Растениям в саду надоели стрижки, опека и руководство. Хмельные бабочки летали по диковинным траекториям. Моя соседка-вдова вовсю орудовала секатором. Мне было видно, как она критически оглядывала долговязый русский шалфей, который, наперекор всем нападкам и уловкам со стороны ограды, протянул свои многочисленные стебли за пределы клумбы. Моя овдовевшая соседка часами трудилась на своем маленьком участке, где стройный ансамбль горшечных растений исполнял ораторию океанических течений ее жизни.

Я сидела в саду и размышляла о том, как тщательно скрывалась семейная тайна – чтобы ее разгадать, пришлось прибегнуть к научным методам. Я думала о своем ангеле-детективе, пустившейся во все тяжкие, чтобы рассеять туман, хотя это легко мог сделать человек, которого я видела почти ежедневно.

Я думала о своей матери, которая, подставив лицо солнцу, отчаянно загуляла, не имея ни малейших перспектив. Я мысленно рисовала картины, как она разъезжает на машине по стране и ныряет в бликующие соленые волны. Свободная и счастливая. Я хотела знать, что раз уж она совершила столь безответственный поступок, решительно не отвечающий принятым ею супружеским «жертвам», то по собственному желанию, а не ради того, чтобы угодить мужчине. Всё это вертелось у меня в голове. Мне нужна была история о свободе воли и выборе. Мне надо было найти веские причины для того, чтобы запалить фейерверк на грани такой истории, где она могла убежать навсегда, без оглядки.

Осознав, что фотография мамы с незнакомым мне отцом может так и не найтись, я запаниковала: это означает, что нет никаких доказательств. Отсутствие фактов меня пугало. Мне нужны были доказательства. Чего? Для кого? Моя мать не нуждалась во мне, чтобы доказать наличие у нее сердца. Оно было всегда, и она это знала.

Вдова, моя соседка, попросила меня обрезать русский шалфей. У нее было доброе и круглое, как луна, лицо. Она отдала своему идеальному саду всё свое огромное сердце.

– Да, конечно, – сказала я.