Мы отправляемся в ресторан, где на овальной тележке высится целая гора разнообразных свежих овощей. Мне объясняют, что это тележка зеленщика, который когда-то ходил по улицам и громко нахваливал свой товар: «Ялла я хамод, ялла я теффах…» или «ассал я тин…» («инжир, сладкий, как мед…»).

На ум сразу приходит эпоха, описанная Прустом, но еще совсем недавно появление предметов часто сопровождалось голосом. Когда я была маленькая, ранним утром в центре Токио продавали моллюсков, из которых моя бабушка варила суп мисо. «Сидзими-э-сидзими-э», – как будто звучит у меня в голове, но, может быть, это ложное воспоминание было навеяно прочитанными мной романами? Ведь оно слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

Другое воспоминание детства (на сей раз настоящее) о «гёсуйё» – зеленщике, приезжавшем из деревни, как мне говорили, продать излишки урожая. Стоя на задней площадке своего припаркованного фургона, он кричал: «Гёсуйё, гёсуйё!»

Соседи спешили к нему с мелкими купюрами в руках, восклицая: «О, приехал господин гёсуйё!» Я не понимала, что означает слово «гёсуйё», а бабушки с дедушкой уже не было рядом, чтобы объяснить мне. И только недавно я узнала от отца, что это было искаженное «гёсяё» – название сети кооперативов, созданной последователями коммунистической партии.

В 1935 году писатель и физик Торахико Терада записал свои воспоминания о песнях уличных торговцев, которые на тот момент уже исчезли. Волшебные микстуры, ситими, моллюски, устрицы… Он описывает торговцев сладостями – мальчишек, которые кричали: «Каэтё, каэтё!» – а потом признавались, что сами не понимают, что это значит (я, к сожалению, тоже).

Предметы обозначали траекторию своего пути, своего присутствия через голос. В наше время предметы умолкли, овощи перестали с нами говорить, как, впрочем, и разгуливать по улицам.