что Надя делает, она относится предельно серьезно, – медленно проговорил я и, подняв кружку, отхлебнул горячего горького чаю. – Но ваши опасения не беспочвенны, отче. Раньше я не говорил с ней об этом, ограничиваясь ролью наблюдателя, но теперь, пожалуй, стоит. Раз уж встал вопрос о крещении и дело дошло до патриарха.

– Буду признателен, если сообщите мне результаты разговора.

– Обязательно.

Надо сказать, к тому времени я стал минимизировать контакты с Надей. Не то чтобы избегал ее… Хотя ладно, избегал. Она вела себя со мной иначе, чем с другими, – с какой-то странной, почти подобострастной робостью. Я чувствовал себя неловко. Лира говорила, что неккарка влюбилась в меня. Жена находила это очень забавным, а я – нет. Представьте, что с вами флиртует игуана. Ладно, не игуана, но… я не знаю, с чем это сравнить. Конечно, в отличие от игуаны Надя разумна. И она не то чтобы активно флиртовала, но держалась со мной как-то необычно скромно и даже угодливо и как будто ждала от меня какого-то шага или знака…

«Не бери в голову, – советовал Гемелл. – Она прекрасно осознаёт биологическую пропасть между вами. Это просто базовое стремление понравиться. Общайся с ней спокойно, как и раньше. Не нужно никаких шагов или знаков».

Мой сосед по разуму был компетентен во многих вопросах, но едва ли в тонкостях любовных отношений, если учесть, что до вселения в меня провел несколько веков в полном одиночестве. Поэтому здесь я не был готов довериться Гемеллу.

В отличие от религиозных вопросов, в которых он определенно разбирался лучше меня. О них я и вел с ним мысленную беседу, пока сидел у себя в кабинете, ожидая Надю.

«Ты говорил, что вы и другие разумные расы упомянуты в Библии в числе зверей, которым нарицал имена Адам в начале времен».

«Так и есть».

«Значит, вы не люди в другой физической форме, а просто говорящие животные вроде валаамовой ослицы?»

«Да».

«Но в таком случае крестить инопланетян нельзя. Потому как животных, даже самых любимых, мы не крестим».

«Получается так».

Я был обескуражен. Раньше Гемелл, еще говоря про Иши, допускал, что тот может креститься, поэтому я надеялся, что сейчас он опровергнет мой мрачный вывод, приведет какие-то умные цитаты из святых отцов или богословские аргументы, которых я не знал. А он взял и согласился! Удивительный талант раздражать меня не только споря, но и соглашаясь со мной!

«И как же мне это объяснить Наде?»

«Я могу сам все объяснить неккарской самке».

Гемелл был способен становиться «ведущей личностью», пользуясь моим телом как своим. Ощущать, как мои конечности движутся, повинуясь чужой воле, а из уст вырываются не мои слова, было жутко, и я разрешал это лишь в самых крайних случаях.

«Нет уж, спасибо, я сам».

Снаружи робко постучали.

– Войдите!

Дверь открылась, и вошла Надя.

– Сергей Петрович, вызывали? – необычно нежным голосом спросила она.

На секунду я обомлел. На ней было аляповатое короткое платье-рубашка с игриво расстегнутыми верхними пуговицами, обтягивающее большой из-за беременности живот. Открытые внизу темно-синие чешуйчатые ноги смотрелись сюрреалистично. Лучше бы она пришла в своей обычной матросской форме! Мощным цветочным ароматом духов неккарка пыталась перебить кисловато-глинистый запах своего тела, создавая в итоге очень специфическую смесь. А что это красное вокруг ее рта? Неужели помада? Ну что за дичь? У нее ведь даже губ нет!

– Да, садись, пожалуйста, – с усилием выдавил я из себя, указывая на стул.

Чувство сильнейшей неловкости нахлынуло и поглотило меня при виде Нади.

«Я все еще могу поговорить с ней, и ты знаешь, что у меня это получится лучше», – заметил Гемелл.

«Ладно! – нервно согласился я. – Только не называй ее самкой и не ругай человечество, как ты любишь, и вообще не говори ничего, что осложнит наши отношения!»

«Условия приняты».

На мгновение в глазах потемнело, и нахлынуло странное и неприятное чувство, словно я скукожился внутри себя и оказался просто наблюдателем. Теперь моим телом управлял Гемелл.

– Для чего ты хочешь креститься? – спросил он моими губами.

– Для того чтобы стать человеком, – без промедления ответила Надя.

– А для чего, по-твоему, принимает крещение человек?

Тут она уже подумала, прежде чем ответить:

– Для того чтобы стать богом.

– Правильно, – похвалил Гемелл. – Это первый и обязательный шаг на пути к обожению. Собственно, и человеком нет смысла становиться, если не ради этого. Крещение только тогда нужно принимать, когда оно имеет правильную мотивацию. Но ты ее не имеешь.

– Разве я могу стать богом? – удивилась Надя.

Гемелл помолчал, а затем ответил вопросом:

– Воплощался ли среди вас Сын Бога?

– Нет.

– А среди людей воплотился. Он стал человеком. Он не стал неккарцем. Благодаря Его вочеловечению люди получили доступ к обожению. Через Христа они могут стать усыновленными чадами Божиими. А ты – не можешь. Потому что не человек.

– А если я стану человеком?

– А зачем им становиться? У всякого творения есть свое место в Божием замысле. Никто не создан напрасно. У людей особая роль. Они – арена битвы Бога и дьявола. Через их сердца проходит духовный разлом Вселенной. Через них мы, все остальные, пострадали в начале времен. Но через них и спасемся в конце времен. Через лучших из них. Это им нужно крещение, а также огромный труд по исправлению себя в соответствии с волей Бога и постоянная борьба с дьявольскими искушениями. Им очень непросто достичь спасения. А тебе для этого достаточно быть просто доброй неккаркой и помогать людям. Почитай Послание к римлянам, восьмую главу. Там про все остальное творение и его надежду. Включая тебя.

Надя помолчала, как-то странно глядя на меня.

– Значит, мне нельзя креститься?

– Тебе не нужно креститься, – поправил Гемелл. – Потому что ты не человек. И, разумеется, нельзя креститься, чтобы стать человеком, потому что для крещения нужно уже быть человеком.

– Но контр-адмирал сказал, что я дочь человечества.

– Приемная.

– И никогда не смогу стать настоящей?

– Некоторые вещи не изменить. Но это не приговор. Потому что их и не надо менять.

– Это приговор, – возразила Надя и, наклонив голову, спросила: – Сергей Петрович, а почему вы говорите о себе так, словно вы не человек?

«И в самом деле, Гемелл, почему?! Надо было следить за местоимениями! Не „они“, а „мы“!»

– Потому что я много общался с инопланетными расами и могу поставить себя на их место.

Повисло молчание. Надя пристально смотрела на меня, и я боялся, что она воскликнет: «Нет, внутри вас наверняка живет пришелец, с которым я сейчас разговариваю!»

Но этого, разумеется, не случилось.

– Если вы считаете, что мне не нужно креститься, то я доверяю вам, – грустно сказала она. – Но я не прекращу попыток стать человеком. Даже если это невозможно. Лучше умереть, пытаясь, чем жить сдавшейся.

– Это твое право – решать, каким смыслом наполнить свое существование.

– Мне… нельзя теперь ходить в храм?

– Можно. Ходи на службы, читай Евангелие и святых отцов, верь во Христа. Даже если ты не можешь креститься и стать полноценной христианкой, ты не чужая для человеческой веры, потому что уже находишься в чине оглашенных. Это предварительная ступень, как бы преддверие Церкви. Некоторые святые почти всю жизнь прожили в статусе оглашенных. Например, равноапостольный Константин Великий.

– Спасибо.

– На этом данный разговор закончен.

– Хорошо.

Когда она встала и пошла к двери, Гемелл вдруг добавил:

– Красивое платье. Тебе идет.

Надя развернулась:

– Правда? Спасибо!

И улыбнулась. Вообще неккарцы не улыбаются. Но Надя специально начала учить человеческую мимику, чтобы легче интегрироваться. Много часов разрабатывала мышцы рта. Первые улыбки ее были страшные, прямо хоть сейчас в фильм ужасов. Но, надо отдать должное, эта улыбка показала, что у нее значительный прогресс. Это была и впрямь хорошая улыбка.

«Верни мое тело!» – потребовал я, как только за ней закрылась дверь.

«Возвращаю».

Снова это противное чувство перехода.

– Зачем ты отвесил ей комплимент насчет платья? – с досадою спросил я.

«Неккарка была расстроена и нуждалась в небольшом поощрении».

– Теперь она все время будет его напяливать на встречи со мной! Вы как будто сговорились с Лирой! Ничего смешного в этом нет!

«Как тебе хорошо известно, Сергей, у меня нет чувства юмора. Прекрасно без него обхожусь. А насчет неккарской самки – нельзя ее крестить. За весь разговор она по своей инициативе ни разу не сказала о Христе, о Боге. Для нее крещение – просто еще одна форма выражения патологической одержимости человечеством. Это неправильная мотивация».

В его словах сквозило разочарование.

К слову, Надя нашла подход к Маргарите Ивановне. Стала оставаться после службы, предлагая помочь с уборкой по храму. Потом попросила научить ее чистить подсвечники, скромно слушала, старательно выполняла. И незаметно оказалась чуть ли не правой рукой Маргариты Ивановны. Лед определенно был сломан. Та уже не фыркала и не поджимала губы. Ну а когда Надя родила дочь и, спустя сорок дней очищения, принесла ее в храм, почти все прихожанки тут же обступили их плотным кругом, разглядывая неккаренка и умиляясь. Маргарита Ивановна была в их числе.

– Как назовешь? – спросил кто-то.

– Я решила назвать ее Маргаритой, – ответила Надя.

Тут уж Маргарита Ивановна заплакала и обняла ее.

А недели через две или три она в моем присутствии подошла к отцу Варуху и сказала:

– Батюшка, может, обеих их и покрестим?

Священник улыбнулся, глянув на меня, и ответил:

– Мы с Надей решили дождаться заключения богословской комиссии.