Когда моя мама начала всё забывать, а я была дочерью, которая следит за постепенным прогрессированием ее болезни, я думала о том, чего она, судя по всему, не забыла и не утратила. Она не утратила любви к Би Би Кингу, Бобу Марли и Хибари Мисоре. Несколько тактов ее любимой музыки действовали на нее, как игра в «замри-отомри»; она мгновенно бросала то, что делала. Она не утратила способности ляпнуть – от злости или от широты души – что-нибудь шокирующее. Не утратила ни своего психологического «чутья», ни вкуса к скандалам. Ни – по большей части – энергичности и задора, которые подталкивали ее в новый день. Она не полюбила объятия и не преодолела антипатии к словам «я тебя люблю» – в ответ она закатывала глаза и ее всё так же передергивало от этой фразы. Она не утратила веры в то, что ее внуки непременно станут нобелевскими лауреатами. Так же как и не забыла их имен. Не ушли и ее всё более ностальгические воспоминания о «муже-иностранце» и о том, как вовремя он приходил. Она не разлюбила Моне, и в ее жилах по-прежнему текла зеленая кровь дикой природы. Не утратила склонности к перемене настроений, равно как и манеры начинать разговор с третьей или четвертой мысли и обрубать его словами «всё, хватит». Не рассталась с маленькой девочкой, жившей где-то глубоко в ее душе, которая в 1947 году, на берегу Внутреннего моря, ела ледяную стружку с сиропом. И не забыла мотив той песенки, которую она исполняла на школьном конкурсе. Не утратила интереса к большим вертикальным камням. Склонности к обобщениям. Умения радоваться простым вещам тоже не утратила. Своей внезапной печали. Способности ментально уложить меня на лопатки.