Когда моя мама начала всё забывать, а я двигалась к неизвестности, мне стало ясно, что необходимо заново пересмотреть все мои сложившиеся недавно представления о семейных связях, которые сводились к исследованию биологических корней и генеалогии.

Когда-то я, особо не задумываясь, применила термин «ДНК» ко всему материальному и духовному, что, по моим ощущениям, было неразрывно связано со мной эмоционально, ментально и тематически. Я говорила о случайных встречах, которые меняли мою (внутреннюю) ДНК. Или о том, как на меня повлияли ДНК припевов кое-каких песен, которые я слушала в подростковом возрасте.

Получив результаты теста, я стала относить этот термин исключительно к наследственности. Определение генеалогической линии мгновенно стало более точным. Когда уточняли, упустили из виду одно не вызывающее сомнений обстоятельство – моя идентичность всегда формировалась под воздействием далеко не только биологических факторов. Я получала питание и воспитание из бесчисленного множества источников, как выбранных осознанно, так и неочевидных и загадочных.

Пришло время вспомнить все мои крепкие корни, включая ярко выраженную и неистребимую любовь к литературным предкам – рассказы и повести, к которым я возвращаюсь вновь и вновь, зачитанные до дыр, подчеркнутые мысли, которые сливаются с моим собственным чувственным восприятием любимых писателей, которые учили меня жизни, любви и заботливости. Меня растили книги. Меня растили посторонние. Шпионка Гарриет[35]. Макс[36]. Волки. Однажды кто-то спросил меня о моем происхождении, моим первым побуждением было показать на книжный шкаф. В глубине души я всегда знала, откуда взялась.

Моя подруга написала стихотворение, где я библиотекарь и всячески стараюсь впихнуть ей все свои любимые книги. Она не понимала, что я приглашаю ее домой, чтобы познакомить с моей семьей и показать, что составляет мою личность на клеточном уровне. Библиотеку моих мыслей и чувств, которые живут во мне, создали эти люди, – объясняла я.

Я постоянно нахожусь под влиянием такого родства, поэтому невозможно и нелепо писать о наследственности и не говорить о писательстве как наследственной черте. О писательстве как бремени дочери, которое в данном случае несешь словно громадный букет благодарности.

Иными словами, я не знаю, вышла бы эта книга, если бы не: орхидеи Каве Акбара («брызжут из кранов»), наперстянки Саида Джонса («языкастые колокольчики»), пионы Ханифа Абдурракиба («цветок с короткой жизнью, рожденный умирающим»), мышиный гиацинт Росса Гэя, Джон Бёрджер и серебристая изнанка листьев олив с Западного берега, Оушен Вуонг и его полевые фиалки, ваточник мясо-красный Томми Пико, ветки сирени Ричарда Райта, желтая кислица из «Мамы Файфа»[37], «десять миллионов изысканных бутонов» Камиллы Т. Данги, розы Мей-мей Берсенбрюгге, живучие маргаритки Люсиль Клифтон, пурпурные вьюнки матери Джерико Брауна («они выбегали на дорожку перед ее крыльцом»)… И если бы не цветы бесчисленного множества других поэтов, убежденных в существовании магических сил притяжения между растениями и людьми, что бы ни происходило вокруг, даже когда сердце разбито или когда в нем бушует горе или ярость. Взять хотя бы Гвендолин Брукс с ее «неистовыми цветами» – такими словами она говорит о несгибаемой красоте и творческой энергии, которые «поднимают голову / нимало не стыдясь».