Теперь поговорим о последствиях, вытекающих из властного характера теорий для их структуры и исторической судьбы. По сути, любая теоретическая позиция возникает из противоположной позиции. Если в идеальной сфере, да и в любой другой, самосохранение eo ipso есть самоусиление (Selbststeigerung), то есть притязание на власть, то оно влечет за собой конкуренцию и полемику. В этой полемике решения (в том числе в теоретической форме) и идентичности субъектов (в том числе теоретиков) обретают форму и конкретность. Поскольку решение отчасти есть элиминация иррелевантного, а отчасти иерархизация релевантного, полемика обязана – вопреки решению врага – либо объявить нерелевантное для него (единственно) релевантным, либо по меньшей мере выстроить иерархию релевантного (для обеих сторон) в смысле собственных предпочтений. Согласие относительно релевантного при условии того, что для каждой стороны это релевантное находится на разных ступенях иерархии, указывает на наличие некоего общего врага, а это в свою очередь подразумевает, что оформление (Gestaltung) некоего решения и некой идентичности часто происходит – тем более в сложном мире – ввиду некой иерархии враждебных отношений (Feindschaften). Против общего врага выступает союз различных субъектов, то есть коллективное притязание на власть, которое находит свое выражение в согласии относительно общих допущений (Annahmen). Когда общий враг устранен или обезврежен, полемика смещается на новый уровень, принимая форму борьбы за «истинную» интерпретацию общих принципов; и в этой борьбе побеждает тот, чья интерпретация признается в качестве обязательной на основе существующей констелляции сил. Если кто-то пожелает внутри этой новой ситуации сформулировать притязание на власть, он должен будет либо предложить некую новую интерпретацию господствующих основных понятий, либо обеспечить преимущество другим понятиям и, соответственно, другой целостной теоретической позиции.
Разнообразные полемические соображения и различная степень интенсивности вражды к любой из конкурирующих теорий и идентичностей теоретиков определяют структуру теории в той мере, в какой она формируется как рационализация некоего решения и как выражение некоей идентичности. А именно, они определяют предпосылки или аксиомы, выбор методов и способов аргументации, а также степень сложности. Никакая теория не выстоит в конкурентной борьбе, если она не будет хотя бы столь же масштабной, как и все остальные, словом, если она не будет рассматривать все те вопросы, которые являются предметом дискуссии, – пусть даже в перспективе другого, лежащего в ее основании решения. Одним лишь провозглашением своих аксиом, то есть чистого притязания на власть, теория не может ограничиться уже ввиду необходимости учитывать контраргументы, притом что многообразие этих контраргументов понуждает к беспрестанному совершенствованию собственной аргументации. Так постепенно возникают все те гигантские отточенные построения, которые производят впечатление суверенной самостоятельности чистого мышления, в то время как вся эта (постоянно растущая) логическая сложность нужна лишь для сокрытия их субъективного властного характера.
И всё-таки притязания на власть – коль скоро они хотят утвердиться – имеют не меньшее право быть произвольными в расхожем смысле, что в свою очередь влечет за собой описанную ранее необходимость их объективации. Не всякое решение и не всякая артикуляция притязания на власть является возможной или мыслимой в какой-то конкретной ситуации. Напротив, сила убеждения и шансы на реализацию решений и притязаний на власть напрямую зависят от того, насколько серьезно их инициаторы относятся к ситуации, то есть в какой степени они учитывают те логические и реальные величины, вокруг которых традиционно или в данный момент ведутся баталии, занимая при этом дружественную или враждебную позицию по отношению к связанным с ним субъектам. Несмотря на то, что притязание на власть антропологически глубоко укоренено, его практические амбиции будут оставаться весьма ограниченными, если оно исторически не озаботилось конкретизацией своей позиции. Кажущаяся рациональность решения и вытекающей из него теории и есть собственно ее историческая конкретизация, то есть такое соответствие теории и исторического момента, что ее содержание неизбежно будет подкупать мысль современников, которые как бы срослись с этим моментом экзистенциально и интеллектуально. (Впрочем, каждая конкретная ситуация имеет множество аспектов, а потому может вполне существовать несколько конкурирующих рациональностей; процесс облегчается тем, что «правильная» и «ложная» теории независимо от их содержания могут пользоваться одним и тем же формально-логическим инструментарием.) Некое решение и некое притязание на власть должны, иначе говоря, обращаться к другим людям, а для этого им нужно научиться более или менее непринужденно двигаться на имеющейся сцене, даже если им доводится выступать в незнакомых для себя ролях, если все остальные уже заняты. Поскольку враги должны как минимум разделить поле сражения, то и любое притязание на власть неизбежно разделит с конкурентами общую почву и будет артикулировать себя на этой почве конкретной исторической ситуации. Подобно тому как в сегодняшней политике мы не наблюдаем притязаний на власть во имя возрождения античного полиса, так и притязания на власть в сфере современной космологии едва ли станут выдвигать под флагом геоцентризма.
Вопрос о кристаллизации и смене парадигм тоже лучше всего рассматривать в перспективе полемического характера теорий. В ходе обсуждения этого вопроса были предложены различные модели интерпретации или, точнее, схематизации развития, а также больших и малых поворотных пунктов в истории естественных наук, где можно выделить то преемственность, то разрывы, то взаимосвязи, то столкновение старого и нового. В то же время ни одна из этих моделей не может ухватить историческое многообразие во всей его полноте. Иными словами, каждая из них применима лишь к определенным случаям, каждая прямо или косвенно основывается на некоем нормативном понимании сущности и практики науки. Для понимания таких процессов в их исторической конкретности нельзя просто так формализовать ситуацию А или ситуацию B согласно установленному образцу. Действовать нужно прямо противоположным образом, а именно брать вот этот ситуативный (всегда уникальный) случай и расчленять его на субъективные и объективные составляющие, называть по имени индивидуальных и коллективных носителей теоретических притязаний на власть и детально исследовать группировки, возникающие и действующие в соответствии с отношением между другом и врагом. Но из конкретного исследования конкретных ситуаций можно сделать лишь общий вывод: всегда мыслима какая-то новая констелляция, то есть изменение и нормальность, традиция и разрывы постоянно переопределяются и реализуются всякий раз заново. Именно поэтому невозможно выстроить логику научного исследования in abstracto[57] (кроме как в качестве теоретической претензии на власть), ведь использование индукции и дедукции, метода и интуиции сильно варьируется в зависимости от ситуации и самого субъекта. Стало быть, результат исследования должен будет выглядеть не как высшая ступень на лестнице логических выводов, по которой надо обязательно взойти, а скорее как результирующее отношений субъекта к дружеским и враждебным позициям, как определение своего собственного места и своей собственной идентичности внутри того или иного релевантного сообщества, причем совершенно неважно, насколько быстро или медленно мы к этому придем.
В ходе так называемых научных революций происходит переход, который можно назвать общей сменой парадигм, если идеально-типически сопоставлять друг с другом две соответствующие парадигмы и с такой же степенью идеально-типической абстрактности изучать замену одной парадигмы на другую. На логическом уровне этот переход можно реконструировать (только) таким образом. Его конкретное осуществление выглядит иначе, то есть он серьезно отличается от того образа прямой конфронтации двух субъектов, который нам пытается внушить идеально-типическое противопоставление парадигм. Ход и продолжительность формирования новой парадигмы, равно как и процесс ее распространения и утверждения различаются в зависимости от ситуации и констелляции сил (что хорошо иллюстрирует сопоставление в этом ключе галилеевской и эйнштейновской парадигм). Таким же образом всякий раз по-новому происходит переоценка старых данных и старых проблем, то есть всякий раз по-новому ставится вопрос о соизмеримости и несоизмеримости теорией, что опять-таки делает неуместными любые обобщения на нормативном фундаменте. Принципиально следующее: именно полемическая целесообразность определяет, будет ли утверждаться новая теория с новой понятийной структурой или же останется старая теория, которая получит новую интерпретацию или будет встроена в новые рамки, а значит, изменит свой смысл. Стало быть, в зависимости от ситуации и расклада сил новое может выступать на историческую сцену под видом радикального отрицания или соизмеримого продолжения старого, а потому присвоение определенных моментов или даже лейтмотивов какой-то теории со стороны новой служит неопровержимым доказательством того, что одна является органическим продолжением другой. Нередко приходится наблюдать случаи, когда одна сторона, еще не успевшая укрепить свои позиции, бьет другую теорию ее же собственным оружием. В этом свете, то есть с учетом конкретного случая и при условии отказа от заданных схем, и требуется решать дискуссионный вопрос о том, насколько терминологически-понятийные изменения сопутствуют трансформации общей теоретической ситуации. Не существует никаких механических соответствий между теорией и теоретическим языком, то есть не бывает соответствия независимого от интерпретирующей деятельности теоретических идентичностей, борющихся между собой и перегруппировывающихся в зависимости от ситуации. Сопоставление теорий возможно лишь в перспективе решающей борьбы за их интерпретацию и их задействования на «теоретическом фронте». При этом общность понятий может служить для них лишь общей «шахматной доской», которую, как уже было сказано, враги так или иначе вынуждены разделить. Формальная или терминологическая, то есть понятийная соизмеримость никоим образом не гарантирует внутреннего мира и преемственности в сфере теории, точно так же как несоизмеримость никоим образом не препятствует коммуникации – просто она превращает ее в некий враждебный акт.
Кроме того, вопрос о соизмеримости и несоизмеримости должен ставиться по-разному в зависимости от степени всеобщности притязаний теорий. Чем более общей является теория, тем масштабнее притязание на власть субъекта, связывающего с ней свою теоретическую идентичность. Как в обществе in magno, так и в небольшом обществе теории существуют различные субъекты и притязания на власть, и подобно тому, как в первом случае большая масса людей принимает решение в виде некой идентификации с уже существующими образцами решения, так и в малом обществе большинство членов ориентируется на господствующую рамку, удовлетворяя более скромные притязания на власть более скромными способами. Различие между революционной и нормальной наукой, таким образом, прекрасно осмысляется в категориях власти и решения, однако из этой ясной перспективы нельзя однозначно судить о закономерностях в смене одного вида науки другим. Ведь многообразие притязаний на власть и раскладов сил делает возможными все вариации нормальной и революционной науки, более того, оно делает возможным как закрепление, так и размывание этих понятий. Одна-единственная модель революции в науке столь же несостоятельна, как и объяснение политической революции одной-единственной моделью. С формальной точки зрения борьба за власть везде разворачивается по более или менее одинаковым правилам, причем совершенно независимо от того, насколько широко то или иное поле. Однако всегда остается открытым вопрос (что нужно показывать в каждом конкретном случае), насколько изменения в небольших областях влияют на общий расклад сил и исход борьбы на теоретическом поле в целом. Готовность заключать по отдельным слабым местам о негодности какой-то парадигмы в целом зависит скорее от конкретной ситуационной динамики, нежели от «объективного» веса отдельных проблем, попадающих в поле зрения по мере усиления процесса интеллектуального брожения. Стало быть, исторически некорректно не только говорить о революции и нормальности, преемственности и разрывах в науке с чисто формальной точки зрения, но и ограничиваться сциентистски-рационалистическими критериями вроде фальсификации. Уже неоднократно, причем с разных сторон высказывались замечания, что на основе подобных критериев невозможно провести никакого различения между революционными и структурно незначительными изменениями в науке. Не каждая проблема и не каждая гипотеза (а значит, не каждая фальсификация) в любой момент времени влияет на развитие науки – скорее наоборот, подобные или идентичные проблемы и гипотезы могут занимать существенно разные места на иерархической лестнице в зависимости от конкретной ситуации. Отсюда мы заключаем, что высшая наука на практике – это не та наука, которая решает проблемы, а та, которая определяет, какие проблемы таковыми являются. А уже за этим определением следуют дефиниция и важность научного опыта, то есть решение о том, выдержала ли какая-то гипотеза фальсификацию в результате эмпирической проверки.