На следующий день после возвращения в Париж, через двенадцать часов по прибытии, когда я с некоторой ностальгией, если не тоской, еще вспоминала Бейрут, я обнаружила в почтовом ящике письмо от человека, с которым там познакомилась и который многое мне рассказывал, пока я находилась в Ливане.

Человек этот был очень великодушен, но я не знала, как к нему подступиться. В нем была своего рода изящная отстраненность: каждый раз, когда я пыталась задать ему вопросы, побеседовать с ним, у меня возникало ощущение, что я ем досаждаю.

В письме он предлагал встретиться. И вот на следующий день, на сей раз в Париже, мы снова увиделись в одной из чайных.

Эта встреча не имела ничего общего с теми, что были у нас в Ливане. Тут я поняла, что в Бейруте было слишком много того, о чем он не мог говорить свободно.

Он рассказал мне о своей молодости, о понимании, проявленном родителями, когда он выбрал свой жизненный путь, который казался неоднозначным для Ливана тех времен, и прибавил: «К тому же я всего лишь глашатай, моя роль – распространять ливанскую кухню. Когда я говорю о кулинарной культуре Ливана, то вспоминаю женщин, которые готовят нам киббех, движения их рук и спрашиваю себя: „Так же ли хорошо я делаю свою работу, как эти руки, готовящие киббех?“

Рёко, ты наш посредник, ты должна всё это описать и записать».