(Из дневника королевы Виктории. Запись от 11 апреля 1889 года)

Погода в Балморале была поистине необыкновенной. Все уже позеленело, распустилось! В субботу и воскресенье там собралась вся семья – то есть почти вся, кроме Эдди, который упорно настаивал на посещении Кубка Беннетта в этом году. Я не знаю, что делать с этим своенравным юношей – он непослушен, как и его мать Александра. Видимо, влияют датские корни. Однако все закончилось хорошо, сэр Галл считает, что бедный Эдди оправится от шока, испытанного в Ричмонде-на-Темзе в прошлую субботу, если отдохнет несколько недель, и для этого предложил отправить юношу в Шотландию. Я согласилась и собираюсь навестить Эдди через десять дней в Эдинбурге.

С Каролиной дела обстоят сложнее, но Уильям настроен оптимистично: по предложению Военного совета Луиза и ее сестры неоднократно сдавали кровь для переливания девочке, и, похоже, моя дорогая внучка благополучно выздоравливает. Говоря словами Барда: все хорошо, что хорошо кончается.

Сэра Бартона из-за его неудачного участия во всей этой неразберихе с Ле Грандом пришлось отстранить от общественной жизни, но, учитывая титул и предыдущие заслуги, я согласилась с предложением Кука сделать это осторожно. Он не совсем заключенный, но и не может покинуть свое поместье в Кенте. Аналогичную процедуру применили к членам кабинета министров и парламента, попавшим под влияние Ле Гранда, а высокопоставленных офицеров, которых он контролировал, осудили и отправили в отставку подальше от глаз прессы. Журналисты, как и в репортажах о Потрошителе, оказались невыносимой напастью. Я полностью за свободу прессы, но должны же быть хоть какие-то пределы.

Сегодня я организовала торжественное вручение наград членам Военного совета. Господин Ямагата, Его превосходительство Миятович и господин Глишич, согласно королевскому указу о наградах, как иностранцы, не проживающие на территории Содружества, не могут получить награды Соединенного Королевства. Тем не менее их вклад в преодоление трудного периода смуты оказался поистине неизмерим. Да и зачем титул королевы, если я не могу время от времени принимать решения как государь, даже если это противоречит старым устоям? Все трое получили золотую медаль Альберта, которую обычно вручают за заслуги в спасении жизней, и никто не может сказать, что их самоотверженные усилия не сохранили жизни многим нашим согражданам.

Кстати говоря, окончательные цифры трагических беспорядков в Ричмонде составили 270 погибших и вдвое больше раненых. Большинство погибших оказались членами частной армии Ле Гранда и полка Кука из Индии, но, к сожалению, в их число попали и мирные жители – мужчины, женщины, дети, в том числе президент Королевского клуба Воксхолл мистер Лонгботтом. Всем жертвам будут оказаны подобающие почести, мои советники предлагают возвести в Ричмонде мемориал в память об этой трагедии. Я считаю, что это предложение заслуживает серьезного рассмотрения.

Еще одно предложение имело большой смысл. Его изложили и должным образом объяснили инспектор Аберлин и детектив Рид. Они считают, что настоящую личность Потрошителя разглашать не стоит. По их словам, это вызовет ненужные подозрения ко всей медицинской профессии, еще больше расстроит общественность и, возможно, приведет к появлению опасных подражателей. Их позиция оказалась такова: каждый новый день без убийства, которое можно было бы приписать Потрошителю, будет приближать всех нас к неизбежному возвращению к нормальной жизни. Если коротко: лучше Потрошителю стать мрачной легендой, чем раскрыть подробности о нем и его преступлениях. Второе подтолкнет общество к нездоровым чувствам подозрительности, вины, неуверенности. Я не особо разбираюсь в социальных науках, но здравый смысл подсказывает, что их предложение абсолютно правильное. С легендами легче иметь дело – ведь всегда найдутся те, кто усомнится в их правдивости, – чем с настоящими преступниками, которые ходили среди нас и были нашими соотечественниками.

А теперь немного о важных вещах: Уильям Бродерик Томас согласился озеленить сад в моем летнем домике в Фрогмор-хаусе в Виндзоре, и, надеюсь, среди саженцев будет много фиалок!

– Итак, Алистер Мур, – сказал детектив Рид.

Они с Глишичем стояли недалеко от открытой двери вагона первого класса в поезде у четвертой платформы станции «Виктория». Остальные болтали с Миятовичем поодаль. На голове и сломанном носу Рида все еще были повязки, а фиолетовые синяки на скулах уже приобрели желтоватый оттенок. Детектив выглядел так, будто его сбила карета.

– Алистер Мур… – тихо повторил Глишич и поморщился от боли, когда забылся и сделал слишком глубокий вдох. – Сюрте[64] допросило мисс Джилл Мекейн?

– Верно. Депеша из Парижа пришла к нам через два дня после того, как все закончилось. Отчет лишь подтвердил то, что ты узнал во время битвы в литейном цеху, пока я лежал без сознания.

– Это был страшный удар. Честно говоря, я думал, что тебя не стало.

Рид склонил голову.

– Я должен был вовремя понять это. Должен был догадаться, что Мур – Потрошитель. Все признаки были налицо.

– Возможно, ты прав, но если так, то мы все заблуждались. Выяснил ли ты, почему осенью Мур взял перерыв на несколько месяцев в своих убийствах, когда все думали, что угроза Потрошителя миновала?

– Да, выяснил: его мучили острые приступы подагры. Он лечил их лауданумом, в основном придерживался постельного режима и довольно редко принимал пациентов в своем кабинете. Ноябрь и декабрь он провел в Бате, на курортном лечении.

– Ну, это хоть что-то объясняет, – проворчал Глишич. – Не нужно лучшего доказательства, что даже худшие преступники, маньяки и психопаты вовсе не сверхлюди.

– Что удивляет, так это его двуличность: способность быть человечным и сострадательным в один момент и безумным, беспощадным зверем – в другой. Именно так Стивенсон описал его в своей книге о Джекиле и Хайде. – Рид задумчиво почесал подбородок. – Боюсь, нам еще придется иметь дело с такими сумасшедшими преступниками, как он.

– Знаешь, Рид, я бы хотел, чтобы у тебя появилась возможность однажды посетить Белград. У меня там есть друг, твой коллега, и вам будет о чем с ним поговорить. И кто знает – может быть, однажды мы тоже устроим гонку на воздушных шарах.

Детектив улыбнулся.

– Ты всегда можешь рассчитывать на меня и «Королеву».

К ним подошел Ямагата Аритомо. Японец держал в руках богато украшенную лакированную плоскую коробку из ценной породы дерева. Одет он был в парадный мундир с лентой, медалями, орденами – в том числе и «Альбертом», полученным от королевы Виктории две недели назад в Букингемском дворце. Глишич упаковал свою медаль в сумку вместе с письменными принадлежностями.

– Извините, что прерываю вас. Господин Глишич, я хотел бы поблагодарить вас от имени императора Мэйдзи и всей Японии за то, что вы ходатайствовали перед владельцем записной книжки Леонардо о том, чтобы соединить флорентийский дублет и разместить его в Киото.

– Да, ну… Владелец записной книжки Леонардо – король Сербии Милан – сообщил нам с господином Миятовичем, что он больше не хочет видеть эту реликвию, но поставил ключевое условие, чтобы она перешла во владение вашего государя.

– Верно, – японец кивнул. – Обе тетради должны быть доступны каждому, кто изучает искусство эпохи Возрождения, чтобы при желании их можно было увидеть в помещениях Императорского музея. Мы с большим удовольствием выполним это условие, так как считаем его справедливым и выгодным для всех. А теперь позвольте мне…

Ямагата открыл коробку и повернул ее к писателю.

– Это танто. Короткий самурайский меч. Господин Глишич, этот подарок не случайный и не учтивый. Внешне вы художник, но в душе воин, и если бы самураи существовали в Японии сегодня, как раньше, я бы пригласил вас посетить мою страну и вступить в их ряды.

– Я… я не знаю, что сказать. – Глишич покраснел. – Для меня это большая честь. Правда, к сожалению, мне нечем вам отплатить, господин Ямагата.

Японец снова улыбнулся, закрыл коробку и передал Глишичу.

– Господин Миятович уже позаботился об этом. Из вашего посольства на мое имя прибыл ящик вашего сербского саке – сливовицы, если не ошибаюсь. И, как я слышал от других членов Военного совета, каждый из них тоже получил по ящику.

Глишич посмотрел на Миятовича, который стоял чуть поодаль на платформе и оживленно беседовал с инспектором Аберлином. Ямагата увидел приближающихся к ним Брэма и Флоренс Стокер, поэтому протянул руку писателю и быстро кивнул. Он и Эдмунд Рид немного отступили, чтобы чета Стокеров смогла подойти к Глишичу.

– Должен признаться, мне очень жаль, что вы уезжаете, – сказал ирландец. – Я благодарен за время, которое вы мне посвятили, пока восстанавливались в последние несколько недель!

– Особенно за подробный отчет о пребывании Ле Гранда в Валахии и Трансильвании, – добавила Флоренс. – Брэм очень воодушевлен романом, который планирует написать. Он собирается использовать в нем некоторые детали из биографии этого древнего шумерского вампира.

– Так и есть, – подтвердил Стокер. – Но я не собираюсь копировать их буквально. Я обдумываю идею слияния его персоны с характером Влада Цепеша III. Хочу, чтобы все, что вы мне рассказали, послужило созданию моего собственного, нового мифа о вампире, мифа, который будет вечно звучать в грядущих столетиях! А вы, Глишич? Как ваше писательство? Пребывание в Лондоне слишком утомило вас, чтобы даже думать о чем-то творческом или, наоборот, вы получили искорку вдохновения?

– На самом деле, у меня появились идеи и наброски для двух новых историй, но я действительно не знаю, когда у меня хватит воли и энергии их написать. Может быть, дома, после того как помогу сестре с переводом, потому что перевод – это работа, которая дает мне отдых и приносит удовольствие. Но я должен поблагодарить вас: вы оба оказали мне неоценимую помощь в самые трудные времена. Прошу прощения, что подверг вас и вашу семью опасности своими действиями, но, судя по тому, как вы, Стокер, проявили себя в тот вечер в Ричмонде-на-Темзе, особых причин для беспокойства, похоже, не было. – Глишич на мгновение задумался. – Хотя вы мне кое-что остались должны.

– Да? И что же это, Глишич? Скажите же!

– Вы обещали познакомить меня с Уайльдом. Но эта встреча так и не состоялась за время моего пребывания в Лондоне.

– Верно, – вздохнул Стокер. – К сожалению, почти сразу после юбилейного спектакля «Макбет» Оскар отправился в путешествие на Мальту, в Грецию и еще куда-то, даже не знаю. Придется выполнить обещание в следующий раз.

Флоренс Стокер протянула Глишичу руку, и он вспомнил слова Миятовича об этикете, который предусматривал, что в случае приветствия двух людей противоположного пола только женщина должна быть инициатором рукопожатия. Он с благодарностью взял ее руку, нежно пожал, протянув вторую руку Брэму.

– Как только я вернусь в Белград, сразу отправлю официальное письмо на адрес «Лицеума» с новым приглашением к нам. Теперь, когда я увидел вашу постановку своими глазами, понимаю, что в нашем Национальном театре я смогу подготовить и технически организовать все необходимое для того, чтобы представить «Макбет» или любую другую пьесу из вашего репертуара перед сербской публикой. Пожалуйста, передайте мою глубочайшую благодарность мистеру Ирвингу, который был так добр, что позволил мне еще раз воспользоваться его летним домиком в Винчестере, чтобы подлечить сломанные ребра. Я в большом долгу и перед ним, и перед вами.

Флоренс осторожно дернула мужа за рукав и почти незаметно кивнула на приближающуюся к ним женскую фигуру. Стокеры попрощались с Глишичем и присоединились к остальным возле Миятовича.

Жанна Магр Дьёлафуа предстала не в своей повседневной мужской версии. На ней были элегантное платье, большая шляпа, украшенная перьями, в руке она держала миниатюрный сложенный зонтик. Жанна подошла к Глишичу, сияющая, как будто давно его не видела… как будто они не провели три дня наедине в доме Ирвинга на прошлой неделе.

– Мадам, – улыбнулся он.

– Месье, – ответила она с озорным блеском в глазах. – Как твои ребра?

– Могли бы начать заживать, если бы в эти дни не подверглись некоторому… напряжению.

Француженка подошла ближе, чем это допускали приличия, и Глишич увидел, как остальные отвернулись и сделали вид, что этого не заметили.

– Слышала, что в конце концов ты получил медаль, – прошептала она.

– Да, но, к сожалению, не от тебя.

Жанна хихикнула.

– Ты настоящий негодник, Глишич. Я буду скучать по тебе.

Он пожал плечами.

– Ты всегда можешь найти повод встретиться снова, верно?

– Например?

– Например… ну, ты говорила, что собираешься написать роман. А я мог бы перевести его на сербский и найти издателя?

– Хм… Интересная идея. Но уверен ли ты, что сможешь правильно транскрибировать мою фамилию? Я не хочу быть кем-то вроде… Идгара Пу.

Она недоверчиво посмотрела на него, улыбаясь все шире и шире, и наконец рассмеялась, заставив Глишича гневно уставиться на Миятовича.

– Чедомиль! – прорычал он, вернув взгляд на веселившуюся Жанну Магр. – Я всю кровь из него выпью!

Жанна посерьезнела.

– Не думаю, что тебе стоит говорить это даже в шутку, особенно после того, что ты здесь пережил.

Писатель кивнул.

– Ты права. Я не буду пить его кровь. Я просто отрежу ему голову. Хотя, по правде говоря, твоя фамилия такова, что ломает язык, и как бы я ее ни написал по-сербски, найдется как минимум три других переводчика, которые смогут оспорить мой вариант.

– Ха, «ломатель языка». Я могла бы просто привыкнуть к вашим красочным сербским идиомам. Но, мой дорогой Глишич…

– Да?

– Может быть, лучшим поводом для нашего воссоединения станет наше с Леббоком открытие?

Теперь посерьезнел писатель. Джон Леббок и Жанна экспериментировали с ключом Инанны и символами из флорентийского дублета и очень быстро, комбинируя разные положения цилиндров и сравнивая порядок символов на ключе с тем, как они отражены на скопированных страницах, пришли к выводу, что это инструкции для поиска координат: долготы и широты. Они довольно легко нашли зашифрованное место на карте. Когда Жанна рассказала Глишичу, что это за место, его изумление можно было сравнить только с охватившим его глубоким, холодным страхом.

– Что ж… эта гора, похожая на пирамиду, в Сербии…

– Ртань.

– Ты когда-нибудь был там?

– Не довелось. Но я знаю, что о ней ходит много легенд: что там пряталась Дева Мария с Иисусом, когда бежала от римлян, что эта гора-пирамида является жилищем бога Ра, который влюбился в прекрасную Иллирику, царицу Балкан, и помогал ей в завоевании мира. Есть даже сказки о волшебнице, живущей в ней: некоторые верят, что она помогает людям, творящим добро, и наказывает тех, чьи действия бесчестны… Теперь я взглянул на все эти истории совершенно по-новому и не уверен, что нам стоит туда идти.

– Но почему? Подумай только: если мы найдем место, где, согласно впитанным тобой воспоминаниям Ле Гранда, Инанна спит холодным сном, это может стать археологическим открытием века, открытием, которое изменит все!

– Я вполне понимаю твой восторг, – сказал Глишич мрачно. – Но все не так просто. Прежде всего, для этого необходимо разрешение государства, а сейчас у власти молодой король, и я не уверен, что он одобрит подобную затею. Кроме того, насколько я помню слова Инанны, доступ в комнату, где она находится, требует ключа, который теперь принадлежит Британскому музею, и кто знает, какие административные сложности повлечет за собой просьба забрать эту реликвию из архива музея и увезти в чужую страну. Но больше всего…

Глишич замолчал на мгновение, думая о том, что сказать дальше, и посмотрел Жанне в глаза.

– Больше всего меня терзают сомнения, стоит ли вообще этим заниматься. Инанна сказала Хашуру, что проснется, когда человечество достигнет знания, как покинуть Землю и отправиться в бесконечные просторы космоса. Наш век принес много блестящих и удивительных изобретений, но я не думаю, что момент, о котором она говорила, близок. А если мы пробудим ее раньше времени… если она узнает, что случилось с ее протеже и возлюбленным с шумерских времен…

Заканчивать предложение не пришлось, Жанна поняла, что он имел в виду.

– Ну, – сказала она мгновение спустя, – если ты передумаешь, то всегда можешь найти меня на раскопках в Египте или Персии или на какой-нибудь скучной лекции о мумиях. Если однажды ты решишь, что было бы неплохо прогуляться возле вашей горы-пирамиды без, как ты сказал… ковыряния… в вещах, к которым лучше не прикасаться, то просто позови меня.

Локомотив издал длинный гудок. Жанна заметила внезапное, почти отчаянное желание в глазах писателя, поэтому ловко открыла зонтик и повернула его так, чтобы он заслонил их от чужих взглядов. После секундного колебания Глишич обнял ее за талию свободной рукой, притянул к себе и поцеловал в полуоткрытые губы.

– Я верю, что мы все-таки встретимся снова, – прошептала она, отдышавшись. – Не позволяй мне ждать слишком долго!

Когда она снова закрыла зонтик и отступила, подошли остальные провожающие, чтобы еще раз пожелать хорошего пути. После объятий и крепких рукопожатий Миятович и Глишич поднялись в вагон. Писатель ухватился за поручень, прежде чем кондуктор успел закрыть дверь, высунулся наружу и крикнул Аберлину:

– Фредерик, вы получили ящик сливовицы из сербского посольства?

– Да, Глишич, он приехал! Почему вы спрашиваете?

– Пожалуйста, не забудьте передать одну бутылку Джиму Лорду – от меня. Я возмещу вам это!

Аберлин улыбнулся и кивнул. Локомотив еще раз загудел, и состав поезда окутало облако пара. Люди, оставшиеся на платформе, махали руками, прощаясь с пассажирами, выглянувшими из открытых окон вагонов.

Миятович был необычайно замкнут и молчалив.

Оставив ручную кладь в купе, сербы пошли к вагону-ресторану и сели за стол, пусть стюард и сказал, что обед подадут только через час. Глишич задумчиво уставился в окно, наблюдая за проплывающими мимо пригородами Лондона, и удивился, когда дипломат залез во внутренний карман пиджака и достал фляжку.

– Хочешь глоток, Милован? Домашняя. Мне удалось немного взять из припасов посольства.

Писатель покачал головой, прищурился и уставился на друга.

– Что с тобой, Чедомиль? Обычно ты не такой мрачный. Мне кажется, сегодня утром ты расстроился не меньше, чем добрая миссис Рэтклиф, когда мы с ней прощались. Неужели тебя так беспокоит отъезд из Британии?

Миятович покачал головой, сделал большой глоток напитка, закрыл глаза и вздохнул, не обращая внимания на полуукоризненный взгляд бармена, который медленно готовил бутылки и стаканы к подаче.

– Нет. Я присоединюсь к Милану в Вене и уже договорился с Элоди, что мы встретимся там. Я с нетерпением жду перемен. Последние недели были действительно… утомительными.

– Прости, я не удосужился спросить тебя: как тебе удалось выбраться из толпы той ночью в Ричмонде? Я не видел тебя, когда начался переполох.

– Я… признаюсь, что повел себя как настоящий трус. Незадолго до начала речи Ле Гранда я смешался с толпой и направился к пирсу, сел на первую попавшуюся баржу и вернулся в Вестминстер. Я боялся, Милован. Не за себя, а за успех нашей общей борьбы. Не знаю, поймешь ли ты. У меня не хватило смелости стоять в тени и наблюдать за насилием, которое должно было произойти… с большой перспективой того, что мои друзья закончат ужасным образом на моих глазах. Но это не оправдание. Мне стыдно за свою трусость.

– Поэтому ты весь день такой смурной? – Глишич похлопал друга по руке. – Ты не сделал ничего плохого. План не предусматривал твоего участия в основной заварушке. Но твое присутствие и влияние стали залогом нашего успеха с момента моего приезда в Лондон. Не позволяй смущению утопить тебя. Выше голову! Мы закончили работу, ты спешишь на встречу с любимой женой. Я не привык видеть, как ты вешаешь нос.

Дипломат помолчал несколько мгновений, в вагоне был слышен только стук колес и скрип тряпки бармена по краям бокалов, которые он натирал и выстраивал перед собой. Миятович вздохнул и посмотрел Глишичу в глаза.

– Мое настроение связано с другим, Милован. Я не хотел рассказывать об этом раньше, чтобы не портить и без того тяжелое расставание с нашей маленькой компанией. Но теперь у меня больше нет причин откладывать.

На глазах у изумленного писателя Миятович вытащил из кармана аккуратно сложенный конверт и положил на стол.

– Это письмо адресовано тебе. Оно прибыло неделю назад из Белграда. Согласно протоколу, все письма, поступающие по государственной почте, в посольстве вскрывают и проверяют. Вот почему мне пришлось прочитать содержание… И есть очень веские причины, почему я не рассказал тебе о нем сразу, учитывая состояние твоего здоровья на тот момент.

Глишич посмотрел на конверт, затем на Миятовича и быстрым движением взял послание.

– Ради бога, хватит вступлений, Чедомиль, – укоризненно пробормотал он и развернул бумагу.

Это было письмо от Танасии Миленковича с датой отправления 21 марта. Глишич уставился на него, нахмурился, протер глаза и начал читать.

«Мой дорогой друг,

Надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии и что ты приближаешься к завершению важного государственного дела, ради которого находишься за границей. Я бы не отвлекал тебя от этой задачи, если бы не произошло кое-что чрезвычайно важное. Ты хорошо узнал меня за годы дружбы и помнишь, что я не реагирую поспешно. То, что я хочу рассказать, невозможно передать простыми словами, поэтому я не буду их подбирать: Сава Саванович жив и здоров, так же, как ты или я, и в этот момент он находится в бегах.

Знаю, что это известие прозвучит как гром среди ясного неба, но поверь мне, это правда, в которую и мне поначалу было трудно поверить. Савановича не казнили и не похоронили в безымянной могиле, как мне сообщили, его содержали в заключении в секретном месте, о котором знали немногие. Один из них – тот, от кого я услышал эту «новость», – не кто иной, как наш знакомый Арсен Попович. Когда член миланской тайной полиции участвует в заговоре, это наводит на мысль, что наш достопочтенный король в курсе ситуации, но я не могу высказать это обвинение вслух без веских доказательств.

К сожалению, у меня их нет. Единственное, что я знаю, это то, что Савановича время от времени посещали невролог из Вены и русский психолог. Видимо, они выделили значительные суммы за возможность изучить его случай и договоренность подразумевала обязательство скрывать истинную личность исследуемого в своих работах.

Неизвестно, что случилось и с тетрадями Савановича.

Надеюсь, ты не винишь меня за вещи, о которых я не знал и на которые не мог повлиять. Но если ты считаешь, что я как часть государственного аппарата подвел тебя, то надеюсь, что ты найдешь в своем сердце силы простить меня. Сейчас самое главное, чтобы ты вернулся как можно скорее. И мы вместе попытаемся выяснить, кто стоит за всем этим и как получилось, что Зарожский Кровопийца оказался на свободе.

И, конечно же, попытаемся предотвратить его новые злодеяния.

Твой друг

Т. Миленкович».

Глишич некоторое время молчал, глядя на свое отражение в стекле. Затем скомкал письмо, бросил в маленькую медную корзинку под столом, повернулся к Миятовичу, который с тревогой наблюдал за ним, и сказал:

– К черту, Чедомиль, давай свою фляжку.

В тот момент он решил для себя, что все кончено.