Я люблю справедливость и ради нее иду на жертву. Материальные сокровища не имеют надо мной власти; сокровища, которыми я жажду обладать, духовные.

Хотя колониальные аппетиты США наиболее ярко проявились именно на Кубе, первая антиимпериалистическая борьба в Латинской Америке развернулась не на острове минористов, а в Никарагуа. И что любопытно, возглавил ее не поэт или интеллектуал, а крестьянин, родившийся в 1895 году, тогда же, когда погиб Марти, в тропической деревушке под названием Никиноомо: Аугусто Сесар Сандино. Это не значит, что антиимпериалистическое восстание было спонтанным явлением, которое питалось только яростью и не имело идей. Вовсе нет. За этим бунтом стояла идеология, которая с 1900 года побуждала латиноамериканцев останавливать экспансию саксов, – ариэлизм, а также различные спиритизмы и теософии, посеянные в Центральной Америке всевозможными масонскими сектами и группами иллюминатов. Сандино, внебрачный сын землевладельца и сборщицы кофе, усвоил это наследие и сумел систематизировать свои интуиции и недовольство, воплотив их в идеи и конкретные действия. Он был единственным ариэлистом, отбросившим риторику и взявшимся за оружие. Если враг – это янки, а янки оккупировал земли латиноамериканцев, то единственным логичным и приемлемым действием будет направить все силы на то, чтобы защитить родину и изгнать его.

Сандино пришел к этим выводам в результате наполненного событиями жизненного пути, который начался в 1920 году, когда ему пришлось бежать из Никарагуа, после того как в ссоре он ранил человека. Он побывал в Гондурасе, Гватемале, Тампико и Веракрусе, успев за это время поработать на сахарном заводе, в «Юнайтед фрут компани» и одной нефтяной компании. В Мексике он познакомился с анархо-синдикалистскими идеями и воочию увидел развитие революционного процесса. Кроме того, в этих странствиях в его сознание проникли идеи гондурасского поэта Фройлана Турсиоса, который с начала века редактировал несколько изданий, популяризировавших идеи Родо по всей Центральной Америке. Многие из этих газет и журналов, особенно «Эсфинхе», «Испаноамерика», «Болетин де Дефенса Насьональ», на протяжении 1920-х годов стали интеллектуальным форпостом, пропагандировавшим единство стран Центральной Америки и яростно боровшимся с империализмом янки.

Молодой человек, которому суровая жизнь не позволила получить серьезного образования, начал приобщаться к спиритуалистическим и испанофильским идеям, настроившим целый континент против империалистических посягательств янки. В 1926 году он вернулся в Никарагуа, где уже шла гражданская война; там он присоединился к либеральной стороне генерала Хосе Марии Монкады и сражался против консервативного президента Адольфо Диаса. Хотя то был конфликт внутри Никарагуа, борьба на стороне Монкады была способом противостояния янки, поскольку Диас пользовался поддержкой США. Братоубийственная борьба окончательно разрешилась с прибытием Генри Л. Стимсона, посланника правительства США, который пригрозил либеральной стороне вооруженной интервенцией, если та не согласится на прекращение огня. В результате этих переговоров Диас сохранил должность президента, а вражда между либералами и консерваторами закончилась; был подписан договор, и все указывало на то, что все будет по-прежнему, а янки останутся, одобряя или запрещая политические решения внутри страны. Все так и было, за исключением одного: Сандино не сложил оружия.

1 июля 1927 года ариэлист-революционер опубликовал манифест, в котором дал понять, что намерен продолжать борьбу, игнорируя тех, кого он называл «торговцами родиной», – Эмилиано Чаморро и Адольфо Диаса, виновных в том, что они навечно передали США право на строительство канала. Сандино гордился своей индейской кровью, объявил себя интернационалистом, защитником индо-испанской расы и выступал за строительство канала на благо всего человечества и за счет различных капиталов из Латинской Америки, а не только за счет янки. Война перестала быть войной олигархических фракций или партий. Из манифеста следовало, что Сандино и четыреста его человек не собираются сдаваться и что они, как никогда, готовы атаковать настоящего врага – размещенные на никарагуанской земле войска США. На кону, заявлял революционер, стояла «честь моей страны и моей расы»[184]. Латины против янки, индо-испанская кровь против нордической, знаменосцы идеала и духа против «пиратов и отцеубийц», «врагов нашей расы и языка»[185], – настаивал Сандино. Ариэль взялся за оружие, чтобы победить и изгнать варвара Калибана с латинской земли. Прошло почти тридцать лет с тех пор, как Груссак, Варгас Вила, Рубен Дарио и Родо начали риторический крестовый поход против варваров с Севера; произошло многое, но некоторые регионы Латинской Америки так и не смогли стряхнуть с себя струпья оккупации. Теперь, наконец, это должно было произойти, причем благодаря силе идей, тому, как они проникали в сознание, меняли интерпретацию реальности и в конце концов определяли действия. В письме Турсиосу в декабре 1927 года Сандино признавал, какое влияние идеи Фройлана оказали на его сознание: «Вы были первым в Центральной Америке, кто знал, как интерпретировать мой идеализм, и вы были первым, кто защитил своего ученика; конечно же, из вашего духовного источника я черпал идею освобождения моей любимой родины»[186]. В том же письме он сделал самое ариэлистское из признаний: «Моя идеальность воплотилась в вашем духе»[187].

Учение Фройлана Турсиоса сопровождало Сандино до конца его жизни, а журнал «Ариэль», основанный гондурасским поэтом в 1925 году, стал трибуной, с которой Сандино начиная с 1927 года докладывал о своих сражениях, и каналом, по которому в армию Национального освобождения Никарагуа приходили новые солдаты и деньги. Последствия деятельности Турсиоса, который с 1927 года стал международным представителем Сандино, по мере распространения дела сандинистов по всему континенту становились все очевиднее. В 1928 году сандинизм обсуждался на шестом Панамериканском съезде в Гаване. Габриэла Мистраль назвала подвиг Сандино историческим эпизодом, превосходящим Троянские войны, поскольку в последних не было «потрясающей концепции столкновения рас»[188]. Айя де ла Торре отметил и поддержал борьбу Сандино за индо-американское единство через АПРА. Хосе Карлос Мариатеги следил за его сражениями на страницах «Амаута», а сальвадорский коммунист Аугусто Фарабундо Марти и поэт-априст Эстебан Павлетич присоединились к его борьбе и служили личными секретарями Сандино. Как писал Серхио Рамирес в книге «Парень из Никиноомо», Сандино стал знаменем всей Латинской Америки. Несмотря на то что он был ариэлистом и спиритуалистом, Сандино привлекал коммунистов, индоамериканистов и авангардистов. За исключением самых консервативных зон Никарагуа, его антиимпериалистическая борьба вызывала одобрение во всех уголках континента. Ведь не стоит забывать – против янки были все: правые и левые, ариэлисты-элитисты и ариэлисты социальные, те, кто защищал колониальные устои, и те, кто защищал расу, – все. Латинская Америка должна была стать модернистской, авангардистской, индейской, колониальной, католической, теософской, черной, универсальной, Америкой гаучо, какой угодно. Какой угодно, только не Америкой янки.

В 1928 году по приказу янки правительство Гондураса закрыло журнал «Ариэль». Без эха, которое разносилось по всей Америке от этого издания, дело сандинистов ослабло на международном уровне. Тем не менее постоянные жертвы среди морских пехотинцев, о которых оперативно сообщала пресса, расстраивали общественное мнение США. В Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и Чикаго были созданы антиимпериалистические комитеты. Такие интеллектуалы, как Анри Барбюс, публично защищали Сандино, в то время как в никарагуанских джунглях разгоралась война. Янки начали жестоко расправляться с крестьянами, а все подозреваемые попадали в концентрационные лагеря. Национальной гвардии – вооруженному формированию, подготовленному морскими пехотинцами, – было очень трудно воевать с соотечественниками. Происходило дезертирство, некоторые никарагуанские солдаты бунтовали и убивали американских командиров. В 1931 году сандинисты напали на штаб-квартиру «Юнайтед фрут компани». Теряя союзников и позиции внутри страны, оккупанты поняли, что разумнее всего будет уйти из Никарагуа. Они отметили в календаре ноябрь 1932 года, когда должны были состояться президентские выборы; и когда назначенный день наступил, они ушли – Сандино их победил. Это был первый случай, когда захваченной стране удалось изгнать империалистов-янки. Латинский идеализм одержал победу над саксонским прагматизмом – или же так казалось, по крайней мере, так можно было сказать в январе 1933 года, когда на никарагуанской земле не осталось ни одного морского пехотинца. Страна была освобождена, и теперь Сандино мог разоружить свою армию. Его миссия была закончена. Так казалось, настаиваю я, потому что янки действительно ушли, но Национальная гвардия осталась. И не только это: перед уходом, по договоренности с никарагуанскими партиями, янки выдвинули вперед племянника президента Хуана Баутисты Сакасы. Это был малоизвестный чиновник, изучавший бизнес-менеджмент в Филадельфии и свободно общавшийся на английском языке. Его звали Анастасио Сомоса Гарсиа.

Сандино и не подозревал, как далеко может зайти саксонский прагматизм. Война в латиноамериканских джунглях научила янки, что для того, чтобы контролировать латиноамериканские правительства, гораздо проще и эффективнее внедрять в них агентов, чем посылать войска и оккупировать страны. В отношениях между США и Латинской Америкой начиналась другая эпоха; начиналась, так сказать, дипломатия наших сукиных сынов, как выразился Франклин Делано Рузвельт, рассуждая о Сомосе: марионеток, занимавших президентский пост для поддержания республиканского фарса, а на практике подчинявшихся указам империи.

И вот в феврале 1934 года, когда Сандино вел переговоры о возвращении к гражданской жизни, Сомоса при участии посла США Артура Блисса Лейна устроил засаду и убил его. Два года и четыре месяца спустя бывший студент факультета менеджмента нанес удар по своему дяде и захватил власть в Никарагуа. Янки не пришлось вмешиваться еще много лет: они оставили после себя деспота, который, подобно Батисте на Кубе или Трухильо в Доминиканской Республике, был готов делать все, что ему прикажут.

Ариэль снова проигрывал Калибану, и не только в Никарагуа, но и в Мексике. В 1929 году Хосе Васконселос пережил аналогичное предательство, которое, несомненно, полностью изменило его путь – а возможно, и путь Мексики, – сделав его врагом демократии, либерализма и превратив его космический и дружелюбный универсализм в расовую антиутопию худшего образца. Это случилось после того, как религиозный фанатик убил Альваро Обрегона и были назначены новые выборы. Васконселос был интеллектуалом, который объединил страну с помощью самого амбициозного из когда-либо существовавших образовательного и культурного проекта. Он баллотировался как кандидат от PNA (Антиреэлекционистской партии), а его соперником был генерал Паскуаль Ортис Рубио из недавно созданной Национально-революционной партии, зародыша PRI, во главе с генералом Плутарко Элиасом Кальесом. Казалось очевидным, что Васконселос с его авторитетом победит любого другого кандидата, а значит, именно его идеи, наследующие либерализм Мадеро, поведут революцию по пути демократии. Но тогда посол янки Дуайт Морроу одобрил скандальную аферу, которая разрушила амбиции Васконселоса, и мессия космической расы, веривший в разделение властей и сменяемость правительства, едва не сошел с ума от негодования. Он не взялся за оружие, хотя и испытывал такое искушение; однако со страниц журнала «Анторча» начал новый крестовый поход, гораздо более яростный, чем предыдущие, разжигая ненависть к янки. Космическая любовь уступила место параноидальной защите того, что он называл «моральными и материальными интересами латиноамериканских рас Нового Света»[189]. Васконселос вплотную подошел к новому образу Америки, в котором континент выступал уже не местоположением Универсополиса, а полем сражения. Когда на геополитической шахматной доске появился новый игрок, третья сила, отчаянно и эффективно боровшаяся с британцами и их саксонским либерализмом, Васконселос без колебаний возложил на нее свои надежды. «Учитель Америки» снова начал мечтать; впрочем, на самом деле его мечта оказалась кошмаром, потому что этой третьей силой был германский нацизм.

Причина, по которой Васконселос хотел, чтобы Латинская Америка заняла сторону Гитлера, в то время казалась ему логичной: в отличие от всех президентов янки нацистский лидер не проявлял ненависти к латиноамериканцам и не имел колониальных аппетитов на нашем континенте. Напротив, Гитлер ненавидел евреев и саксов – тех самых врагов, вынуждавших забывать собственные обычаи, – а также коммунистов и меркантилистов, которых боялась и латиноамериканская фашистская традиция, основанная Лугонесом. Эту идею отстаивали Доктор Атль и Васконселос – два великих пропагандиста мексиканского авангарда. Латинская Америка должна была воспользоваться возможностью и встать против тех, кто в XIX веке украл у Мексики огромную территорию, а теперь, в XX веке, колонизировал Карибский регион. Почему же латиноамериканцы не вступили в союз с нацистами против саксов, когда в Латинской Америке шла ожесточенная борьба с либерализмом, а итальянский фашизм завоевывал все больше сторонников среди новых лидеров континента? Чтобы узнать это, нам придется дождаться второй части этой книги.