Когда моя мама начала всё забывать, а я, ее дочь, гладила ее ноги в Торонто, мой брат из Шанхая написал мне о вирусе, который добрался до его города. Он прикрепил карту, где голубой точкой был отмечен его дом, а рядом, красной, – место, где подтвердилась инфекция. Кнопки лифта в его доме – отныне потенциальные «переносчики вируса» – были покрыты целлофаном. Рядом с кнопками кто-то оставил баночку с деревянными зубочистками («бесконтактными палочками»). Он сфотографировал полки в продуктовом магазине – один ряд товаров, а дальше – ничего. Потемкинская деревня с рыбными консервами и овощами в гигиеничном сиянии.

Вирус выбрал себе площадку где-то там, а я находилась у мамы дома, в кресле, покрытом огромным пляжным полотенцем, чтобы не пылилось. По телевизору, работавшему всё то время, пока я была у мамы, нон-стопом передавали новости января. Однако всё еще казалось, что новости о вирусе нам не близки. Даже когда мой брат посоветовал немедленно обзавестись медицинскими масками на тот случай, «если вирус доберется и до вас», тревога казалась маловероятной; гиперреакция.

Всё разгоралось очень медленно. А затем, когда в весеннем преображении малоподвижные семена вдруг оживились, вирус, который был где-то там, прилетел на самолете, приплыл нелегалом на корабле или пересек границу на автомобиле – и оказался здесь.

В марте 2020 года, когда вирус распространился повсюду и мы вместе со всем миром погрузились в локдаун, я начала составлять списки. Я составляла списки, потому что пандемия только началась, нас обуял страх заразиться, мы описывали неровные круги по незнакомой орбите, испытывая ощущение неупорядоченности и не имея ясного направления. Английское слово listing («составление списка») имеет и другое значение – крен судна. В мореходстве так говорят, когда судно захлестывает вода и оно кренится на один борт. Меня вышибло из состояния равновесия, раздражающее чувство неизвестности мучило меня достаточно долго, чтобы эта неопределенность не встревожила меня в той степени, в какой, возможно, тревожила всех остальных. Мир стал расплывчатым, но посреди нарушающего душевное равновесие, колеблющегося тумана списки служили надежным якорем.

Моим сыновьям исполнилось пятнадцать и девятнадцать лет. Девушка старшего перебралась к нам и влилась в нашу компанию. Пантомима школы в формате онлайн с ее идеями задач и обретения навыков никогда не вызывала энтузиазма у моих детей и вскоре была сброшена за борт.

В апреле, когда в мамином пансионате случилась вспышка инфекции, она тоже переехала к нам. Вдруг у нее инкубационный период? А вдруг у нас? Каждый день нам звонила медсестра из службы национального здравоохранения, контролировала ситуацию. Откройте окна во всех помещениях, – советовала она. Мы положили градусник на видное место, запаслись витаминами и освоили магическое мышление, полоскали горло раствором яблочного уксуса и, дабы увеличить емкость легких – круговорот воздуха в грудной клетке, диафрагме и альвеолах, – перед каждым приемом пищи по десять раз выполняли упражнения для глубокого дыхания.

Мы неустанно следили за своим дыханием – за несколько месяцев до того, как движение Black Lives Matter («Жизни черных имеют значение») разоблачило ложь о спасительной самоизоляции, до того, как кризис системы здравоохранения перерос в политические протесты против продолжающихся убийств чернокожих полицейскими, до волны ненависти к азиатам.

В теплый ранневесенний день я разглядывала прохожих на улице из окна нашего второго этажа. Один мальчик подкатывал к людям на трехколесном велосипеде, демонстрируя свое осуждение идеи социальной дистанции. Маленькая девочка, вопреки всем правилам санитарии, с мечтательным видом вела ладошкой по живым изгородям и столбикам. Мой пятидесятипятилетний ближайший сосед, еле переставляя ноги, шел ловить автобус, который отвез бы его на работу, на фабрику. Годом позже я в то же окно увижу, как два санитара понесут к машине скорой помощи его посиневшее тело (внезапная смерть от сердечного приступа) под безудержные рыдания его брата. Я видела того белого мужчину, который, проходя мимо меня и одного азиата на углу, старался держаться от нас до смешного подальше – вот что бывает, когда вирусу присваивают национальность. Видела женщину в белоснежных с золотом кроссовках Adidas; еще одна промчалась, едва не задев почтальона; третья в бархатистом сумраке своего сада лихорадочно высаживала помидорную рассаду. Каждую мне было о чем спросить. Что вы считаете изобилием? Что для вас жизненно важно? Кто из родных сейчас вместе с вами, в наглухо задраенных бункерах? Правильный ли и благородный выбор вы сделали?

Температуры нет. Аппетит хороший. Не кашляет, – рапортовала я, отвечая на ежедневные звонки медсестры, проверявшей по утрам мамино состояние. Оживление в семьях, которое я наблюдала теперь во время вечерних прогулок, воплощало картину усиленного потребления; это была прелесть наших крайне атомизированных, защищенных коконом «я», как, впрочем, и обусловленные внешней угрозой губительная ограниченность и противоестественная самодостаточность.

Однако весной, в самый острый период разобщенности и уединения, я увидала иную картину – картину добра и щедрости. Однажды утром я прочла о дуэте уличных музыкантов, активистах из Неаполя Пине Анделоре и ее партнере Анджело Пиконе. В вымершем городе с закрытыми благотворительными столовыми они решили готовить еду для бездомных в своем районе. Соблюдая социальное дистанцирование, они вспомнили старинную неаполитанскую традицию спускать из окон корзины с продуктами. Вместе с продуктами в корзину вкладывали открытку со словами «возьми или положи».

Если пандемия придала оттенок респектабельности тяге к индивидуализму и уединению, если, как напишет Лидия Дэвис, это был тяжелый «пролог» или «генеральная репетиция» будущих ответов на чрезвычайные ситуации, то были и другие сигналы – против изоляционизма, против самых маленьких, самых невротичных и закрытых типов родственных групп; то, что английская организация The Care Collective в своем замечательном манифесте подвергла осуждению как «параноидальные и шовинистические иллюзии заботы». Не ограниченность и чрезмерно узкая любовь, а расширение границ и больше внимания к другим.

С точки зрения медицины жить в узком кругу близких людей, может, и полезно, но с точки зрения этики и в планетарном смысле это не вариант. Вынести заботу за пределы изолированной группы означает обнаружить за любой идеей ограниченной помощи довольно-таки выраженную жестокость. Спустя несколько месяцев штаммы вируса перелетели океаны, и вот урок прививочного апартеида: нельзя чувствовать себя в безопасности без широко распространенного интернационализма, без намерения устроить по-настоящему нормальную жизнь для всех.

Одна из моих близких подруг в интервью журналу выразила это так: «Скудость любви [в противоположность любвеобилию] служит оправданием варварству. Это может сработать на уровне семьи и микрорайона, на государственном и расовом уровне, но моральные нормы управления не связаны с моей любовью к „моему“, что бы ни подразумевалось под „моим“. Я оправдываю всё, что защищает „мое“». Она же на первый после моего генетического открытия День отца переслала мне «Список для чтения в День отчима» – предложение сменить установки и напоминание о том, что в теме отцовства главное – не прямой и узкий вопрос Кто отец?, а более широкий Каким, по-твоему, должен быть отец?

«Теперь люди, отправляясь в магазин за продуктами, заглядывают по пути в наши корзины и что-нибудь подкладывают, – сказал Пиконе репортеру в Неаполе. – Макароны, сахар, кофе, консервированного тунца».

Хотя жесты благотворительности районного масштаба не заменяют государственную поддержку и экономику перераспределения, а сошедшая с небес корзина представляется кривоватой формой благотворительности, мне очень понравилась возможность взаимодействия, которое нельзя запретить. Забота как форма суперраспространения инфекции. В контактах между невидимыми незнакомцами отдающий получает – я имею в виду, получает заботу. В этом акте романтического гостеприимства я вижу намек на то, что семья может стать более крупным и динамичным сообществом, что благополучие и безопасность не сводятся к банковским счетам.

Загружая в корзину продукты, я пообщалась с незнакомым мне человеком, который много лет назад, когда мой отец был ребенком, накормил его, голодного, и пообещал ему, что всё образуется. Жест доброй воли panaro solidale, что значит «корзина солидарности», мог бы оставаться актуальным каждый день на протяжении десятилетий. Как библиотеки семян и возникшие вдруг по всему городу группы взаимопомощи. Как уроки основ экологии. Такие проявления солидарности перекликаются с правилом, давно известным ученым-натуралистам и коренным ботаникам, – на протяжении многих сотен тысячелетий отдельные виды способны существовать только в согласии с другими живыми организмами, в разноголосице симбиоза и активного дарения.

Мы хор, – сообщали своими вечерними концертами музыканты на балконах, сообщали птицы на рассвете каждого дня, выпроваживая ночь и обман гипертрофированного индивидуализма. – Мы хор. Мы не солисты.

Невзирая на глобальную остановку времени, покрывались бутонами ветки и, показывая простой фокус живой природы, зацветали на улицах вишни и сирень.

Фермеры повсюду – откуда они только взялись – сажают дикорастущие съедобные растения, обеспечивают продовольственный суверенитет, обмениваются семенами да и просто, нуждаясь в касаниях, передают клочкам земли футуристический привет.

Когда после нескольких часов, проведенных в нашем садике, соскребаешь с себя грязь, мытье рук снова становится не паническим, а обыденным ритуалом. На старом пионе вновь появились бутоны, потянулись из голой земли красные стебли, темно-зеленые шарики раскрылись тончайшими, как пергамент, бледно-розовыми слоями. Приятно было находиться в великолепной зоне отдыха, пусть она и представляла собой просто узкий прямоугольный участок. Спокойной ночи, черви; спокойной ночи, насекомые; спокойной ночи, микробиом.

Какой был лейтмотив – «забыться в саду»? «Природа как жизненно необходимый страховочный трос»? «Позитивные ожидания»? Было ли это бальзамом, поддержкой, хобби, лекарством, короткой передышкой, песней?

«Никогда ничего подобного не видели», – сказал мне спустя несколько дней хозяин местного магазинчика. Отреагировав на спрос, на биофилию нового типа, он переделывал старую автомастерскую в большой садовый центр – один из трех новых магазинов для растениеводов, который должен был открыться в нашем районе в тот месяц.

Как-то раз на прогулке я решила сфотографировать окна опустевших ресторанов и закрытых офисов, подоконники с заброшенным растительным миром.

Если бы там висели плакаты с призывами исполнить гражданский долг, они могли бы гласить: Мы можем это сделать! Создадим семью одуревших от скуки психов. Семью стоиков. Семью самодовольных буржуа.

Инстаграм заполонили растения, что позволяло заглянуть в цветущие лабиринты закрытых общественных садов, а заодно и осмотреть плодоносящие запасные выходы. Садовники, на которых я была подписана, постили «рваную листву айвы у пруда», игрались с каламбурчиками (#stayplanted[32]), ворчали из-за чрезмерной пышности весеннего цветения («О боже, опять весна. Сохраняем благоразумие»). Автор, назвавшийся Gangsta Gardener, показывал, как создать великолепную почву, а @countrygentlemancooks из Северной Каролины делился своим опытом выращивания лаконоса.

«Растения двигаются под вами, несмотря ни на что»[33], – пишет Али Смит, что можно понимать по-разному.

Однако после того как полицейские застрелили Брионну Тэйлор и убили Джорджа Флойда, а также в свете других убийств, жизнь растений стала фактором раздражения. Клэр Ратинон, фермер и активистка движения BIPOC[34], ответила сообществу садоводов, по-обывательски засевших на своих клумбах, как будто всё хорошо и в мире не вспыхивают то тут, то там беспорядки на расовой почве, постом с надписью: «Жизни черных имеют значение: Подавитесь своей долбаной фасолью многоцветковой».

Что включает в себя контент садоводства? Расширяя это понятие, садовод и активистка Сью Ки Серл завела в инстаграме аккаунт @decolonisethegarden. Ее вопрос: «Я не слишком многого прошу, предлагая в этом году заниматься садоводством не для того, чтобы забыть, а чтобы учиться и помнить?»

Садоводческий контент был огромен, поражен вредителями, коварен и ничего не забывал. Это Дженна Уордем, посвятившая себя «обширной сети чернокожих, латиноамериканских и небинарных собирателей трав со всей страны… которые, заботясь о тех, кто рядом, и желая помочь им преодолеть натиск горя, тревоги и депрессии, делятся в интернете унаследованными от предков знаниями о растениях». Это Имани Перри с ее душеспасительной микрозеленью, наблюдавшая онлайн, «сколько счастья доставляют ее друзьям и родным капуста, ягоды, помидоры и шнитт-лук. Маленькие радости под боком у смерти».

Садоводческий контент содержал историю агрессивного заселения и отчуждения общей земли. Это земельное право и продовольственный суверенитет. Соучастие в неконтролируемом культивировании растений не всегда законными методами. Нравственные принципы опустошения принадлежавших индейцам территорий ради добычи природных продуктов питания и гнусная политика «защиты» видов. Буйный рост сорняков и эпизоды «создания мира», когда в притихших городах флора вновь заявила о своем праве на власть. Это работы по улучшению почвы, которые подтолкнули нас к более тесным контактам с нашими предшественниками, с мертвыми, с теми, кто больше-чем-люди, с землей. Это наследие, гораздо более древнее, нежели «английская садовая традиция», наследие, уходящее в глубь времен вплоть до ассирийских садов Нимруда и мусульманских райских садов Альгамбры.

В воздухе пыльца. Из глаз льются аллергические слезы. Я предприняла большую велосипедную прогулку по городу, еду мимо окантованных желтой полицейской лентой детских площадок с перекрученными и обвязанными качелями, чтобы никому не пришло в голову покачаться; одинокий мужчина на лавочке, похожий на Кельвина из комикса «Кельвин и Хоббс», будто осматривая место преступления, уставился на перевернутый трехколесный велосипед в центре маленького детского бассейна. Из окна проезжающей мимо машины доносится голос Фрэнка Оушена, затем, из другой машины, – такие громкие басы, что они заполняют мой желудок и отдаются под грудиной. Подгоняемая попутным ветром, я качу дальше.

За несколько месяцев до внезапной кончины моей свекрови я везла ей продукты и, проезжая мимо оранжереи, остановилась, чтобы заглянуть туда, и увидела растения, прижавшие к стеклу, к холодным запотевшим окнам влажные руки и лбы; солнце и конденсат искажали краски. Я видела нечеткие очертания деревьев. Представляла себе тишину внутри и свою светло-зеленую тоску. В тот вечер я написала главному садовнику и спросила, не одиноко ли сотрудникам работать под стеклянным куполом, поливать растения, ухаживать за ними в этом огромном безмолвном аквариуме, и он ответил: нет. Там не бывает одиночества.

Я думала, что в камерной обстановке карантина, когда стих городской саундтрек, земля, кажется, сотрясалась меньше и нам пришлось ориентироваться на менее далекие горизонты, мы с мамой сблизимся. Я надеялась разобраться во всех нюансах ее эксцентричности и сильных чертах ее характера. Можно ли подобрать более подходящее время для того, чтобы заново познакомиться, чем то, когда весь мир замер из-за инфекции и улеглись сейсмические шумы? Но мы не созданы для того, чтобы спокойно жить друг с другом в одном доме, а не сбежать моментально, как мы обычно это делаем. Ко второму месяцу моя мама, облаченная в розовый плюшевый халат, мерила шагами коридор, точно зверь в клетке. Почему я не могу ходить куда мне вздумается? Сколько раз я ни объясняла, она никак не могла запомнить. Почему я должна жить в заключении? Иногда эти пробежки пантеры продолжались до трех часов ночи. Я ворочалась в кровати под звуки сердитых шлепков тапочек по полу в коридоре.

Как можно так мало отдыхать и при этом функционировать, гадала я, глядя, как по утрам она бодро встает и принимается поливать и опрыскивать растения в своей комнате, напевая едва народившимся листикам «Bésame Mucho» и спасая поникшие веточки цветущей кислицы, которые, казалось, тянутся и покачиваются в такт ее нежному голоску, предназначенному исключительно для растений и котиков. «Что значит „бесаме“?» Целуй меня. «А „бесаме мучо“?» Целуй меня крепче.

Как-то днем мама подошла к открытому окну и указала на кучу листьев в нашем саду, принявшую форму разлагающегося сердца. Мама жила в нашем доме уже два месяца, была решительно недовольна своим пленом и свои обиды транслировала через компост. Посредством сильного аромата мульчи и размягченной древесины, влажного тепла начинающегося распада. Через палитру грязи.

Она брюзжала по поводу моих мягких подошв.

Под столом нервно притаптывала мужнина нога. Не надо драмы, – говорила она. Он принес нам по чашке травяного чая, чтобы притушить пожар между нами и сгладить наши провокационные выпады. Я отпила, потому что сочувствовала ему, любила его и волновалась за его потрепанные нервы.

Больные листья нужно обрезать, ведь они забирают энергию и питательные вещества, без которых растение не может цвести. На журнальном столике образовалась кучка бурых увядших листьев. Когда мама закончила, растения с оставшимися зелеными листьями снова обрели здоровый вид.

Она всё так же ходила по ночам. Я не понимала, почему она не может жить спокойно. Ее шаги раздражали. Ее постоянная критика загоняла меня в глухую оборону. Все это уже было.

Муж подавал мне знаки: Бога ради, скажи «я согласна» или «ты права, мама». Попробуй посмотреть в окно куда-нибудь вдаль.

Он показал на дверь, я послушно вышла в сад и, чтобы снять напряжение, сделала несколько вдохов-выдохов.

Однажды утром мы проснулись и увидали аномальный весенний снегопад. Мама исчезла. Мы позвонили ей на сотовый, и оказалось, что она отправилась к себе домой и ждет автобуса на остановке. Побег из тюрьмы. С нашими казармами было покончено. Валил снег, ложился шапочкой ей на голову и эполетами на плечи.

При маме мы превратились в домоседов, осторожности ради ушли в себя, но, когда она, повинуясь своему влечению к независимости, уехала обратно к себе домой, мы начали подолгу гулять. Стали выбирать для деловых вылазок разные переулки и незнакомые дороги. Как-то раз, в замощенном булыжником переулке рядом с главной улицей, нам попался «САД ХЭНКА». С небольшой бетонной терраски свисали над тротуаром горшки с ярко-оранжевыми и сияюще-розовыми однолетниками, в бочках пышно цвели незабудки и лучистые подсолнухи. В сад Хэнка с его дарами мелкокалиберной роскоши можно было попасть, просто идя по улице. За углом, в маленьком городском садике, мы увидели мужчину, возившегося с зеленым луком и помидорами, которые росли в желтом ведре для мытья полов. «Отдаю бесплатно». Его окружали тазики с букетами радужного мангольда, ароматными густыми кустиками розмарина, душистым шнитт-луком и базиликом. Мы осматривали эту экспозицию, и всё больше нам попадалось диковинных кусочков городского рая. Едва ли это могло существенно повысить продовольственную безопасность микрорайона, но сажали их не ради пищи – по крайней мере, не только ради нее. «Когда ты сажаешь сад, – говорит моя подруга Х., – вырастает больше, чем ждешь от посеянных семян».

Мальчики тоже росли. Как на дрожжах. Жадно тянулись к солнцу, выстреливали выше меня, их лодыжки торчали из штанин. Младший склонялся над моей головой: «Привет, мини-мама, что это с тобой?»

В первый мой визит после ее возвращения в пансионат мы сидели друг против друга в саду, в отведенной для посещений зоне. Наши стулья разделяла отмеченная синей лентой обязательная дистанция в шесть футов. Обе в масках, мы смотрели друг другу в глаза. Сидя с прямой спиной, неподвижно и не мигая, она превратилась в Марину Абрамович. У нас над головами шумела и выдувала мысли из моей головы вентиляционная система здания. Прошли тысячи минут. Я подумала, что здесь должна быть музыка. Что-то должно быть.

«Как-то мне не по себе», – наконец сказала она, скидывая с ног кроссовки цвета мяты и предлагая закончить затянувшийся перформанс. Я кивнула, глядя на куст. Мне тоже было не по себе. Тяжело на душе. Даже в масках сидеть лицом к лицу без всякой буферной зоны и возможности отвлечься было для нас чересчур – так близко, что всё становилось неясным. Она подняла сумку на колени и извлекла из нее флакончик с медовым лосьоном. Капнула на руку и, подавшись вперед, капнула и мне на раскрытую ладонь. Мы растерли лосьон по рукам. Я сбросила сандалии. Потом мы выпрямили ноги, наши глаза были по-прежнему прикованы друг к другу, но мы уже не хмурились, а улыбались.

В этом медовом облаке, одурманенная сладостью и возбуждающим надежды вниманием, я хотела спросить, не создать ли нам уже другую семью – без замкнутости, обид и недоверия. Такую, которой подошли бы наши уходящие в далекие дали пути. Мне хотелось расспросить про годы нашего неговорения и про тайну, которую она от меня скрыла. Но мама, великий мастер уклоняться от ответов, перевела разговор на другое. Она указала на еще одну японку, сидевшую в саду напротив своей дочери. Дочка была профессором биоинженерии. Я помахала, приветствуя состоявшуюся, благополучную дочку и мать, чьи жертвы были принесены не напрасно. Добрый день! И они помахали в ответ дочери, которая не сумела реализовать свои возможности.

Я ехала домой, а вокруг над тысячами цветков вились тысячи насекомых; в тысячах лавочек ждал покупателей каннабис; тысячи человек стояли перед тысячами зеленых светофоров, забывая перейти улицу.