На юге континента, в Аргентине, культурная и политическая ситуация 1980-х и 1990-х годов сильно отличалась от ситуации на Кубе. Хотя ужасный период диктатуры там закончился, военные не исчезли и не превратились в ангелов: они оставались на местах, были вооружены и совершенно не желали признавать ответственность за варварство. Они представляли собой явную угрозу, и это знали все, особенно президент Рауль Альфонсин, который обеспечил переход к демократии и – исключительное событие в безнаказанной политической истории Латинской Америки – провел суд над военными хунтами периода диктатуры. Судебный процесс имел огромное значение – возможно, недостаточное, но, несомненно, важное. И, очень рискуя, подвергаясь давлению и угрозам с самых различных сторон, которые не хотели тревожить только что развороченный муравейник, президент смирился с тем, чтобы командиры среднего звена, соучастники и исполнители преступлений против человечности, остались незамеченными и были поглощены историей. В 1986 и 1987 годах он принял законы «О последней точке» и «О правомерном повиновении», с помощью которых хотел изменить ход дискуссии и зарыть выгребную яму диктатуры. Это была не простая прихоть или потворство негодяям; это был акт рациональности в невозможный момент. Военные могли смириться с позором и передачей политической власти гражданским, но не с тем, что их будут таскать по аргентинским тюрьмам. Чтобы дать понять это Альфонсину, с 1987 по 1990 год они четырежды поднимали мятежи – «восстания карапинтадас»[496]. И вероятно, поэтому, чтобы раз и навсегда избавиться от проблемы и начать все с чистого листа, его преемник Карлос Менем в 1990 году объявил всеобщую амнистию, которая распространялась на всех участников противостояния – как на лидеров Монтонерос, так и на высшее военное командование; на всех тех, кто мог совершить преступление в годы Процесса национальной реорганизации. Аргентина хоронила свои ужасы, начиная новый этап, по крайней мере, так она считала. В действительности же ей удалось превратить прошлое в вызывающий привыкание токсичный наркотик.
В 1995 году это вытесненное прошлое стало всплывать в рассказах некоторых раскаявшихся военных. В своих неожиданных исповедях они подробно описывали многочисленные преступления и пособников, в том числе из рядов церкви, которые позволили им подчинить себе Аргентину в 1970-е годы. Леденящие душу свидетельства о пытках и полетах смерти подлили масла в огонь, и страна стала смотреть в прошлое с желанием отомстить. Одним из непосредственных последствий этих признаний стало появление группы «Сыновья и дочери за идентичность и справедливость против забвения и молчания» (HIJOS), куда входили потомки пропавших во время диктатуры. Вскоре стало казаться, будто прошлое так и не стало прошлым, а история ничему никого не научила. Эти молодые люди вышли в публичную жизнь с четкими целями: они призывали «наказать авторов геноцида и их пособников», «действительно отменить законы о безнаказанности» и «вернуть смысл борьбе наших родителей и их товарищей»[497]. HIJOS копались в прошлом не только ради реванша, но и для того, чтобы оправдать герильерос, легитимировать их насилие. Они поздравляли друг друга с тем, что их родители не «уступили духу ненасилия»[498], и теперь хотели принять у них эстафету, вмешаться в социальную борьбу своего времени или, как они сами выражались, «оказаться там, где были бы наши родители»[499]. Их мобилизация против Закона об образовании и в поддержку требований рабочих была краткой преамбулой, предварявшей изобретение, с помощью которого они хотели исправить де-факто то, что не смогли исправить в судах: эскраче[500].
Все словно вернулось в эпоху художественных коллективов, действующих на манер герильи, с той лишь разницей, что активисты 1990-х боролись не с диктатурой, а с памятью или ее отсутствием. Самым эффективным способом победить бег времени и оживить в настоящем ужасы прошлого стала новая практика эскраче, находившаяся где-то посередине между перформансом, карнавалом, политическим активизмом, символическим насилием и публичным осмеянием. Первый эскраче состоялся в 1997 году, а его жертвой стал акушер, известный как «акушер Высшей школы механиков ВМС». Выяснив его имя и место жительства, члены HIJOS отправились к нему домой, ведь именно в этом был смысл эскраче: публичное разоблачение. «Если нет справедливости, остается эскраче» – таков был лозунг. Многие врачи и священники, как и сами военные, вернулись в гражданскую жизнь, и никто не помнил и не знал об их ужасном прошлом. HIJOS выслеживали преступников, а обнаружив их, устраивали псевдокарнавал с музыкой и праздничной атмосферой, который заканчивался пятнами красной краски на фасаде, надписями на стенах, плакатами, называющими жертву и описывающими совершенные ею в прошлом преступления. Эскраче не предполагали физического насилия, но их целью была гражданская казнь человека.
В 1998 году эскраче начал организовывать художественный коллектив Etcétera, превративший такие события в театральные постановки. Надев гротескные маски, изображавшие Галтьери или других военных, они разыскивали преступников и разыгрывали у них под окнами короткие сценки с эпизодами из их преступного прошлого. Все эти представления проходили по узкой дорожке. Они пользовались широкой свободой говорить и делать вещи, какой обладает искусство; но она выходила далеко за рамки того, что может или должен делать политик. Политика не может отменить законы, которые сама же санкционировала, даже если эти законы ей не нравятся или кажутся недостаточными, и уж тем более она не может позволить людям начать самим вершить справедливость. Но что можно сказать о спектакле и его поэтической справедливости? Театр и искусство свободны указывать, критиковать, обвинять и карикатуризировать; они могут даже лгать, фальсифицировать и уродовать реальность. Несомненно, они могут свободно делать это на сцене, но могут ли они делать это на пороге дома того, на кого указывают? В какой момент их перформативные действия превращаются в народный суд или своего рода символическое линчевание?
Такова была дилемма, поставленная эскраче. Да, аргентинские палачи, как и скрывшиеся нацисты, избежали суда, и с исторической точки зрения знать, кто они такие и какие преступления совершили, было необходимо, но могла ли актерская труппа выполнять роль альтернативного трибунала, могла ли она вершить народное правосудие посредством преследования? И если эти акты поэтического правосудия будут легитимированы, что произойдет дальше? Сможет ли каждый, кто считает себя жертвой какого-то зла или несправедливости, выйти на улицу и подвергнуть эскраче человека, ответственного за его страдания? Эти художественно-политические практики – явно популистские, поскольку забирали функцию судей и передавали ее людям, – в конце концов легитимировали общественное порицание любого подозреваемого в совершении сомнительных поступков, отстаивании неприемлемых идей или наличии нетерпимых убеждений. Они дали возможность любому человеку начать охоту за теми, кого он считает угрозой. Пабло Иглесиас, основатель Podemos[501], который использовал все уловки латиноамериканского популизма, чтобы построить политическую карьеру в Испании, познакомил с эскраче мадридский университет Комплутенсе, чтобы помешать политикам других партий отстаивать свои идеи. Он и не подозревал, что показал врагам, как можно на нем отыграться – подвергнуть жестокой травле его семью.
А уж что творилось в социальных сетях – естественной среде обитания этой стратегии публичного линчевания. В виртуальном пространстве не надо было устраивать сценки и перформансы, прятаться в толпе или под маской. Достаточно было открыть тред в Твиттере или опубликовать имена людей, которые по каким-то причинам заслуживали публичного порицания. Виртуальные эскраче позволяли людям сводить счеты с тем, что они считали неправильным, вредным, оскорбительным или токсичным; в результате возникали предрасположенность к чувству обиды и самооправдание, необходимое, чтобы нападать, показывать пальцем или отменять. Два, три, четыре Вьетнама, предсказанные Че, взорвались не в латиноамериканских джунглях, а в сетях, где бомба то и дело испепеляла чью-то репутацию. Контратаку легитимировала смесь виктимизма и чувства морального превосходства. Совершалась она, конечно, не оружием – это уже невозможно, – а лавиной оскорбительных твитов. Мы входили во второе десятилетие XXI века, в котором угнетенные уже не локализовались на одном континенте. Латиноамериканизировался, брал на вооружение философию освобождения и идеи субкоманданте Маркоса весь мир: мы все субалтерны, все беззащитны. Жертвой оказывался уже не пеон, эксплуатируемый на сальвадорской асьенде, а обитатель любой точки мира, и особенно самых элитных университетов США, которого мог оскорбить комментарий, изображение или произведение искусства. У него уже было оружие возмездия: бунт в сетях, эскраче, бойкот, отмена. Виктимизация начала становиться делом профессионалов и приносить хорошую прибыль в новой экономике внимания.