Выходя из квартала Американского университета, я заметила девочку, просящую милостыню на улице. Обычно в Бейруте, как и в Париже, я даю таким детям сладости, но в тот день у меня ничего с собой не было. Я не знала, как быть; девочка шла за мной.

И тут я заметила поблизости продавца каака. Я жестом попросила девочку подождать и купила каак. Продавец разрезал хлеб вдоль, намазал его маргарином, положил между ломтями немного сыра и хорошо подогрел каак на гриле, установленном на его тележке.

Он понял, что я покупала хлеб для девочки. Его движения были обстоятельны, неспешны, он несколько раз переворачивал каак, слегка прижимая его лопаткой, чтобы обе стороны хорошенько подрумянились, как настоящий шеф-повар. От хлеба поднимался аппетитный дымок. Продавец мне улыбнулся.

И тут, даже не попробовав этот каак, я вдруг впервые почувствовала его настоящий вкус. Я поняла, насколько он вкусный.

Я отдала горячий каак девочке и похлопала ее по плечу.

Я не знала, как ее отблагодарить.

Внезапно на меня нахлынули воспоминания о самом начале моей жизни в Париже, в крохотной девятнадцатиметровой студии. Я была на мели, и единственной роскошью, какую я могла себе позволить, была булочка со свининой в китайской столовой. Те булочки продавались с пылу с жару. Их щедрый вкус, их тепло я очень ценила.

Это напомнило мне рассказ мамы: она часто вспоминала, что раз в неделю, по воскресеньям, могла попросить родителей купить ей молочную булочку в лавке «Камедзю» – одной из немногих булочных-кондитерских в округе. Это было в 1950-е годы. Булочник разрезал булку пополам и на глазах у мамы намазывал ее маргарином и клубничным вареньем. Благодаря ее рассказу я смогла представить себе, каким вкусным был, наверное, для нее этот хлеб.

Та девочка напомнила мне нечто важное.

Надеюсь, что каак так же вкусен для всех.