Новое общество требовало не только новой политики и новых лидеров, но и новой культуры. Необходимо было порвать с прошлым: так считали писатели и интеллектуалы, которые были попутчиками или участниками революции. Начинался новый мир, и для его построения необходимо было создать культуру, которая отражала бы революционный дух и высокие устремления борьбы. Это хорошо понимали Карлос Франки, Гильермо Кабрера Инфанте и Пабло Армандо Фернандес, основатели и редакторы «Лунес» – культурного приложения к «Революсьон», новостному органу «Движения 26 июля». Идею придумал Франки, а Фернандес и Кабрера Инфанте воплотили ее в жизнь: платформа для распространения идей, эстетических и литературных тезисов, которые помогут создать революционное общество, соответствующее новым мировым эстетическим течениям и экспериментам. Тогда приложение было еще далеко от строгой идеологии и тем более от сталинистской ригидности. Ни Франки, ни Кабрера Инфанте не были коммунистами. Первый считал, что цель революции – изменить жизнь, что было очень характерно для авангарда, и поэтому полагал, что новые писатели должны обращаться к политическим, социальным и экономическим проявлениям своего общества и своего времени. В первой редакционной статье «Лунес» они заявили, что революция разрушила все преграды, которые мешали интеллектуалу, писателю и художнику интегрироваться в национальную жизнь. Больше не нужны герметичные и малопонятные поэты, укрывшиеся в башнях из слоновой кости. Поэты должны быть модерными, что предполагало не одно отцеубийство. Как вспоминал Кабрера Инфанте, они не возражали против «ликвидации» писателей прошлого, даже самого заметного из них – Лесамы Лимы, – и всего движения журнала «Орихенес». Эберто Падилья, писатель нового поколения, даже опубликовал статью о том, что журнал «Орихенес» был «примером нашего дурного вкуса, доказательством нашего невежества, свидетельством нашей литературной колониальности и нашего рабского преклонения перед старыми литературными формами»[402]. Пока возводились первые стены нового мира, можно было отбросить все старое.

«Лунес» не только критиковал барочные излишества Лесамы, но и проявлял враждебность к кубинским коммунистам и их убогим взглядам на искусство. Разве могли его издатели предположить, что 16 апреля 1961 года, когда янки высадятся на Плайя-Хирон, Кастро обратится к социалистическому блоку? С этого дня судьба писателей, понимавших свою деятельность как область искусства, а не пропаганды, была решена. Издатели «Лунес» оказались заподозрены в спонсировании съемки шестнадцатиминутного документального фильма «P. M.», снятого режиссерами Сабой Кабрерой Инфанте и Орландо Хименес-Леалем. Это был эксперимент в жанре свободного кино, путешествие по ночной жизни Гаваны. Главными составляющими фильма, не имевшего определенного сюжета, были музыка, пьянство, ночная жизнь и наслаждение – элементы, которые вполне соответствовали культурной революции, подобной той, которую проводило поколение битников в США, но безнравственной и пагубной со всех точек зрения для сталинистских бюрократов. Именно поэтому фильм восхитил новых интеллектуалов и оскорбил коммунистов. Пьяные и похотливые люмпены – образ не революционный, по крайней мере не тот, который хотели донести Гевара и Кастро.

Правила менялись. Искусство больше не было пространством экспериментов и исследований – оно стало свидетельством верности революции. Кастро подробно объяснил это 30 июня 1961 года в речи «Слова к интеллектуалам». Если писатели беспокоятся, что революция подавит их творческий дух, сказал он культурной гильдии, собравшейся в библиотеке имени Хосе Марти, то беспокоиться им не о чем. По крайней мере истинным революционерам, ведь истинный революционер, действующий в условиях абсолютной свободы, всегда будет писать, рисовать или размышлять на благо революции. Это говорил Кастро-руссоист, для которого не существовало конфликта между свободой и революцией, потому что индивидуальная воля и воля революционная суть одно и то же. Настоящий революционер не желает делать ничего иного, кроме как служить революции, и любой, кто почувствует в этом хоть малейшее сомнение, разоблачит себя. Такой проступок, хотя и серьезный, исправить можно: придет государство, которое напомнит о пути истинного революционера и, если нужно, направит его творческий дух. Означает ли это, что на Кубе нет творческой свободы? Конечно нет, невозмутимо объяснял он, это значит только, что революция, отстаивая свое право на существование, развитие и победу, не потерпит ничего, что поставило бы ее под угрозу. «Внутри революции – все, против революции – ничего», – заявил он, и ему не было нужды объяснять очевидное: он сам будет определять, что есть внутри, а что – нет. Границы между критикой революции и сопротивлением ей оказались размыты. Все, что не нравилось Кастро, все, что создавало не соответствующий его представлениям образ Кубы, как, например, «P. M.», все, что давало аргументы врагу, выводилось из игры. А быть вне игры значило уехать с острова или расплачиваться за последствия.

Последний номер «Лунес» вышел в ноябре 1961 года, и затем все его редакторы и авторы, начиная с Гильермо Кабреры Инфанте, который первым предвидел такое развитие событий, отправились в эмиграцию, чтобы не оказаться в одной из тюрем Кастро. Кубинская революция была заметным спонсором культуры, которая подвергала сомнению все латиноамериканские темы – диктатуры, мачизм, империализм, олигархии, – но до той лишь поры, пока эта культура не задавалась вопросом, действительно ли Кастро и его революция представляют собой средство против этих бед.