Однажды в Торонто, на исходе моего десятого года, мы с мамой пошли в большой универмаг. Прохаживаясь по рядам, мы слышали странный голос из динамиков. Мама подошла к кассирше и спросила: Что это? Кассирша дала ей магнитофонную кассету. На обложке была черно-белая фотография ее старинной подруги, с закрытыми глазами целующей мужа. Я это возьму, сказала мама.

Этот альбом японской художницы и английского музыканта вышел в середине ноября 1980 года, и первые отзывы оказались отрицательными и почти одинаковыми. «Критики сетовали на неровность альбома и самолюбование», – пишет Ханиф Абдурракиб.

Мы прослушали эту кассету в маминой комнате, с мамой и моей девятнадцатилетней кузиной, которая тогда гостила у нас. Помню, я сидела на ковре. Первую песню я уже слышала по радио. Веселую, в быстром темпе. Затем мы перешли ко второй записи. Она начиналась тихо, с нежного шепота Й. на японском: Обними меня, любимый. Но под конец, когда отзвучал английский текст, стоны и вздохи Й. достигли пика. Она призывала своего любовника к более интенсивным действиям. Кричала по-японски, в сладкой агонии? Или от боли?

Мама вытаращила глаза. Моя кузина в тихом ужасе уставилась на мыски своих домашних тапочек.

Еще, еще, – требовала на японском языке японская художница. Мама захихикала. Кузина тоже. «Мне нравится, – сказала она и засмеялась громче. – Очень нравится».

Помню, как шок на мамином лице сменился другим чувством – восхищением. Голос японской художницы звучал требовательно, громко и без всякой стыдливости. Она воплощала в себе всё то, чем были для меня те азиатские женщины, с которыми я росла. Но, переживая стресс из-за адаптации к другой стране и культуре, они научились сдерживаться в обществе белых.

Мне было всего десять лет. Мои груди представляли собой два малюсеньких бугорка, и самоуверенность японской художницы, возможность превратиться в раскованную взрослую женщину казались мне чем-то из другого мира. Я была так застенчива, что в течение долгих лет даже себе с трудом признавалась в своих страстях и желаниях, но выраженные в звуках ее стонов обещания отложились у меня где-то в глубине души. Подготовленная ее оргастическим криком, хранимая ее музыкой и откровенностью, я узнала о допустимости желания, не нуждающегося в извинениях. О том, как здорово позволить себе непозволительное поведение. О женщине, которая требует еще.

«Это голос женщины, которая близка к оргазму, и она кричит, чтобы ее обняли, чтобы ее взяли, – объясняла Й. журналу Playboy, когда вышел этот альбом. – Это будет воспринято неоднозначно, потому что звуки, которые издает занимающаяся любовью женщина, до сих пор многим кажутся менее естественными, чем, скажем, рев „Конкорда“, убивающего природу и атмосферу».

За шесть записанных в совместном альбоме песен японскую художницу подвергли порицанию. Однако через месяц после убийства ее мужа отношение к ней резко изменилось. Она стала вдовой. «Старые ругательные рецензии… были отозваны и уже не публиковались, а позже были отредактированы», – пишет Абдурракиб.

Спустя год после гибели английского музыканта мы с мамой поехали в Нью-Йорк. Она пошла домой к японской художнице, которая жила рядом с Центральным парком, и взяла меня с собой. Она хотела оставить швейцару записку для своей старой подруги. «Мне очень жаль, что так случилось с твоим мужем, – написала она. – Надеюсь, ты нашла дочку».

* * *

Спустя два года после того, как мужа японской художницы убили, она записала песню «Wake up»[30]. Это песня о том, как начать всё сначала и не бояться принять любовь и добро мира.