Глава 7

Утро на ферме оказалось другим.

Не таким, как в городе.

Не таким, как в дороге.

Здесь не было постепенного пробуждения.

Здесь утро начиналось сразу.

Резко.

Холодно.

С запаха.

Элеонора открыла глаза и первым, что почувствовала, был не свет — запах сырости, старого дерева и… овец.

Она лежала, не двигаясь, и смотрела в потолок.

Тёмные балки.

Паутина в углу.

Тонкая полоска света из окна.

И тишина.

Не городская.

Не мёртвая.

А глухая, тяжёлая, как будто дом сам слушает, кто в нём теперь живёт.

Она медленно выдохнула.

— Ну что, — тихо сказала она, — доброе утро, хозяйка.

Села.

Спина отозвалась неприятной тянущей болью.

Нога — глухо.

Но терпимо.

Жить можно.

Она опустила ноги на пол.

Холод пробежал по коже.

Настоящий.

Не дворцовый.

Не прикрытый коврами.

Она встала.

Потянулась.

И на секунду остановилась у окна.

Двор.

Вчерашний.

Но при утреннем свете — другой.

Более честный.

Грязь.

Следы.

Перекошенная бочка.

Куча старых досок.

Сарай, который держится на упрямстве.

И… движение.

Кто-то уже был во дворе.

Мужчина.

Сгорбленный.

С ведром.

Он остановился.

Посмотрел на дом.

И она поняла — он знает.

Знает, что она здесь.

Знает, что теперь всё изменится.

И не уверен, хорошо это или плохо.

— Отлично, — пробормотала она. — Начинаем с недоверия.

— Ты уже разговариваешь сама с собой? — раздался сонный голос Клары.

Элеонора не обернулась.

— Я всегда это делала. Просто раньше делала это тише.

Клара застонала, перевернулась и уткнулась лицом в подушку.

— Сколько сейчас?

— Достаточно, чтобы работать.

— Я тебя ненавижу.

— Привыкай.

Она отвернулась от окна.

— Вставай. У нас ферма.

Клара подняла голову.

Посмотрела на неё.

И вдруг усмехнулась.

— У тебя глаза горят.

— Это плохой знак.

— Для кого?

Элеонора чуть улыбнулась.

— Для всех.

Они вышли во двор уже одетые.

Элеонора — в мужском костюме.

Плотная ткань.

Практично.

Без лишнего.

Клара на секунду задержала взгляд.

— Тебе идёт.

— Мне удобно.

— Это хуже.

— Почему?

— Потому что ты в этом опаснее.

Элеонора не ответила.

Она уже смотрела вперёд.

Тот самый мужчина с ведром стоял чуть в стороне.

Ждал.

Не подходил.

Но и не уходил.

Элеонора направилась к нему.

Спокойно.

Без резкости.

Но уверенно.

— Доброе утро, — сказала она.

Он чуть кивнул.

— Мэм.

Голос низкий.

Осторожный.

— Имя?

— Том.

— Работаешь здесь?

— Работал.

Пауза.

— Теперь снова будешь, — спокойно сказала она.

Он моргнул.

— Мэм?

— Если хочешь.

Он посмотрел на неё внимательнее.

Дольше.

— А если нет?

Элеонора чуть наклонила голову.

— Тогда не будешь.

Пауза.

Тишина.

Он медленно кивнул.

— Понял.

— Отлично.

Она оглянулась.

— Кто ещё?

— Пара людей. Не все ещё вышли.

— Значит, выведем.

Она повернулась к Кларе.

— Видишь?

— Вижу.

— Что скажешь?

Клара скрестила руки.

— Скажу, что ты сейчас выглядишь как человек, который пришёл менять правила.

— Потому что я их меняю.

— И они это уже поняли.

Элеонора кивнула.

— Хорошо.

Она снова посмотрела на Тома.

— Через час все во дворе.

— Да, мэм.

— И ещё.

Он остановился.

— Да?

— Чай у вас здесь варят нормально?

Клара тихо прыснула.

Том замялся.

— Эм… не знаю.

— Значит, узнаем.

Через час во дворе стояли все.

Немного.

Четыре человека.

И каждый смотрел по-своему.

Осторожно.

С подозрением.

С равнодушием.

С надеждой.

Элеонора стояла перед ними.

Ровно.

Спокойно.

И смотрела.

Не поверх.

В глаза.

Каждому.

— Я Элеонора Дэвенпорт, — сказала она.

Тишина.

— Я не буду говорить долго.

Пауза.

— Я здесь не гость.

Ещё пауза.

— Я здесь хозяйка.

Слова легли чётко.

Без крика.

Но так, что их услышали.

— Работать будем.

Не «пожалуйста».

Не «давайте попробуем».

А факт.

— Кто не хочет — может уйти.

Пауза.

Никто не двинулся.

— Кто остаётся — работает.

Она посмотрела на них ещё раз.

— Вопросы?

Тишина.

И вдруг один из них — молодой парень — усмехнулся.

— А если не получится?

Элеонора посмотрела на него.

И спокойно ответила:

— У меня получится.

Пауза.

— У тебя — не знаю.

Клара за её спиной тихо выдохнула:

— Вот это я понимаю.

Парень замолчал.

И отвёл взгляд.

Элеонора кивнула.

— Отлично.

Она развернулась.

— Начинаем с дома.

И пошла.

Не оглядываясь.

И это было главное.

Клара догнала её уже у крыльца.

— Ты даже не сомневаешься.

— Сомневаюсь.

— Но не показываешь.

— А зачем?

— Чтобы быть честной?

Элеонора остановилась.

Повернулась к ней.

— Я не для них честная.

Пауза.

— Я для них надёжная.

Клара замерла.

И потом медленно улыбнулась.

— Ты страшный человек.

— Зато удобный.

— Нет. Ты как раз неудобный.

Элеонора усмехнулась.

— Вот и посмотрим, кто кого.

Клара чуть наклонилась к ней.

— Кстати.

— Что?

— Про вчерашнего.

Элеонора закатила глаза.

— Началось.

— Я просто уточняю.

— Не надо.

— У тебя глаза были…

— Клара.

— Хорошо-хорошо.

Пауза.

— Но если он приедет…

Элеонора спокойно ответила:

— Тогда посмотрим, что ему нужно.

— А если не только дело?

Она усмехнулась.

— Тогда ему будет сложнее.

Клара тихо рассмеялась.

— Я уже люблю эту историю.

— Осторожнее.

— Почему?

— Ты в ней участвуешь.

Клара пожала плечами.

— Тем интереснее писать.

Элеонора замерла.

Медленно повернулась.

— Писать?

Клара на секунду задумалась.

А потом спокойно сказала:

— Я же тебе не сказала.

Пауза.

— Я не просто еду с тобой.

— Я догадалась.

— Я собираю материал.

Тишина.

Короткая.

Но плотная.

Элеонора смотрела на неё внимательно.

— На меня?

— На историю.

— Разница есть?

Клара чуть улыбнулась.

— Пока — есть.

Пауза.

— И что ты напишешь?

— Пока — ничего.

— А потом?

Клара посмотрела прямо ей в глаза.

— Потом — правду.

Элеонора выдержала взгляд.

И вдруг усмехнулась.

— Отлично.

— Ты не злишься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты не мешаешь.

Пауза.

— Пока.

Клара рассмеялась.

— Честно.

— Всегда.

Элеонора отвернулась.

Посмотрела на дом.

На двор.

На людей.

На работу.

— Тогда пиши, — сказала она. — Только не мешай.

— Не буду.

— Посмотрим.

И шагнула вперёд.

В дом.

В свою жизнь.

Которая только начиналась.

Дом встретил её так же, как и двор, — без восторга.

Не враждебно.

Но с явным вопросом: и что ты собираешься со всем этим делать, милая?

Элеонора вошла первой.

Сразу пахнуло холодным пеплом, старым деревом, застоявшимся воздухом, травами, мышами и чем-то ещё — той особой пыльной запущенностью, которая появляется в домах, где давно живут не хозяева, а привычки.

Она остановилась в прихожей.

Каменный пол.

Потёртый коврик.

Дубовая вешалка с одним сломанным крючком.

Тяжёлая дверь в гостиную.

Дверь в сторону кухни.

Лестница наверх — крепкая, но скрипучая.

И везде… пыль не пластами, нет. Не разруха. Просто отсутствие руки.

Элеонора медленно повернула голову.

— Ну что, — сказала она тихо, — не ужас. Уже хорошо.

— Ты сейчас это серьёзно? — спросила Клара, входя следом и оглядываясь так, будто в любой момент из-за буфета может выйти либо привидение, либо бывшая хозяйка с поварёшкой.

— Абсолютно.

— А я вот вижу пыль, перекошенный коврик, шторы цвета уныния и ощущение, что здесь лет десять никто не смеялся.

— Значит, начнём с штор и смеха. С ковриком я разберусь сама.

Она толкнула дверь в гостиную.

Вот тут уже стало интереснее.

Комната была большая, с двумя окнами во двор и одним — в сад. Тяжёлый стол у стены. Камин. Два дивана, один из которых явно помнил лучшие времена и худших гостей. Буфет с посудой. На каминной полке — часы под стеклом, остановившиеся на безнадёжно вежливом времени. На подоконнике — высохший горшок, в котором когда-то что-то жило и, судя по виду, пожалело об этом.

Но под всей этой усталостью чувствовалась хорошая основа.

Крепкий пол.

Достойная мебель.

Нормальные окна.

Стены, которые не хотят падать ей на голову.

— Видишь? — спросила она.

Клара прищурилась.

— Что именно?

— Потенциал.

— Я вижу кресло, в котором можно красиво умереть от тоски.

Элеонора не выдержала и фыркнула.

— У тебя очень поддерживающий характер.

— Я журналистка в душе. Моё дело — подмечать катастрофу до того, как остальные назовут это «милым сельским колоритом».

Из кухни донёсся стук.

Через секунду на пороге появилась женщина лет пятидесяти — сухая, костлявая, с жёстко поджатыми губами и руками, красными от горячей воды и работы. На ней был тёмный передник, чепец сидел так ровно, будто она и ночью в нём спала из принципа.

Элеонора сразу поняла: вот она. Та самая, про которую тётушка писала с особой теплотой.

Фиби.

И чай у неё, видимо, действительно был преступлением против воды.

Женщина окинула их взглядом. Дольше всего — Элеонору. Потом Клару. Потом снова Элеонору.

— Мисс Дэвенпорт? — спросила она таким тоном, будто ей заранее не понравился ответ.

— Да.

— Я Фиби. Веду кухню.

— Очень надеюсь, не в пропасть, — спокойно сказала Элеонора.

Фиби моргнула.

Клара кашлянула в кулак.

Женщина явно не поняла, шутка это или оскорбление, и оттого сразу насторожилась ещё сильнее.

— Мы не ждали вас сегодня, — сказала она.

— Я заметила. У вас в доме такой вид, будто он тоже не ждал.

Фиби поджала губы.

— После смерти мисс Беатрис многое было сложно.

— Верю, — кивнула Элеонора. — Поэтому давайте сразу договоримся: я не приехала искать виноватых в пыли на каминной полке. Я приехала сделать так, чтобы здесь снова жили, а не доживали. Вы мне в этом поможете или будете изображать национальную трагедию?

На секунду воцарилась тишина.

Потом Клара отвернулась к окну, потому что смех у неё уже опасно полез в лицо.

Фиби же стояла с таким видом, будто впервые за последние годы кто-то разговаривал с ней без почтительного шёпота и без идиотизма.

— Я… — начала она и вдруг замолчала.

— Отлично, — сказала Элеонора. — Пока вы собираете мысли, покажите кухню. Если дом ещё можно привести в чувство, то с кухни начинать удобнее всего. Там хотя бы есть огонь.

Фиби, кажется, из уважения к логике, а не к хозяйке, кивнула и молча пошла вперёд.

Кухня была большой.

И, как ни странно, самой живой комнатой во всём доме.

Тут пахло хлебом, золой, луком, старым деревом, травами, жиром и молоком. В углу стоял длинный стол. На полках — банки, горшки, миски. Висели связки сушёных трав и чеснока. Печь была горячей. И всё было… рабочим.

Не идеальным. Но честным.

Элеонора остановилась посреди кухни и медленно выдохнула.

— Ну, слава богу. Хоть кто-то в этом доме ещё не сдался.

Фиби прищурилась.

— Я не позволю кухне сдаться.

— Вот и прекрасно. У нас с вами уже есть общая основа для любви.

— Я не претендую, — сухо сказала Фиби.

— И правильно. Любовь — вещь переоценённая. Уважение практичнее.

Клара уже откровенно улыбалась.

— Элеонора, — сказала она медовым голосом, — если ты так же будешь очаровывать всех работников, мы через неделю останемся одни.

— Неправда. Том, например, не сбежал.

— Том просто не успел.

Элеонора повернулась к Фиби.

— Мне нужен чай.

Фиби замерла.

— Сейчас?

— Нет, через три дня, когда мы окончательно умрём от усталости. Конечно, сейчас.

Женщина, оскорблённая на уровне профессии, двинулась к чайнику. И по тому, как резко она ставила кружки, Элеонора сразу поняла: тётушка не врала.

Через пять минут перед ними стоял чай.

Элеонора взяла кружку, вдохнула, отпила и закрыла глаза.

Клара напряглась.

— Ну?

Элеонора проглотила.

Потом открыла глаза и очень серьёзно сказала:

— Фиби.

— Да, мэм?

— Это не чай.

Женщина окаменела.

— Простите?

— Это воспоминание о чае. Бледное, обиженное и явно наказанное без вины. Что вы сделали с водой? Она вам отказала?

Клара задохнулась от смеха и отвернулась к печи.

Фиби побелела, потом покраснела.

— Я варю чай так же, как варила его мисс Беатрис двадцать лет!

— Тогда я начинаю понимать, почему она держала деньги в сарае, а не в доме. Ей просто нужен был личный источник радости.

На этот раз даже Том, вошедший в кухню как раз на последней фразе, хрюкнул и тут же сделал вид, что кашляет.

Фиби обвела их всех взглядом человека, которого предали собственные кастрюли.

— Хотите — варите сами, — отрезала она.

— Обязательно, — кивнула Элеонора. — Но не сейчас. Сейчас мне нужно понять, чем вы меня кормить собираетесь и чем дом топить, а потом уже будем спасать репутацию местного чая.

Она поставила кружку и, не теряя темпа, начала задавать вопросы.

Что с запасами.

Сколько муки.

Есть ли сыр.

Сколько кур.

Кто носит воду.

Кто доит коз.

Кто занимается овцами.

Кто присматривает за садом.

Почему в гостиной умерли шторы.

Кто отвечал за ремонт крыши и почему крыша, судя по виду, в гробу этот ремонт видела.

На пятом вопросе Том уже смотрел на неё почти с восхищением. На восьмом Фиби перестала обижаться и начала отвечать по существу. На десятом Клара села за стол и, подперев подбородок ладонью, наблюдала за всем этим с тем самым видом, который бывает у человека, нашедшего идеальный материал.

— Ты сейчас как инспектор, — сказала она, когда Фиби ушла за ключами от кладовой.

— Нет. Инспектор приходит найти виноватых. Я пришла найти, что ещё можно спасти.

— По твоему лицу не скажешь.

— Это лицо человека, который уже прикидывает стоимость новой крыши.

— Ты возбуждаешься от хозяйственных проблем.

— Тише, а то кто-нибудь не так поймёт.

Клара фыркнула, потом вдруг посмотрела на неё серьёзнее.

— Ты правда счастлива?

Элеонора замерла на секунду.

Вопрос был такой простой, что от него стало неуютно.

Счастлива ли она?

Нет.

Пока нет.

Устала. Зла. В тонусе. В азарте. Напряжена. Живая — да.

— Нет, — честно ответила она. — Но я, кажется, впервые за долгое время чувствую, что живу не в чужой схеме. Это уже много.

Клара медленно кивнула.

— Этого хватит для хорошего начала.

— Надеюсь.

Они поднялись наверх после кухни и осмотра кладовых. Спальни оказались лучше, чем она ожидала. Пыли хватало, но мебели было меньше, пространства — больше. Комната тётушки находилась в восточном крыле и сразу выделялась.

Там было… присутствие.

Не мистическое, не глупое, а человеческое. Как бывает в комнатах сильных старых женщин, которые даже после смерти умудряются осуждать тебя из складок занавески.

Тяжёлое покрывало. Крепкая кровать. Стол с чернильницей. Шкаф. Комод. На подоконнике — два горшка с землёй и сухими стеблями. На стене — карта окрестностей. На стуле — плед.

Элеонора медленно обошла комнату.

— Вот здесь я бы с ней поладила, — сказала она наконец.

Клара заглянула через её плечо.

— Потому что здесь всё на своих местах?

— Потому что здесь видно: человек жил головой, а не пустыми обидами.

На столе лежала коробка. Простая, деревянная. Элеонора открыла.

Внутри — пуговицы, старая брошь, нож для писем, ключи и аккуратно сложенный список.

Миссис Роше — платья готовы.

Уолтер — сапоги отложены.

Миссис Хейл — рабочие костюмы, один тёмный, один серый.

Элеонора подняла список и рассмеялась.

— Она и правда всё продумала.

— Я же говорю, мне начинает казаться, что твоя тётя была куда интереснее большинства живых.

— Не спорю.

Клара прислонилась плечом к косяку.

— А теперь главное: когда мы поедем за гардеробом?

Элеонора посмотрела на неё.

— Мы?

— Конечно, мы. Неужели ты думала, что я упущу момент, когда из беглой жены в мужских штанах ты превратишься в приличную наследницу с возможностью смотреть на мужчин сверху вниз и в хорошо сидящем платье?

— Я и сейчас смотрю на них сверху вниз. Просто в менее эстетичной упаковке.

— Эстетика важна. Особенно когда надо производить впечатление на поверенных, работников и случайных ледяных красавцев.

Элеонора медленно повернулась к ней.

— Вот только не начинай.

— Я ещё даже не начала, — невинно сказала Клара. — Но я видела, как ты на него посмотрела.

— Я посмотрела на проблему.

— Глазами в ворот.

— Во-первых, не в ворот. Во-вторых, ты не забыла, что я замужняя женщина?

Клара скрестила руки на груди и подняла брови.

— Это пока.

— Какая ты ободряющая.

— Я практичная. Мы же подружились, ты забыла?

Элеонора закатила глаза.

— Если ты начнёшь меня сводить с каждым хорошо одетым мужчиной, я тебя утоплю в корыте для стирки.

— Не с каждым. Только с теми, на кого у тебя чуть глаза не вывалились.

— У меня не вывалились глаза.

— Я журналистка. Я замечаю детали.

— Тогда запиши в блокнот: у меня был тяжёлый день, а у него наглая физиономия. Это не романтика, это физиология.

— Конечно-конечно. И ледяные голубые глаза тут совершенно ни при чём.

Элеонора молча вышла из комнаты тётушки, но Клара догнала её на лестнице и тихо, уже без смеха, сказала:

— Ладно. Шутки в сторону. Я не пытаюсь тебя ни к кому толкать. Просто… я вижу, как ты впервые за всё это время не смотришь на мужчину как на угрозу.

Элеонора остановилась.

Снизу пахло золой и овцами. Дом скрипел. Во дворе кто-то звал собаку. И на этом фоне слова Клары почему-то прозвучали слишком честно.

— Возможно, — сказала она после паузы. — Но это ничего не значит.

— Сейчас — нет. Потом — посмотрим.

— Ты ужасно любишь потом.

— А ты ужасно цепляешься за сейчас.

— Потому что сейчас у меня крыша течёт, шторы умирают, а чай совершает преступления.

Клара прыснула.

— Вот. Такая ты мне больше нравишься.

К вечеру ферма уже начала шевелиться.

Том с парнем по имени Джеб проверяли сарай. Фиби, оскорблённая, но деятельная, устроила на кухне ревизию. Клара ходила за Элеонорой с маленькой тетрадью и записывала всё, что могла, не мешая — почти.

Элеонора сначала притворялась, что её это не замечает, потом сдалась.

— Ты и правда будешь писать?

— Да.

— Про меня?

— Про историю.

— И что ты там напишешь? «Женщина с больной ногой, скверным характером и сомнительным вкусом к мужчинам пытается оживить упрямую ферму»?

Клара задумалась.

— Неплохо. Но я бы добавила про чай. Это важная социальная линия.

Элеонора покачала головой и пошла в сад.

Сад оказался запущенным, но не мёртвым. Старые яблони ещё держались. Груши стояли кривовато, зато упрямо. Ветви давно не резали. Трава полезла дико. Но в этом всём чувствовалась жизнь, а не конец.

Она шла между деревьями, проводя пальцами по коре, и думала, что вот здесь, возможно, впервые за долгое время не придётся играть.

Ни удобную жену.

Ни вежливую невестку.

Ни спасительницу с мягким голосом.

Здесь можно быть хозяйкой. Злой, уставшей, смешной, жадной до порядка — какой угодно, лишь бы толк был.

— Ты улыбаешься, — сказала Клара, появляясь рядом.

— Где?

— Лицом.

— Неприлично с моей стороны.

— Очень. Но мне нравится.

Элеонора посмотрела на неё.

— Слушай, а ты правда сказала в редакции, что у тебя статья?

Клара сунула руки в карманы накидки.

— Да.

— И они отпустили тебя просто так?

— Не совсем. Мой редактор сказал, что если я снова вернусь без материала, он посадит меня переписывать объявления о продаже кур.

— Жестоко.

— Я тоже так считаю. Поэтому теперь мне жизненно необходимо, чтобы ты вела себя ярко.

— Прости, но жить напоказ — это привилегия дур.

— А жить интересно — талант.

Элеонора усмехнулась.

— Тогда тебе повезло.

— Мне уже начинает так казаться.

Сад выходил к северной части двора. Отсюда был виден тот самый старый сарай и, чуть поодаль, накренившаяся давильня. Полусгнившая, тихая, с просевшей крышей.

Элеонора остановилась.

Клара проследила за её взглядом.

— Это она?

— Да.

— Сейчас?

Элеонора посмотрела на небо. День клонился к вечеру. Сумерки ещё не легли, но скоро.

Потом — на дом. На работников. На сад. На свои руки.

— Нет, — сказала она. — Сегодня я хочу знать, где сплю, кто меня кормит и сколько у меня живых овец. Клад подождёт до утра.

— Какая ты разумная.

— Не привыкай. Это случайность.

Они вернулись к дому уже в сумерках. В окнах кухни светился огонь. Из трубы шёл дым. Во дворе пахло ужином и мокрой шерстью. Это было так по-настоящему, что у Элеоноры на секунду защемило в груди.

Не от боли.

От чувства дома, которое ещё не успело стать её, но уже перестало быть чужим.

Фиби подала ужин без любви, но с совестью. Том говорил мало, зато по делу. Джеб оказался молчаливым парнем с честным лицом и сильными руками. Клара вставляла реплики вовремя и с удовольствием. За столом было неровно, непривычно, без изящества — но живо.

И именно в середине этого живого, неловкого, рабочего ужина во двор въехала лошадь.

Сначала все услышали копыта.

Потом — короткий окрик.

Том поднял голову.

Фиби замерла с половником.

Клара медленно повернулась к окну и так же медленно улыбнулась.

— Ну вот, — сказала она сладким голосом. — Я же говорила, история пошла.

Элеонора тоже подняла взгляд.

За окном, в густеющих сумерках, у крыльца останавливался всадник.

Высокий.

Прямой в седле.

Тёмный силуэт на фоне сереющего неба.

И даже отсюда, через стекло, она почему-то сразу знала, кто это.

Ледяные глаза.

Проклятая хорошая осанка.

И очень дорогая привычка появляться вовремя.

Элеонора медленно поставила ложку.

— Только не говори ни слова, — сказала она Кларе.

— Я ещё ничего не сказала.

— Но уже думаешь.

— Я журналистка. Это моя работа.

Во дворе хлопнула дверца калитки. Послышались шаги по гравию. Потом — стук в дверь.

Чёткий.

Спокойный.

Наглый.

Элеонора выпрямилась.

Клара смотрела на неё с таким восторгом, словно рождество, скандал и идеальная статья пришли одновременно.

— Ну, хозяйка, — шепнула она. — Кажется, к тебе первая проблема в хорошем пальто.

Элеонора поправила рукав и поднялась.

— Отлично, — сказала она тихо. — Я как раз хотела вечер с перчинкой.