Мама падала. Сползала вниз, потея и пошатываясь. Казалось, маму, всегда стойкую, как кремень, теперь гнули малейшие сквозняки и сила тяжести. Это был полувековой юбилей высадки на Луну, и мама смотрела по телевизору архивный документальный фильм, где весело, точно дети, которых ничто не связывает, прыгали Армстронг с Олдрином. На следующий день, когда она в очередной раз упала с кровати, мы обнаружили в ее левой груди опухоль величиной с маленькую луковицу.

Падения оказались болезнью.

Прошло три недели с тех пор, как я выяснила имя моего биологического отца, и теперь, когда маму начали лечить от только что обнаруженного рака, вся эта история казалась не такой уж важной. Последовали операция, неизбежная лучевая терапия и многочасовые совместные ожидания в виниловых креслах. Пока вокруг нас в аквариуме приемного покоя, подобно плавно покачивающимся водорослям, сновали медсестры, я старалась быть с ней рядом. В неопределенности онкологического центра врач вводил ей иглу для повторной биопсии, а моя облаченная в голубую сорочку мама сжимала мою руку. Вызванное страхом волнение передавалось от ее ладони моей и поднималось по моей руке, и мне тоже становилось страшно.

После дооперационных обследований я повела ее в оранжерею; наливая из термоса овсяный чай, чтобы подбодрить ее, я думала, что среди сотен растущих организмов ей станет спокойнее. В павильоне пальм было очень жарко, свет временами приобретал зеленоватый оттенок подводного царства. В хорошие дни она, в огромных темных очках и нескольких повязанных под разными углами и уложенными волнами шарфиках, с довольным видом сидела на лавочке, вдыхая сладковатые ароматы. В плохие – тосковала и представляла себе, как пальмы рвутся в небо, пробивая купол. Когда она говорила о тропических растениях, выскакивающих на волю, словно беглые дельфины из океанариума, и на лице ее отражалось удовлетворение, я приписывала это действию болеутоляющего.

Эта картина служила напоминанием: моя мать – не праздный посетитель оранжереи, а садовник. И если всё сложится удачно, она и дальше будет ухаживать за растениями, для нее – членами семьи, которых она любит гораздо нежнее, чем очень многих людей. Невозможно было и думать о другом исходе – о том, что она совсем разболеется и будет обречена пассивно наблюдать за цветущей вокруг нее жизнью.

Однажды утром, пока мама отдыхала, я прочла интервью с главным садовником оранжереи. Он рассказывал о периодически появляющихся в саду «сиротах», процентов девяносто из которых ему удается сохранить. Как-то раз, сказал он корреспонденту, одна женщина с тяжелым онкологическим заболеванием принесла три опунции. «Она ужасно плакала, – вспоминал он. – Она растила их не один год».

На вопрос корреспондента, что сталось с приемными опунциями, главный садовник ответил, что они благополучно растут. Когда она принесла их, они были высотой около восьми дюймов, а сейчас доросли до трех футов и зацвели.

Иногда, говоря о растениях, которые невозможно выкорчевать, или о живых организмах, которые невозможно убить, используют слово неистребимые. Но что значит «неистребимый»? Я прилегла рядом с мамой. Был уже почти полдень, и она пыталась прогнать головную боль морганием. Я смотрела, как она всё моргает и моргает, слишком часто, и в моей душе росло беспокойство.

Если и оставалась еще надежда на какой-то прогресс в наших с мамой отношениях, сейчас было самое время попытаться что-то поправить.