«Какие-то чувства захватывают нас, а потом ослабевают», – пишет Льюис Хайд. Но есть и «незабываемые» ощущения. Те, по Хайду, что «из поколения в поколение пересеваются сами собой». «Не мы контролируем незабываемое – оно контролирует нас», – пишет он.

В те дни, когда мама бывает подавлена и сама не помнит почему, мы начинаем рисовать тушью. Два стула рядом. Мы рисуем свои «ощущения без воспоминаний». Тушь покрывает бумагу.

В волнах туши нет английского или японского языка. Нет твердости и мягкости.

Тушь и бумага. Сдается мне, что так я и появилась на свет. В мазках туши. В ударной цепочке печатаемых слов. Моя мать покупала приземистые пузырьки или палочки туши. Мой отец заправлял в свою Olivetti ленту или выписывал длинные волны авторучкой. Своими словами он наращивал плотность и вес. Мамина тушь научила тому, что ясности можно достичь, не сгущая краску, а разбавляя ее. Не надо усилий. В конце концов ее подход стал более индивидуальным: пусть тушь течет и показывает свой характер, не нужно объяснять туши, что она такое.

Существует масса способов разговаривать на бумаге.

Я обращаюсь к знакомому специалисту по туши в нашем районе с вопросом, нельзя ли приобрести у него канцелярские принадлежности для моей мамы. Он собирает в городских парках и на улицах растения и разные материалы и делает из них краски. Крушина, сумах, матрасные пружины, ржавые гвозди, гипсокартон, шляпки желудей, мелкие камешки. Все эти вещи, казалось бы, не имеющие ничего общего, действуют в симбиозе, создают ощущение радости, сложности, а порой и эротичности. Я часами безотрывно смотрела на его пробы оттенков – излучающие сияние пятна, расплывающиеся по бумаге, разбухающие зрительные поэтические образы, один другого красочнее и красноречивее. Не могу объяснить их притягательности – разве что их видимой материальностью и чувственностью. Они говорят мне о том, как мы сосуществуем вместе, пробираясь по лужам бытия с вихревыми потоками, не ограниченные строгими рамками, но повязанные как кровным, так и чернильным родством, а если повезет – объединенные игрой, экспериментом и текучестью.

«Это такой способ самолечения – бумагой и тушью», – пишет он мне.

Как-то вечером мама, лежа в кровати, ни с того ни с сего заявляет: Я знаю, ты хочешь, чтобы я уже померла.

Я поражена ее словами и их горечью. Да ты что, мам, – говорю я, – я люблю тебя. Я повторяю это, а она машет руками, рассекает воздух, будто пьяный семафорщик. Наконец я перестаю твердить: я люблю тебя, но ее руки еще буянят. И прежде чем я успеваю отпрянуть, она наносит мне удар кулаком. Мощный удар. Руками-бутонами. Сейчас она боксер и глушит любые тлеющие угольки нежности, глушит собственную тень.

Я не понимаю, но мне понятно. Я тоже боксирую в воздухе, когда напугана и не могу принять любовь.

* * *

Мама останавливается, и ее кулаки-бутоны превращаются в опавшие на пол лепестки.

* * *

В начале восьмидесятых, когда моя мама руководила небольшой галереей японского искусства, мы с ней ездили закупаться в Токио и Киото. Тринадцать часов в воздухе, и она выходила из самолета другим человеком. Она шагала по Японии и вела меня легко, спокойно и уверенно – как узел развязался. Однако ее раскованность казалась несколько неуместной и немного неприличной. Мать с одной из сестер упрекали ее за «чересчур западное» поведение. Насмешливо критиковали ее за дерзость и дарасинаи (неряшливость). Я заметила, что в таком окружении она стала больше курить, между ее пальцев всегда была зажата горящая сигарета, она будто пыталась успокоить нервы.

Однажды летом, когда я была еще подростком, некий художник показал нам в своей студии в Синдзюку, как растирать тушь. Он тер палочку туши о влажный точильный камень, добиваясь нужного цвета, а я сидела тихо как мышка. Он обмакнул кисть в тушь и перенес краску на бумагу. Крупные, размашистые, глянцево-черные мазки заворожили меня. Я смотрела, как тушь пропитывает измученную жаждой бумагу. Затем он смочил кисть водой, и по белому полю, на мгновение образовав наплывы по краям, побежало красивое шелестящее облачко. Художник был очень старый, и, закончив, он прижал к уголку бумаги очень старую деревянную печать, ханко. Поставил свою пунцовую подпись. Моя мама была очень старая и очень молодая. Ровесница меня нынешней.

* * *

Я впервые услыхала о мастере по краскам из Торонто много лет назад, когда одна сборщица фруктов из нашего города спросила меня, не могу ли я отдать ее другу плоды с нашего черного ореха. Каждый сентябрь черные орехи разбивались о землю и засыпали наш сад, по мере роста дерева падая со всё более высоких веток. Я набила полный почтовый ящик целой и рваной ореховой кожурой. Мастер по краскам отнес урожай к себе домой и стал кипятить кожуру на плите до тех пор, пока не получился отвар густого темно-коричневого цвета – цвета красного дерева. Не знаю, сколько времени у него на это ушло. Чтобы извлечь суть из жизни растения, требуется своего рода любовь и терпение.

Позже он продал мне набор из пяти образцов черной туши, которую изготовил у себя на кухне из подножного сырья – обожженных в духовке персиковых косточек, закопченных и раскрошенных раковин двустворчатых моллюсков, керосиновой сажи, пепла виноградной лозы и черного пигмента из илистой андалузской земли. Стеклянные баночки с этикетками содержали некоторое количество мелких твердых частиц. Глядя на эту взвесь, я ощущала всё, что когда-либо было растворено во мне, из-за чего мне самой хотелось раствориться, весь поднятый со дна и плавающий на поверхности песок и пепел. Не оседай. Бурли, – говорила тушь. Она говорила: Кому нужна история как в жизни, если ты можешь создать историю живую?

Я разрекламировала эту самодельную тушь всем, кому, насколько я знала, близки и понятны алхимия, желание высказаться, тесты Роршаха, горькие слезы. Я всех предупреждала, что краски нестойкие и малость вонючие. Они выцветают и меняются.

Убегающие – так охарактеризовал свои недолговечные творения мастер по краскам, когда мы с ним отправились прогуляться вдоль железнодорожных путей в западной части города. Мы шли по заросшему кустарником коридору, с обеих сторон ограниченному пустыми вагонами и недавно переоборудованными промышленными постройками менее чем в миле от моего дома. На нем была рабочая куртка, из карманов которой торчали стебли сорных растений и лозы.

Большую часть своего времени он потратил на изыскания и эксперименты – и выяснил, что самое яркое и красивое вовсе необязательно самое долговечное. То, что ты ищешь, может «оказаться незаметным и сомнительным». Бывает, что невзрачные находки после очистки приобретают насыщенный сияющий цвет. «Иногда не стоит обижать вещество». Имей терпение.

Когда во время нашей прогулки беседа обо всём на свете свернула на тему собирательства, он задумчиво посмотрел на меня и сказал: «Мне всё больше кажется, что надо оставить всё в покое. Может, растению не нужно превращаться во что-то еще. Может, его природная окраска – это лучшее, что с ним случилось».

* * *

На следующий день после того, как мама меня ударила, я пришла снова. Ее руки расслабленно лежали на коленях, раскаивались. Как и я. Мы устали молотить руками воздух.

Ее рука коснулась моей.

– Это ты? – спросила ее рука.

– Это я.

– Порисуем?

– Да.