В своих летних письмах 1874 г. из Эмса Федор Михайлович несколько раз возвращается к угнетавшей его мысли о том тяжелом времени, которое предстояло нам пережить в ближайшем будущем. Положение, действительно, было таково, что могло заставить задуматься нас, которым и всегда-то нелегко жилось.
Я уже говорила, что в апреле этого года приезжал к нам Н. А. Некрасов просить Федора Михайловича поместить его будущий роман в «Отечественных Записках» на 1875 г. Федор Михайлович был рад возобновлению дружелюбных отношений с Некрасовым, талант которого он высоко ставил; был доволен также и тем обстоятельством, что Некрасов предложил цену на 100 рублей выше, чем получал Федор Михайлович в «Русском Вестнике», то есть 250 рублей за лист, а это при обычном размере романов Ф. М. (40–50 печ. листов) составляло для нас крупную сумму. Но в этом деле была и тяжелая для Федора Михайловича сторона: «Отечественные Записки» были журналом противоположного лагеря и еще так недавно, во время редактирования Ф. М. журналами «Время» и «Эпоха» вели с ними ожесточенную борьбу. В составе редакции «О. 3.» находилось несколько литературных врагов Ф. М.: (Михайловский, Скабичевский, Елисеев, отчасти Плещеев), и они могли потребовать от Ф. М. изменений в романе в духе их направления. Но Федор Михайлович ни в каком случае не мог поступиться своими убеждениями. «Отечественные же Записки», в свою очередь, могли не захотеть напечатать иных мнений Федора Михайловича, и вот при первом сколько-нибудь серьезном разногласии Ф. М., несомненно, потребовал бы свой роман обратно, какие бы ни произошли от этого для нас последствия. В письме 20 июля/1 августа 1874 г. он говорит (последнее письмо из Эмса от 1874 г.) о том, что готов просить милост[ыню].
Что бы мы стали делать в этом случае — мысль эта чрезвычайно беспокоила нас обоих. Не говоря уже о том, что пришлось бы тотчас же вернуть взятые авансом деньги; но они были уже прожиты, и уплатить немедленно представляло бы для нас чрезвычайную трудность. Но, кроме того, чем бы мы стали жить до того времени, пока Федору Михайловичу удалось бы пристроить свой роман. Ведь «Русский Вестник» был единственный тогда журнал, в котором Ф. М. по своим убеждениям мог работать, но теперь «Р. Вестник» был для Ф. М. почти недоступен. Катков приобрел для журнала «Анну Каренину» Л. Н. Толстого и вряд ли мог или захотел бы сделать в том же году еще новую крупную затрату на приобретение романа Федора Михайловича.
Придумывая разные исходы на случай предвидимой для нас неудачи, я остановилась на мысли сколь возможно уменьшить расходы на содержание нашей семьи. Как скромно мы ни жили, но, кроме уплаты тяготевших над нами долгов и %, мы тратили в год не меньше трех тысяч, т. к. одна наша всегда скромная квартира стоила 700–800 р., а с дровами и всю тысячу. Мне и пришло в голову остаться зимовать в Руссе, тем более что мы с Ф. М. твердо решили и будущею весною вновь переехать в Руссу, ввиду той пользы, которую здешние купанья принесли нашим детям. Таким образом, переезжать в Петербург приходилось всего лишь на 8–9 месяцев, из которых месяца полтора наверно ушли бы на приискание квартиры, устройство, а также на приготовления к переезду на лето. Все это время было бы потеряно для работы, а Ф. М. чрезвычайно дорожил возможностью скорее окончить роман, чтобы приступить к исполнению своей заветной мечты — изданию своего независимого органа «Дневника Писателя».
Не говоря о дешевизне квартир в Старой Руссе, сама жизнь, жизненные припасы были втрое дешевле петербургских, сокращались и другие расходы, неизбежные в столице.
Но кроме материальных расчетов для меня лично была пленительна возможность пожить целую зиму тою же спокойною, мирною и столь милою нам семейною жизнью, какою мы всегда жили летом и о которой всегда с добрым чувством вспоминали зимой. В Петербурге по зимам Ф. М. слишком мало принадлежал семье: ему приходилось бывать в обществе, читать на литературных вечерах и принимать у себя много людей, подчас для него вполне ненужных и неинтересных, но отказывать которым в приеме, по всегдашней своей доброте, он не считал возможным. К нему приходили многие лица, желавшие знать его мнение о своих произведениях, и оставляли подчас толстые рукописи, которые Ф. М. добросовестно прочитывал, чтоб иметь возможность высказать свое искреннее мнение и дать добрый совет. Приходили просить протекции Ф. М. у его высокопоставленных друзей, просили занятий, работы, денег, которых у нас самих было мало. Ф. М. не мог ни в чем отказать людям, хотя эти бесчисленные посещения утомляли его, мешали его занятиям, отнимали его время для лечения его уже и тогда слабевшего здоровья (сколько раз из-за докучного посетителя он опаздывал на сеанс сжатым воздухом в лечебницу д-ра Симонова, что приносило ему такую очевидную пользу). Наконец, отнимали Ф. М. от меня и детей, с которыми ему приходилось меньше видеться, а дети составляли для него счастье. Оставаясь на зиму в Руссе, мы разом избавились от многого, так портившего жизнь Федора Михайловича и мою.
Остановившись на мысли перезимовать в Руссе, я принялась искать квартиру. На нашей даче оставаться зимой было невозможно: кухня приходилась внизу, а так как мне, как хозяйке, приходилось часто бывать там, то ходьба по нетопленной лестнице была вечным источником простуды, как моей, так и нашей прислуги. Но в Руссе большую квартиру найти было нетрудно: дачи, отдающиеся за 300–400 руб. в лето, зимой пустуют, и их отдают рублей за 15 в месяц. Таких квартир мне удалось найти несколько. Но я решила ждать возвращения Ф. М. из Эмса: проездом через Петербург он мог найти подходящую квартиру, и тогда о зимовке в Руссе нечего было бы и думать.
Федор Михайлович вернулся в Руссу около 10 августа[34]; в Петер[бурге] он пробыл два-три дня, но квартиры не нашел, да и не старался искать, так как он очень соскучился по семье и спешил домой.
Несколько дней спустя по приезде зашел у нас разговор о зимней квартире и о том, когда нам из Руссы придется уехать. Тогда я, в виде предложения, сказала: «Ну а чтобы нам остаться на зиму в Руссе». Мое предложение встретило прямой отпор со стороны Ф. М. Повод отказа был неожиданный, но очень для меня лестный. Ф. М. стал говорить, что я соскучусь в Руссе, живя такою уединенною, как летом, жизнью. «Ты и в прошлые зимы нигде не бывала и не пользовалась никакими удовольствиями, в этом году, бог даст, работа пойдет, и денег будет больше, сошьешь себе нарядов и будешь бывать в обществе». Видеть меня нарядно одетой было всегдашним желанием Ф. М., о котором он упоминает и в письмах[35], увы, по безденежью, никогда не осуществлявшимся. «В Руссе же ты совсем у меня захиреешь!» Я стала убеждать Ф. М., что зима предстоит нам рабочая, надо продолжать и закончить «Подросток», а потому ни о каких нарядах и увеселениях мне не придется и думать. Да и не нужны они мне вовсе, а для меня милее и дороже та спокойная, тихая, семейная, не смущаемая разными неожиданностями жизнь, которую мы здесь ведем. Что, напротив, я боюсь, что он соскучится, не видя никого посторонних.
Но этому горю можно помочь, съездив раза два-три в зиму в Петербург и повидав тех, кто для него интересен и дорог. Такие поездки одному ему не могут стоить дорого, а между тем дадут ему возможность освежиться и не отстать от литературных и художественных интересов. Я представила Ф. М. на вид все те удобства, материальные и другие, нашей зимовки в Руссе. В тот же вечер, гуляя, я предложила Ф. М. посмотреть квартиры. Осмотр одной из них решил вопрос окончательно: Федору Михайловичу чрезвычайно понравилась квартира в доме генерала адмирала Леонтьева на Ильинской оживленной улице. Эго был большой двухэтажный дом[36], отдававшийся внаем (верх и низ) за 800 р. в лето. Нижний этаж состоял из 6 господских комнат. Главное, что нравилось Ф. М., — это что его комнаты (спальня и кабинет) отделялись от нашей половины большой комнатой в 4 окна, «залой», как мы называли. Благодаря этому беготня и шум детей не достигали Ф. М. и не мешали ему работать и спать; да и дети не были стеснены (о чем всегда особенно заботился Ф. М.) и могли кричать и стучать сколько душе угодно. Мы тут же сговорились с управляющей домом, сестрой хозяина, и наняли квартиру по 15 мая будущего года за плату по 15 руб. в месяц.
Чтобы не терять времени для работы, мы решили тотчас же переехать и устроиться на зимнее житье. Эта зима 1874–1875 гг. составляет одно из прекраснейших воспоминаний моей жизни: дети были вполне здоровы, и ни разу но всю зиму не пришлось пригласить к ним врача, чего не случалось в Петербурге. Ф. М. тоже чувствовал себя хорошо: последствия эмского лечения были самые благоприятные: кашель уменьшился, дыхание стало значительно глубже; он даже пополнел, о чем упоминает и письме.
Благодаря спокойной размеренной жизни (а главное, благодаря отсутствию всяких неприятных неожиданностей, столь частых в Петербурге) нервы его окрепли, и припадки эпилепсии стали значительно реже и были менее сильны. А как следствие этого Ф. М. редко сердился и раздражался, а был почти всегда добродушен, разговорчив и весел. Недуг, сведший Ф. М. через 6 лет в могилу, еще не развился, Ф. М. не задыхался, как впоследствии, потому позволял себе бегать и играть с детьми. Я, мои дети и старорусские друзья отлично помнят, как, бывало, вечером, играя с детьми, Ф. М. под звуки органчика[37] танцовал с детьми и со мною кадриль, вальс и мазурку. Ф М. особенно любил мазурку и, надо отдать ему справедливость, танцовал ее на диво, как настоящий поляк, он был чрезвычайно доволен, когда я, раз или два, высказала ему такое мое мнение.
Наша жизнь в Старой Руссе была вся распределена по часам, и это строго соблюдалось. Работая всегда по ночам, Ф. М. вставал не раньше 10–11 часов утра. Выходя пить кофе, он звал детей, и те с радостью бежали к нему и рассказывали все происшествия, случившиеся в это утро, и про все виденное ими на прогулке. Ф. М. поддерживал оживленный с ними разговор.
После 12 часов Ф. М. звал меня к себе в кабинет, чтобы продиктовать мне то, что он успел написать в течение ночи. Работа с Ф. М. была для меня всегда наслаждением, как я уже писала. Он с ранней юности (с 15 лет) был моим любимым писателем, и я про себя очень гордилась, что мне выпало на долю счастье быть ему полезной, работать вместе с ним, и что я первая из всех читателей слышу его произведения из уст его самого[38].
Обыкновенно Ф. М. диктовал главу романа по рукописи. Но если он был [не] доволен работою или сомневался в том, удалась ли она ему, то он обыкновенно не диктовал главу, а сначала прочитывал мне ее всю. Получалось более сильное впечатление, чем при обыкновенной диктовке.
У нас с самого начала нашей совместной жизни вошло в обычай, что я никогда не высказывала нарочно никаких похвал или критики прочитанной им главе романа. Даже видя, что он сокрушается по поводу неудачно написанной главы, я не утешала его уверениями, что она удалась и будет иметь успех. Я всегда говорила искренно: если мне нравилось — говорила, что хорошо, не нравилось — молчала. Федор Михайлович очень ценил во мне эту искренность, верил и судил по моему непосредственному впечатлению, которое производил на меня роман, о том впечатлении, которое он произведет на читателя (среднего, толпы, конечно), и как-то всегда случалось, что впечатление такого читателя впоследствии оказывалось одинаковым и что восхищало или угнетало меня — восхищало и угнетало читателей.
Из нашей старорусской жизни припоминаю, что раз как-то зимой Ф. М. прочитал только что написанную главу романа, о том, как девушка повесилась («Подросток», часть 1-я, глава девятая). Кончив чтение, он взглянул на меня и вскрикнул: «Аня, что с тобой, голубчик, ты вся бледная, тебе дурно?» «Это ты меня напугал!» — ответила я. «Боже мой, неужели это производит такое тяжелое впечатление? Как я жалею, как я жалею»[39].
Окончив диктовку и позавтракав со мною, Федор Михайлович читал или писал письма и во всякую погоду в половине четвертого выходил на прогулку по тихим пустынным улицам Руссы. Почти всегда заходил он в лавку Плотниковых[40] и покупал только что привезенные из Петербурга закуски, гостинцы, хотя все в небольшом количестве. В лавке его знали и, не смущаясь, что он покупает полуфунтиками, спешили показать ему, если появилась какая новинка.
В пять часов садились обедать вместе с детьми, и тут Ф. М. всегда был в прекрасном настроении. Первым делом подносилась рюмка водки старухе Прохоровне, нянюшке нашего сына[41]. — Нянюшка — водочки! — приглашал Ф. М. Она выпивала и закусывала хлебом с солью. Обед проходил весело, дети болтали без умолку, а мы никогда не разговаривали за обедом о чем-нибудь серьезном, выше понимания детей. После обеда и кофе Ф. М. оставался еще с полчаса или более с детьми, рассказывая им сказки или читая басни Крылова.
В семь мы с Ф. М. отправлялись вдвоем на вечернюю прогулку и неизменно заходили на обратном пути в Старорусский почтамт, где к тому времени успели разобрать петербургскую почту. Корреспонденция у Ф. М. всегда была значительна, и потому мы иногда с интересом спешили домой, чтобы приняться за чтение газет и писем. В девять часов детей наших укладывали, и Ф. М. непременно приходил к ним благословить на сон грядущий и прочитать с ними «Отче наш», «Богородицу» и свою любимую молитву «Все упование мое на тя возлагаю, мати божия, сохрани мя под кровом твоим!».
К десяти часам во всем доме наступала тишина, так как все домашние, по провинциальному обычаю, рано ложились спать. Федор Михайлович уходил в свой кабинет читать газеты; я же, утомленная дневной сутолокой и детскою беготнею, рада была посидеть в тишине и обыкновенно усаживалась в своей комнате и принималась раскладывать пасьянсы, которых знала до дюжины. С сердечным умилением вспоминаю я, как Ф. М. каждый вечер по нескольку раз заходил ко мне, чтобы сообщить вычитанное из газет или просто поболтать со мною (поделиться новостями), и всегда начинал помогать мне закончить пасьянс. Он уверял, что у меня потому не сходятся пасьянсы, что я пропускаю хорошие шансы, и, к моему удивлению, всегда находил нужные, но не замеченные мною карты. Пасьянсы были мудреные, и мне редко удавалось торжествовать без помощи Федора Михайловича[42]. Когда било 11 часов, Ф. М. появлялся в дверях моей комнаты, и это означало, что и мне пора идти спать. Я только просила его позволить разложить еще разочек, Ф. М. соглашался, и мы вместе раскладывали пасьянс. Я уходила к себе, все в доме спали, и только Федор Михайлович сидел за работой до трех-четырех часов ночи.
Первая половина нашей зимовки в Старой Руссе (с сентября по март) прошла вполне благополучно, и я не запомню другого времени, когда бы мы с Федором Михайловичем пользовались таким безмятежным покоем. Правда, жизнь была однообразна: один день так походил на другой, что все они слилися в моих воспоминаниях, и я не могу припомнить каких-либо особых происшествий за это время. Помню, впрочем, один трагикомический эпизод в самом начале, нарушивший на несколько дней наше спокойствие. Дело вот в чем: я прослышала, что торговцы в рядах получили с Нижегородской ярмарки партию нагольных полушубков для взрослых детей, и как-то сказала об этом Ф. М. Он очень заинтересовался, вспомнил, что сам когда-то ходил в нагольном тулупчике, и захотел такой же купить для нашего Феди. Отправились в лавки, и нам показали с десяток полушубков, один другого лучше. Мы выбрали несколько и просили прислать домой для примерки. Один из них — светло-желтый с очень нарядной вышивкой на груди и полах — чрезвычайно понравился Ф. М. и пришелся как раз по фигуре нашего сына. В высокой шапке, одетый в тулупчик, подпоясанный красным кушаком, наш толстый румяный мальчик выглядел совершенным красавчиком. Сделали и Лиле нарядное пальтецо, и Ф. М. каждый день осматривал детей перед их прогулкой и любовался ими. Но нашему любованию скоро пришел конец. В злосчастный день я заметила на передней поле светлого тулупчика громадные сальные пятна, причем сало на коже лежало кусочками. Мы все пришли в недоумение, так как мальчик на улице не мог запачкаться салом. Но истина скоро открылась: у нашей старухи-кухарки каждый день с утра сидел в кухне ее полуслепой муж. Позавтракав, он загрязнил жиром свои руки и, не найдя под рукой полотенца, вытер жирные пальцы о тулупчик, развешанный в кухне для просушки. Пытались мы разными средствами вывести из кожи сало, но после каждой новой пробы пятна становились заметнее, и красивый тулупчик был совершенно испорчен. Я была страшно раздосадована за порчу вещи, заменить которую не [было возможности] хватало средств, досадовала и на кухарку, не сумевшую присмотреть на кухне, и сгоряча чуть не прогнала ее совсем вместе с ее слепым мужем, но Ф. М. вступился и меня образумил. Но, конечно, это маленькое неудовольствие скоро забылось в обычной суете. Написано далее карандашом: Весною 1875 г. обнаружилось одно обстоятельство, которое мы не подозревали, именно что Ф. М. продолжает находиться под надзором полиции. Узнала я вот каким образом. (На этом рукопись обрывается. В других тетрадях нет продолжения этих воспоминаний.)
‹‹144››. Мельников-Печерский, Павел Иванович (1819–1883), писатель, автор рассказов «В лесах», которые он в 1874–1875 гг. продолжал печатанием в «Русском Вестнике». — О взаимоотношениях его с Достоевским известно немного; опубликовано пока только одно письмо Мельникова к Ф. М., где Мельников приглашал Ф. М. в число почетных распорядителей наряду с Гончаровым, Костомаровым, Майковым и др. для участия в двухсотлетнем юбилее Ломоносова в 1865 г. — Письмо напечатано в издании Центрархива: «Из архива Достоевского. — Письма русских писателей». Под ред. Н К. Пиксанова М 1923 г. (стр. 38–40). Ответных писем Ф. М. ему в печати нет.
‹‹145››. Шевяков — муж младшей сестры Ф. М., Александры Михайловны.
‹‹146››. За границу Ф. М. ездил и в следующие годы (в 1875, 76, 78 и 79), именно в Эмс для лечения водами.
‹‹147››. Рязанское имение осталось после тетки А. Ф. Куманиной (см. примеч. 100). Состояло из 6000 десятин, в ста верстах от Рязани, близ посада Спас-Клепики. Имение осталось четырем братьям Достоевским по 500 десятин каждому; Ф. М. решил тогда взять землю натурой и уплатить требуемые расходы. Мысль о приобретении недвижимости сильно увлекала Ф. М. и в следующие годы. Под влиянием этого намерения Ф. М. Анна Григорьевна летом 1879 г. ездила вместе с главными наследниками осматривать имение на месте и выбрала для себя 200 десятин строевого леса в так наз. Пехотке и 100 десятин полевой в Спас-Клепиках. В то время как в Москве летом 1879 г. все съехавшиеся для переговоров наследники обсуждали вопрос о разделе, Ф. М. писал 16 августа Анне Григорьевне, участвовавшей в московских переговорах: «Я здесь, в Петербурге, все мечтаю об устройстве будущего и о том, как бы купить имение. Поверишь ли, чуть не помешался на этом. За деток и судьбу трепещу».
‹‹148››. Предложение Надеина, очевидно, не было одобрено и принято Анной Григорьевной, и в списке изданий полных собр. соч. Ф. М., составленном самой Анной Григорьевной, издания Надеиным не значится, так как его не было. (См. Библиографический указатель соч. и произвед. искусства, относящихся к жизни и деятельности Ф. М. Достоевского, собранных в «Музее памяти Ф. М. Достоевского» в М. Ист. Музее, 1846–1903 гг. Составила А. Достоевская, СПБ. 1906 г.). — Надеин, Митрофан Петрович (1839–1916 г. г.), народник. С идейными целями основал «Книжный магазин для иногородних» в Петербурге, близок был с Кравчинским, Шишко, Чайковским и др. видными народниками 70-х годов. Некролог его в «Речи» 1916 г. за 27 марта, в «Биржевых Ведомостях» 1916 г. № 15 468.
‹‹149››. Статьи Ор. Фед. Миллера под названием «Русская литература после Гоголя (за исключением драматической)» помещены в газете «Неделя», изд. под редакцией П. А. Гайдебурова в № 20 от 19 мая и № 22 за 2 июня. — Позднее эти (десять) публичные лекции вышли отдельным изданием под тем же названием (СПБ. 1874 г.).
‹‹150››. Бунтинг — зубной врач; речь идет о перемене пружины в челюсти искусственных зубов, которую носил Ф. М.
‹‹151››. Тургенев в то время собирал материалы к задуманному им роману «Новь»; какие беседы он вел со Страховым и вел ли их на самом деле, — неизвестно. В переписке Т. с А. П. Философовой есть следы собирания Т. материалов для «Нови» о «новых людях». Так, в письме 6 (18) августа 1874 г. И. С. писал А. П. Философовой: «Цель ваша — при передаче… документов — была, сколько я могу судить, познакомить меня с образом мыслей — вообще с личностями „новых людей“, которых я не мог изучать, живя за границей. Экземпляры, с которыми я должен был познакомиться, представлялись вам в весьма выгодном, почти идеальном свете — иначе вы бы не дали мне того портфеля… но представьте: все, что я в нем нашел, за исключением дневника, поразившего меня своею честною правдивостью и неподдельным энтузиазмом, — все может служить материалом… только с сатирической, юмористической точки зрения! Эта точка зрения особенно применяется „молодому юноше“, к русскому „Лео“, г-ну ***. Это опьянение самообожания рядом с изумительной бездарностью (я много читал плохих стихов на своем веку, но вирши г-на *** все превосходят!). Этот догматический тон при таком невежестве! Все это просится в карикатуру. И заметьте — меня нисколько не смущает резкость мнений; меня изумляет эта пустота, воображающая, что она „на 20-м году жизни уже разрешила все вопросы науки и жизни“ (textuel). (Прошу вашего извинения, любезнейшая ****, в том, что так жестоко выражаюсь о молодом человеке, в котором вы принимаете такое живое участие; но я не могу говорить иначе. Мне кажется, что и тут ваше добрейшее сердце вас обмануло: из молодых людей, подобных ***, никогда ничего не выходит. Откиньте все его разглагольствования о собственной особе под предлогом идеи и вы удивитесь, какой там останется нуль…»
«Нет, любезнейшая ****, это еще не новые люди; я знаю таких между молодыми, которым гораздо более приличествует подобное наименование. Зато в дневнике высказывается прекрасная, свободная душа, которой я от всего сердца желаю счастья, т. е. исполнения ее заветных надежд и намерений, клонящихся к добру и благу меньшей братьи» («Русск. Старина», 1883, кн. 10–12, 322–323.)
Из реакционеров современников в «Нови» Тургенев, как мы теперь знаем, вывел кн. П. А. Вяземского в образе кн. Коврижкина. Признания Т. по этому поводу сделаны в недавно опубликованных нами письмах к П. В. Анненкову 23 ноября 1876 г. (См. И. С. Тургенев «Документы по истории литературы и общественности», вып. 2-й. М 1923 г.)
По совету Анненкова Тургенев удалил из романа «памфлетические» места, о чем и писал 30 ноября 1876 г. ему: «С общими вашими замечаниями насчет памфлетических шпилек я согласен — и непременно во время корректуры (мне будут присылаться листы) их выковырю. — Иных будет очень жаль, скажу прямо: прозвище князя Коврижкина „лакеем-энтузиастом“ я, кажется, оставлю».
Достоевского же, судя по не опубликованной пока в целом переписке И. С. с Анненковым за те годы, он не изобразил в романе, и сообщение Ф. М., бывшего в то время уже большим идейным противником Тургенева, надо отнести на счет его излишней подозрительности.
‹‹152››. Долг в 50 р., взятых у И. С. Тургенева в 1863 году, Ф. М. собрался уплатить в 1875 году. Об этом он рассказывает выше в письме 6 июня 1875 г. Эпизод этот нашел себе отражение в воспоминаниях Анны Григорьевны; относящееся сюда место из воспоминаний ее и письмо Ф. М. к Тургеневу о деньгах и расписка Тургенева о получении долга напечатаны в издании Центрархива: «Из архива Достоевского. Письма русских писателей». Москва, Госиздат, 1923, стр. 110–112 и 123–129. Весь эпизод с возвращением Тургеневу денег живо рассказан самой Анной Григорьевной в ее записках, находящихся в Центрархиве: «В марте 1876 года, — сообщает Ан. Гр., — произошло одно недоразумение, очень взволновавшее Федор. Мих., тем более что за 2–3 дня перед тем у мужа был приступ эпилепсии. К Федору Михайловичу пришел один молодой человек, Алекс. Феод. Отто (впоследствии поселился в Париже под псевдонимом Онегина и составивший ценную коллекцию Пушкинских книг и вещей). Г. Отто сказал, что его друг И. С. Тургенев поручил ему побывать у Фед. Мих. и получить остальную часть должных ему, Тургеневу, денег. Ф. М. удивился и спросил — разве Тургенев не получил от Анненкова тех 50 руб., которые он уплатил Анненкову где-то в поезде, и объявил, что Тургенев выслал ему в Висбаден 50 талеров и эти 50 талеров он отдал в июле прошлого года П. В. Анненкову для передачи Тургеневу. Отто подтвердил получение этих денег, но сказал, что Тургенев помнит, выслал в Висбаден не пятьдесят, а сто талеров, и потому считает за Ф. М. еще 50. Причем показал письмо Ив. Серг. Ф. М. очень взволновался, предполагая свою ошибку, и тотчас вызвал меня.
— Скажи, Аня, сколько я был должен Тургеневу, — сказал муж, представив мне гостя.
— 50 рублей.
— Верно ли, хорошо ли ты помнишь, — взволновался муж.
— Отлично помню, ведь Тургенев в своем письме сам обозначил, сколько посылает.
— Покажи письмо, где оно у тебя.
Конечно, письма не было у меня под руками, но я обещала отыскать его и просила молодого человека заглянуть к нам через дня два. Ф. М. очень был расстроен возможною с моей стороны ошибкой и так беспокоился, что я решила просидеть хоть всю ночь, но найти письмо. На беду корреспонденция (архив прежних бумаг) Ф. М. находилась тогда в порядочном хаосе, и пришлось просмотреть по меньшей мере 400–500 писем, пока я наконец не напала на тургеневское. Прочитав письмо и убедившись, что ошибки с нашей стороны не произошло, Ф. М. успокоился. Когда через два дня пришел г. Отто, мы показали ему письмо Тургенева, он был очень сконфужен и просил дать ему это письмо, чтоб он имел возможность послать его Тургеневу, причем обещал письмо нам возвратить. Недели через три г. Отто вновь явился к нам и принес письмо, но не то, которое мы ему дали, а письмо самого Федора Мих. из Висбадена, в котором он просил Тургенева выслать ему 50-ю талерами. Таким образом, недоразумение объяснилось к нашему полному удовольствию, пострадал только А. Ф. Отто, который написал много лет спустя»… (На этом обрывается запись Анны Григорьевны.)
‹‹153››. «Гражданин» не прекратился, но продолжал выходить до 1878 г., когда ресурсы издателя истощились вовсе. — Через десять лет Мещерский, получив субсидию от Александра III, вновь начал издание газеты под тем же названием и с направлением еще более реакционным.
‹‹154››. Софья Сергеевна Кашпирева — жена Василия Владимировича (см. о нем подр. выше, в примеч. 111). В восьмидесятых годах С. С. предприняла издание для детского возраста под названием «Семейные вечера», и Ф. М. принимал участие в привлечении к изданию тогдашних писателей; напр., Я. П. Полонского он просил поместить у Кашпиревой поэмку «Дети в лесу» — см. письмо Я. П. Полонскому от 27 декабря 1880 г. в назв. книге «Письма р. Писателей», стр. 82. Полонский, очевидно, пошел навстречу Ф. М. и дал в первый номер «Семейных вечеров» Кашпиревой «драматическую фантазию для детского театра» — «Лесные чары».
‹‹155››. Анна Гавриловна — жена Александра Карловича Гриббе.
‹‹156››. Ф. М. в то время собирался писать роман «Подросток». Все сообщения Ф. М. о работе над планом в дальнейших письмах из Эмса за лето 1874 г. относятся к этому роману. Сообщения Ф. М. особенно ценны для изучения истории создания этого романа. Краткая обмолвка в этом и в других письмах, напр., замечание: «Кое-что составил в плане, но и сам не знаю, доволен или нет» (см. письмо 17/29 июля), — говорит об определенном этапе выработки плана, канвы романа. Привлечение к этим показаниям Ф. М. самих материалов дает возможность исследователю говорить о постепенном росте и созревании замысла романа в творческом сознании Достоевского и прежде всего говорит том первоначальном ядре, какое к этому времени выкристаллизовалось в уме писателя. План романа, дававшийся так долго и не без борьбы автору, Достоевский составил в Эмсе, — но писать, очевидно, начал уже по возвращении в Россию, в Старую Руссу. Сохранившиеся в тетрадях материалы к роману не расходятся с сообщениями Ф. М. в письмах: в тетрадях находим лишь наброски мыслей, характеров, смену композиционных планов, задуманных и наспех зачерченных, но не встречаем цельно созданных образов или отрывков текста будущего романа в виде глав.
‹‹157››. Причиной задержки писем, что Ф. М. крайне волновало и доводило до эпилепсии, являлась не неаккуратность Анны Григорьевны, как думал Ф. М. и в чем обвинял ее не раз в письмах (напр., в письме 60, 66 и 67), а то обстоятельство, что Ф. М. и в эти годы до 1880 г. состоял под надзором полиции. Старорусскому исправнику поручался надзор за Ф. М. По сообщению Анны Григорьевны в воспоминаниях, Ф. М. именовали в жандармских и полицейских донесениях и отношениях «отставным подпоручиком», письма же его перлюстровались.
‹‹158››. Случевский, Константин Константинович (1837–1904), поэт, с Ф. М. в близких отношениях не был, и переписки между ними не сохранилось. В Петербурге они встречались в доме Е. А. Штакеншнейдер, который в семидесятых годах посещали видные представители тогдашнего литературного и художественного мира. (См. «Из дневников Штакеншнейдер» «Голос Минувшего», 1915, 7–8 и др.) Анна Григорьевна в своих воспоминаниях уделяет этому моменту такие строки: «В 1873 г. Ф. М., — рассказывает она, — возобновил старинное знакомство с семейством Штакеншнейдер, центром которого была Елена Андреевна, дочь знаменитого архитектора. Она была литературно образованна и соединяла у себя по воскресеньям общество литераторов и художников. Она была всегда чрезвычайно добра и с Ф. М. и со мной. Мы близко с нею сошлись. На ее воскресеньях я встретила Я. П. Полонского, Майкова, Страхова, Аверкиева, Случевского и многих других» (цитируем по рукописи).
‹‹159››. Планы романа «Подросток» сохранились в трех рукописях в личном архиве Ф. М. Достоевского, поступившем в 1921 г. в Центрархив; в настоящее время текст этих материалов подготовляется к печати. Кроме того, еще одна рукопись романа «Подросток» имеется в Историческом музее в Москве, куда она была пожертвована самой Анной Григорьевной в 1900–1904 гг. (См. Библиографический указатель Музея, сост. А. Г. Достоевской, стр. 1.)
‹‹160››. Это письмо написано Д. на третьей и четвертой странице почтового листка, первую и вторую и начало третьей страницы которого Ф. М. занял предыдущим письмом. Окончанием этого письма занят еще отдельный листик.
‹‹161››. Катков действительно давал Ф. М. деньги в моменты тяжелой материальной нужды. Еще в 1859 г., когда Д. был в Сибири и по выходе из тюрьмы нуждался в средствах, Катков, по первому обращению к нему Д., выслал ему крупную сумму денег в счет будущего романа. И позднее к помощи Каткова Ф. М. прибегал, чего и не скрывал от своих друзей. В отношении же Некрасова, как своего в то время идейного противника, Ф. М., естественно, должен был действовать сдержаннее и не обязывать себя денежным долгом перед редакцией «Отечествен. Записок», от которой он ждал возможных возражений по поводу своего романа, и с чем он, как замечает Анна Григорьевна в своих примечаниях (см. выше), не намерен был соглашаться и заранее готов был пойти на разрыв. Некрасов не ярославец по рождению, так как родился в местечке Юзвине, Винницкого у., Подольской губ., но с трехлетнего возраста детские годы прожил в селе Грешневе, верстах в 20 от Ярославля. Ф. М. намекает здесь на деловитость, практическую сметку Некрасова — черту, присущую вообще ярославцам — дельцам и практикам, и особенно ясно выраженную в характере Некрасова по сравнению с его современниками литераторами.
‹‹161а››. См. далее примечание 171.
‹‹162››. Полонский, Яков Петрович был долголетним другом Д. со времени их знакомства в 60-х годах. Полонский участвовал как сотрудник в журнале Достоевских «Время». Сохранившаяся переписка Полонского с М. М. и Ф. М. за те же годы говорит о дружеских отношениях этих современников. По возвращении из-за границы Ф. М. возобновил дружбу с Полонским, встречаясь по воскресеньям в гостеприимном и дружественном для обоих доме Штакеншнейдер на Миллионной. Переписка Полонского с Ф. М. опубликована нами в изд. Центрархива «Из архива Достоевского. Письма русских писателей», стр. 62–84. Здесь же нами рассказана и история личных отношений этих писателей.
‹‹163››. Кублицкий, Михаил Евстафьевич (1821–1875), литератор, товарищ по гимназии Я. П. Полонского. Он часто бывал за границей с целью изучения истории западного театра; с такой специальной целью он ездил, напр., в 1857 г. Ироническую характеристику его дала гр. Евд. Ростопчина в своей сатире «Дом сумасшедших в Москве» (см. подр. «Русск. Старина», 1885, март).
‹‹164››. Рассказ о мужике и Феде, очевидно, Ф. М. прочел в письме Анны Григорьевны. А. Гр. сообщила Ф. М., так как он в то время интересовался творчеством своих детей и на одной тетради, служившей для записи материалов к роману «Подросток» и ныне находящейся в Центрархиве, на 100-й странице Ф. М. сам сделал в сентябре 1874 года запись сказки Феди. Вот текст записи: «Сказка, рассказанная мне Федей 4 сентября 74 г. в Старой Руссе, поутру за чаем.
„Был дом, до потолка, как береза[43]. С жильцами. И вдруг попадаются волк и арап. Они вошли в дом и всех съели“. И Феде три года и полтора месяца».
«NB. Сказку эту он сам сочинил, на основании слышанных им сказок, разумеется. Но все же сочинил. Тут замечательны слова: жильцы и попадаются. Он, стало быть, уже знает вполне, что такое жильцы. Но еще любопытнее, что он знает слово попадаются и так вполне усвоил себе значение его». Анна Григорьевна вела особые записи разговоров своих детей, приключений и т. п., о чем и сообщила в своей тетради № 5 с надписью на обложке: «En cas de ma mort ou d'une maladie grave» на 62 стр.: «К сведению моего сына и моей дочери скажу, что если их интересуют обстоятельства их детства, их детские разговоры и приключения, то все это они могут прочитать в записной книге (расходной) на 1902–1903 г. (с 28 октября 1902 г. по 15 октября 1903 г.)». Но этой книги в архиве нет налицо.
‹‹165››. «Она» — жена Ивана Григорьевича — Ольга Кирилловна, с которой Достоевские не были в особенно дружеских отношениях, как видно из писем Ф. М., хотя и не ссорились.
‹‹166››. День рождения Феди — 16 июня (1871 г.). Ф. М. пробыл в Эмсе дольше; еще 20 июля (1 авг.) Ф. М. не мог двинуться из Эмса и писал в этот день письмо Анне Григорьевне, где, однако, дня своего выезда определенно не указывает.
‹‹167››. Штакеншнейдер, Адриан Андреевич, брат Елены Андреевны Штакеншнейдер, близкого друга Ф. М. и Анны Григорьевны. Родился в 1843 г., окончил Петербургский университет; начал службу с 1864 г.; в 1874–1877 гг. А. А. был прокурором Изюмского окружного суда; затем членом Киевской судебн. палаты в 1884 г., в 1890 — Харьковской судебной палаты, и в 1916 г. — жил и работал в Харькове.
‹‹168››. Жена А. А. Штакеншнейдера, урожденная Малиновская.
‹‹169››. Ф. М. окончательно не вылечился в этот сезон, хотя результаты лечения были превосходны, по его определению в следующем письме: Ф. М. был в Эмсе и в следующие годы, откуда и слал письма Анне Григорьевне в каждую поездку.
‹‹170››. О снах — предвестниках недоброго в жизни Ф. М. — рассказывает с непосредственной живостью Анна Григорьевна еще в своих воспоминаниях. В главе «Признание» она передает разговор с Ф. М. о вещем значении его снов: «Сегодня ночью я (слова Ф. М.) видел чудесный сон. — Только-то, и я рассмеялась. Не смейтесь, пожалуйста. Я придаю снам большое значение. Мои сны бывают вещими. Когда я вижу во сне покойного брата Мишу, особенно когда мне снится отец, я знаю, что грозит беда». (См. «Из воспоминаний Достоевской». — Культура. Сб. литературы и науки. 1. Одесса, 1923. стр. 23. 1, а также в журнале Росс. Акад. Худож. Наук «Искусство», т. I, 1923, стр. 34, 31.)
‹‹171››. В одной из тетрадей (№ 3), именно в той, в которой Ф. М. в Эмсе в это время записал план романа «Подросток», на обложечном листе он сделал запись припадков с описанием своего состояния. Здесь читаем:
«Припадки. После перерыва в 5½ месяцев в 1873 (в год редакторства):
20 апреля
4 июня
1 августа
3-го ноября
19-го ноября
27 декабря
В 1874 г. 28 января.
16 апреля (из сильных; головная боль и избиты ноги).
(NB. Суббота. 20 апреля, едва стало проясняться в голове и в душе; очень было мрачно, видимо был поврежден, 3-и сутки 19-е число было всего тяжелее. Теперь 20 апреля в 10 часов по полудни, хоть и тяжело, но как будто начало отходить)
13 мая (из довольно сильных)
27 июня — 9 июля (довольно сильный. Суббота 29 июня очень тяжело в голове. и в душе и пока еще очень ноги избиты).
15/27 июля (довольно слабый. Полнолуние. Погода сильно переменная дней 5, солнце, ветер, дождь, затишье, — все перебывает в день).
8 октября (ночью сильный. В 5 часов утра. Дни сухие и ясные).
18 октября припадок в пять часов утра, довольно сильный, но слабее предыдущих. Дни ясные.
28 декабря, утром, в 8 часу, в постеле, припадок из самых сильных. Более всего пострадала голова, кровь выдавилась на лбу чрезвычайно и в темя отзывается болью. Смутно, грустно; угрызения и фантастично. Очень раздражался. — День ясный. Мороз до 15°.
NB. Час после припадка жажда. Выпил 3 стакана воды залпом!!
Итого в 1874 г. с 28 января в год 8 припадков».
Затем записаны припадки за начало 1875 г.:
«Один — 4 января
и другой 11 января.
8 апреля. Припад[ок] в ½ первого по полуночи. Предчувствовал сильно с вечера да и вчера. Только что сделал папиросы и хотел сесть чтоб хоть две страницы написать романа, как помню полетел ходя среди комнаты. Пролежал 40 минут. Очнулся сидя за папиросами но не делал их. Не помню как очутилось у меня в руках перо, а пером я разодрал портсигар. Мог заколоться. Всю неделю сырость: ныньче [ночью] лишь полнолуние и кажется морозец. 8 апреля полнолуние. Голова же болит не так, чтобы очень теперь, почти час после припадка. Пишу это и сбиваюсь еще в словах. Страх смерти начинает еще проходить, но есть еще чрезвычайный, так не смею лечь. Бока болят и ноги. Пошел будить уже 40 минут спустя Аню и удивился услышав от Лукерьи что барыня уехала. Подробно расспрашивал Лукерью когда и зачем она уехала. За полчаса до припадка принял opii benzoedi: 40 капель в воде, во время полного беспамятства, т. е. уже встав с полу, сидел и набивал папиросы, и по счету набил их 4, но не акуратно, а в последние две папиросы почувствовал сильную головную боль, но долго не мог понять что со мною пока не пошел к Лукерье. Легкий геморой, туго, начало гемороидальных шишек».
Записи припадков с датами и описаниями состояний встречаются и в других тетрадях.
‹‹171а››. Судя по записям в тетради, сохранившейся в архиве Д., план в то время и вся работа над романом шла туго: с мая до августа заполнено только 47 страниц; за август и сентябрь 140 (подр. см. в обзоре «Архив Ф. М. Достоевского» — «Архивное Дело», вып. 2, Л 1925, стр. 81). Записи и заметки этой тетради относятся к той стадии творческого процесса, когда для художника не определилась даже тема романа. Майские записки относятся еще не к «Подростку», а к «роману 75 г.». Чем будет этот роман 75 года, — этого еще не знает и сам Достоевский.
‹‹172››. В тетради, содержащей заметки к роману «Подросток», которые вел Ф. М. в Эмсе летом 1874 г., имеется на стр. 193–196 поденная запись о состоянии его здоровья, о погоде и т. д. под названием «Дневник лечения в Эмсе». Приводим полностью этот текст:
Четверг 25 июня. В 7 часов утра, в сильный дождь в первый раз пошел на источник Кессельбрунен; два стакана. Хоть и прояснилось, было довольно ветрено к вечеру и свежо. Кажется успел простудиться, на ночь кашлял и в груди хрипело. Ночью кошмарные сны (Голицын, брат, Аня). Вот уже дня четыре довольно сильный геморой (кровотечение). Желудок порядочно.
Пятница 26. День дождливый и переменный. Больше кашлял сухо. К вечеру даже заболела грудь (грудная верхняя доска). Засыпаю с вздрагиваниями. Спал без дурных снов. Желудок туг, но язык чище чем когда нибудь. (NВ. Оба дня, несмотря на ненастье, много хожу). Хрипота при вдыхании сильная.
27, 28 и 29. Все дни дождливые, иногда только проглядывало солнце. От сырости, вероятно, мне хуже, кашель усиливается, преимущественно к ночи и бывает даже сухой. Желудок переменный, более склонность к запору. Ходил 29-го к доктору и объяснил ему состояние желудка. Назначил пить вместо Кессельбрунена Кренхен, по три стакана (NB. Пьющих Кренхен, как я заметил гораздо меньше чем больных, пьющих Кессельбрунен).
30. В первый раз ходил пить Кренхен; несмотря на барометр, со вчерашнего дня подвинувшийся к ясной погоде — облачно и даже небольшой дождь, хотя тепло и мягко. С 29 на 30 ночью в груди моей хрипело с сильным звуком, как в самое худое время прошлой зимой. Кашляю впрочем гораздо меньше чем прошлой зимой. Но все таки слишком много, сравнительно с облегченными днями болезни даже и в Петербурге. Вздрагиваний в эту ночь не было.
Среда 1 июля. Погода великолепная и жарко. Вчера очень много ходил, всходил на горы, устал и ноги болят. Хрипота в груди не прекращается. Запор. Язык очень хорош. Ходил в баню. Вечером опять слишком много ходил и устал.
Четверг 2 июля. Хрипота в горле еще сильнее. Хоть нет особого позыва на кашель, но кашляю чтоб только отхаркнуться, скопленье же материи такое что, замечаю, мне труднее дышать чем прежде. Погода прекрасная, но утром в семь часов над городом лежало целое облако тумана и таяло от восходящего солнца. В 7 часов было только 14 градусов в тени Реом[юра] (NB. Не от бани ли, или не от большой ли ходьбы по горам и усталости у меня усилилось в груди хрипение?) Запор продолжается. В час по полудни было 24 град[уса] Реомюра в тени. К вечеру позыв на кашель усилился и раздражение в горле весьма сильное. Хрип, а к утру на другой день даже видимо труднее дышать.
Пятница 3 июля. После Кренхена как бы стало лучше и разошлось скопление материи в груди; но все еще порывами кашель. Наклонность к жолчи, язык весьма до того чистый, немного пожелтел. Хочу просить настоятельно у доктора об увеличении приемов Кренхена и, главное, с молоком. День сегодня великолепный и жаркий; барометр на beau temps, но как будто с позывом уклониться капельку назад, к переменному. NВ. Все последние три дня как бы некоторое утомление и даже боль в ногах. Приписываю решительно чрезвычайной моей ходьбе в эти три-четыре дня и, главное, в горы. Может быть сильное движение вредно и груди.
Суббота 4 июля. Выпросил у доктора (принимать) пить Кренхен.
Суббота 11 июля. 2 раза в день, утром 3 стакана, а вечером 2. На 6 унц. Кренх. 2 унца молока. Вообще как бы легче, но припадок бывший в среду усилил скопление материи в груди. Со вчерашнего же дня, т. е. с пятницы (10-го) испортилась погода, была гроза, а сегодня, в субботу утром дождь. Сырость и скопление мокроты с усилением кашля — это неизменно. Что то скажет следующая неделя Кренхена? И будет ли наконец конечная польза?
Воскресение 19 июля. В начале недели лихорадка 2 дня и дня три потел. С пятницы пот уменьшился и даже перестал. Доктор, в четверг, решил прибавить еще стакан Кренхена, по утру. И так по утру 4 стакана, а вечером два. Очень подробно осматривал грудь: Везде все зажило, кроме в двух местах: внизу спереди и сзади в спине. Действительно при кашле там ощущаю даже боль. За то всю неделю видимо дышать легче; несравненно меньше прежнего хрипит в груди, и вот уже три дня кашель решительно уменьшился. Даже при вставании утром нет кашля. (NB. Замечательно что это началось разом с 4 стакана Кренхена) Даже от папироски почти не щекочет в горле. Доктор накинул еще неделю к прежнему сроку. Итак оставаться мне здесь по теперешнему росписанию примерно до 30 июля нов. стиля. Доктор в таком случае ручается за успех лечения. — Пациенты же говорят что при таком долгом катарре, как мой, хотя можно получить громадное облегчение, но с одного курса ни за что не вылечиться радикально. Надо же приехать на будущий год, на второй курс вод, и тогда уже можно надеяться на радикальное излечение. (Все отправления превосходны. Аппетит чудесный, сплю прекрасно. Физические силы есть. Раздражительности даже меньше. Одним словом все, пока, пошло хорошо).
Среда 22 июля. Вчера ровно три недели минуло как я пью Кренхен. (Всего три недели, а Кошлаков велел пить шесть недель). Кашель и перхота уменьшились и уменьшаются все более и более с каждым днем. Отправления физические превосходны. Потение ночью сильно уменьшилось, но не прошло, акуратно каждую ночь меняю по одной рубашке. И однако сил не теряю нисколько. Вчера был день с дождями, сегодня ветрено и довольно сыро, хотя светит солнце; несмотря на то кашель и хрипота видимо уменьшаются. Не худо бы как нибудь дотянуть до 5 недель Кренхена. Главная перемена что перхота видимо уменьшается; даже папироска перестает раздражать горло.
Суббота 25 июля. Вчера и сегодня (равно как отчасти и 3-го дня) было сыро, дожди в промежутке с солнцем, и туманы по утрам как вчера и особенно сегодня. Сырость отозвалась на груди: хрипоты большие, из чего ясно что больные места еще далеко не зажили. Правда, перхоты меньше (хотя есть, н[а]прим. вчера) — дышать все таки свободнее, чем прежде. Все отправления очень хороши и даже сил чувствую в себе гораздо больше, чем когда приехал сюда (стр. 193–196).
‹‹173››. Пантелеев, Петр Фомич — владелец типографии и литографии в Петербурге (на Подольской ул.). С Пантелеевым в эти годы (1872–1880) и позднее (1890–1910) Анна Григорьевна вела дела по изданию соч. Ф. М. и была очень довольна отношением к себе со стороны Пантелеева — о чем подробно она рассказывает в своих воспоминаниях, напр., об издании романа «Бесы» («Красный Архив», 1923, т. III, стр. 277–281).
К письму 18 декабря 1874 г.
‹‹174››. У Пантелеевых в типографии в то время печаталось отдельное издание (четвертое по счету) «Записок из Мертвого Дома», вышедших в 2-х частях, как раз, видимо, в те дни, когда Анна Григорьевна была в Петербурге. Так как это издание было собственным, то Анна Григорьевна и решила лично быть в Петербурге в первое время по выходе книги в свет, ожидая продажи книги.
‹‹175››. Предположение Ф. М. не оправдалось. Некрасов как раз в тот же день писал Ф. М. письмо, где и ответил на тревоживший Достоевского вопрос. Некрасов писал: «Многоуважаемый Ф. М. — Ваш роман набирается, корректура будет у Вас на днях, прочту в корректуре и тогда Вам напишу. Весь Ваш Н. Некрасов. 18 дек. 1874 г.». (См. «Из архива Достоевского. Письма русских писателей». М 1923, стр. 50).
‹‹176››. Черепин — книгопродавец, имевший магазины в Москве и Петербурге; с ним Ф. М. знаком со времени «Эпохи» (см. «Биография», СПБ, 1883 г., стр. 271).
‹‹177››. Как шла продажа «Мертвого Дома», несомненно, было в точных цифрах записано в той специальной тетради под названием «Книга для записывания продажи Бесов, Преступления и др. до 1881 г.», которую называет Анна Григорьевна в «Списке тетрадей и записных книг, имеющихся у меня и хранящихся в верхнем ящике моего делового шкафа» под № 40, см. в тетради с надписью: «En cas de ma mort ou d'une maladie grave» («В случае моей смерти или тяжелой болезни»), куда Анна Григорьевна занесла свои деловые распоряжения и документы. Здесь же, в списке под № 39, значится и другая интересная для данного вопроса «Книга по книжной торговле Ф. М. Достоевского в 1880 г.». Ни та, ни другая тетради в личном архиве Ф. М. Достоевского, поступившем в Центрархив, не сохранились. — В названной тетради с заголовком «В случае моей смерти или тяжелой болезни» Анна Григорьевна вела подробные записи расхода и прихода по шестому изданию соч. Ф. М. в 1905 г., в виде итогов за год, точно отмечая весь ход торговых отношений и долгов.
‹‹178››. Разница в гонораре чувствительно задевала самолюбие Ф. М. как писателя и как человека, очевидно, и ранее. Так, в воспоминаниях Анны Григорьевны за 1871 г., когда она рассказывает подробности их возвращения на родину из-за границы, находится такое ее рассуждение, связанное с вопросом о разнице в гонорарах, на тему о художественной форме произведений Ф. М. — Правда, весь пафос рассуждений Анны Григорьевны связывается с именем Тургенева, как счастливца, имеющего возможность работать спокойно, а не наспех, как Ф. М. Мнение Анны Григорьевны, так внимательно всегда относившейся к Ф. М., имеет известное значение. Она занесла на страницы своих воспоминаний следующее:
«В литературе и в обществе часто сравнивают произведения Федора Михайловича с произведениями Тургенева и упрекают его, Достоевского, за то, что в романах его все так нестройно и запутано, так нагромождено, как будто несколько романов соединено вместе[44], тогда как каждое произведение Тургенева так обточено, так ювелирски отделано. И редко кому приходит в голову припомнить и взвесить те обстоятельства, в которых жил и работал тот и другой писатель. Тургенев (зачеркнуто: богатый) барин, всю жизнь обеспеченный, нигде не служивший и имевший полную возможность обдумывать и отделывать свои произведения. Где-то было напечатано (сверху: когда-то в печати сообщали), что он по пяти раз сам (зачеркнуто: переделывал и) переписывал свои романы, вставляя и сокращая их, и, во избежание потери рукописи, хранил их в трех банках. Федор Михайлович был человек, страдавший двумя тяжкими болезнями (эпилепсией и эмфиземой дыхательных путей), обремененный большою семьей, кругом в долгах и вечно занятый тяжелыми мыслями о завтрашнем дне, о насущном хлебе. Была ли возможность при таких обстоятельствах отделывать свои произведения. Сколько раз случалось, что две (зачеркнуто: три) главы романа были уже напечатаны (зачеркнуто: в журнале), третья набиралась в типографии, четвертая — шла по почте в Русский Вестник, а остальные были еще не написаны, а только задуманы. И как часто Федор Михайлович, прочтя напечатанную главу своего романа, вдруг ясно видел свою ошибку и приходил в отчаяние, сознавая, что испортил задуманную вещь. „Если б можно было вернуть, — говаривал он, — если б можно было исправить. Теперь я вижу, — говорил он, — в чем затруднение, вижу, почему мне не удается роман. Я, может быть, этою ошибкою вконец убил мою идею“. И это была истинная скорбь, скорбь художника, увидевшего ясно, в чем он ошибался, и не имеющего возможности поправить дела. Да, к сожалению, никогда не представлялось ему такой возможности: нужны были деньги для житья, для уплаты долгов, а потому приходилось, несмотря на болезнь, иногда на другой день после припадка, работать, торопиться, еле просматривать рукопись, только бы она была послана к сроку и можно было бы получить за нее поскорее деньги. И никогда-то в его жизни (кроме „Бедных Людей“) не пришлось Федору Михайловичу написать произведение не наспех, не торопясь, обдумав все детали романа и обстоятельно обсудив его план, словом, „создать“ произведение. Такого великого счастия судьба не послала Федору Михайловичу, а это всегда было его задушевной, хотя, увы, недостижимой мечтой». (Вписано между строк: А какое высокое нравственное удовлетворение испытал бы в таком случае мой дорогой.)
Да, вечная бедность Федора Михайловича, всегдашний недостаток средств был истинным несчастием нашей жизни. Она была бедой и в экономическом отношении: в то время когда всегда обеспеченный Тургенев знал, что его произведение будут наперерыв оспаривать журналы и он получит по 500 р.[45] за лист, в то же время необеспеченный Федор Михайлович должен был сам предлагать свой труд журналам, а так как предлагающий всегда теряет, то он получал значительно меньше. Так, он получил за романы «Преступление и Наказание» (зачеркнуто: по 150 р.), «Идиот» и «Бесы» по 150 р. за лист, за р. «Подросток» по 250 р., и только за последний свой роман «Братья Карамазовы» получил по 300 рублей. А сколько было мучений для Федора Михайловича в мысли, что «Русский Вестник» (в котором обычно печатались его романы) может не взять романа по каким-либо соображениям, напр., запасшись романом другого писателя (зачеркнуто: или не желая затрачивать). И вот тогда Федор Михайлович терзался мыслью, что же предпринять и как пережить время, пока роман не будет напечатан и не получатся деньги. Да, долгие безотрадные годы пришлось переживать необеспеченному Федору Михайловичу, и нужно поистине удивляться тому, как мог при таких гнетущих обстоятельствах писать свои «нестройные» романы.
С болью в сердце припоминаю я, как часто приходилось моему дорогому мужу отказывать себе в удовлетворении самых насущных потребностей, в самых скромных удовольствиях. Много раз, занятый срочной работой, Федор Михайлович, и слыша о каком-нибудь выдающемся спектакле или концерте, говорил мне: «Знаешь, Аня, вот кончу работу и съездим посмотреть эту пьесу». Я соглашалась, но когда наступал отдых и Федор Михайлович мог поехать, я предлагала ему ехать одному, а для себя придумывала отговорки: то мне нездоровится, то детей боюсь оставить одних. Федор Михайлович отказывался ехать один и с грустью, а иногда с досадой говорил: «Всегда-то тебе нельзя, вечно ты отказываешься. А мне так бы хотелось отдохнуть, освежиться, побывать вместе в театре, вместе посмеяться, набраться новых впечатлений» (цитируем по рукописи). В недавно изданной Г. П. Гроссманом редакции «Воспоминаний А. Г. Достоевской» это место (см. стр. 150–151, Госиздат, 1925 г.) написано автором сдержаннее и в более общих выражениях — говорится вообще, о многих писателях, тогда как здесь всюду Тургенев поставлен как противоположность Ф. М. во всем. Эта редакция ярче и откровенней.
‹‹179››. Переписка и личные встречи Достоевского с Некрасовым возобновились после значительного перерыва весной 1874 г. по почину Некрасова (см. подр. стр. 255–256).
Письма Некрасова к Достоевскому за 1874 г. в связи с печатанием «Подростка» в «Отечественных Записках» в значительной части сохранились и напечатаны вместе с ответными письмами Ф. М. в издании Центрархива: «Из архива Достоевского. — Письма русских писателей», под редакцией Н. К. Пиксанова. М. Госиздат, 1923 г., стр. 48–50.
‹‹180››. В подлиннике написано именно «Михаилу и Николаевичу». По нашим наблюдениям, Ф. М. всегда очень внимательно относился к чужим именам, и в публикуемой переписке нет ни одного случая, когда бы Ф. М. кого-либо назвал полуименем. Поэтому можно считать, что здесь простая описка, и надо читать «Михаилу Николаевичу», т. е. Сниткину, двоюродному брату Анны Григорьевны. Но если здесь два лица, то Михаил — это Михаил Михайлович младший, племянник Ф. М. (см. о нем примеч. 132), и Михаил Николаевич Сниткин.
‹‹181››. Неизвестным оказался последний сын Достоевских — Алексей, родившийся в Старой Руссе 12 августа 1875 г. и неожиданно умерший в Петербурге 16 мая 1878 г. О его неожиданной смерти, потрясшей Ф. М., и похоронах рассказывает Любовь Федоровна Достоевская в своих воспоминаниях в особой XV главе «Маленький Алексей». (Подробн. см. «Достоевский в изображении его дочери», стр. 75–80, по русск. изданию.) В следующем письме Ф. М. называет его Incognito.
К письму 6 февраля 1875 г.
‹‹182››. Салтыков, Михаил Евграфович, был знаком с Д. еще в 1862 г. В 1863 г., когда Салтыков вступил в состав ближайших сотрудников «Современника», между ним и Ф. М. вспыхнул идейный спор. Эта «полемическая буря» отразилась в фельетонах-памфлетах Д.: «Молодое перо», «Опять молодое перо», «Господин Щедрин, или Раскол в нигилистах», «Отрывок из романа», «Щедродаров». Эти статьи Д. перепечатаны Л. П. Гроссманом в 23 т. собр. соч. Д. изд. «Просвещения». Письма М. Е. Салтыкова (3 письма) и краткая история взаимных отношений с Д-м изложена Н. К. Пиксановым в изд. Центрархива «Письма русских писателей», стр. 99–104. Из писем видно, что в это время Салтыков уже спокойно относится к Д., забыв, как утверждает Н. К. Пиксанов (стр. 102), «горечь полемики», и в следующем году пишет к нему письмо с просьбой прислать небольшой рассказ для «Отечественных Записок».
‹‹183››. Вс. С. Соловьев под псевдонимом «Sineira» поместил в «С.-Петербургских Ведомостях» фельетоны: «Наши журналы» (№ 32 и 58).
‹‹184››. Роман Л. Толстого «Анна Каренина», о котором велась беседа, печатался в то время в «Русском Вестнике» (1875 г., № 1–4, и в 1876 г. в № 1–4, в № 12 и в 1877 г. № 1–4); в «Отечественных Записках» печаталось «Утро помещика» (1856 г., № 12).
‹‹185››. Корнилов, Иван Петрович (р. 1811) — служил в гвардии, в Восточной Сибири, по министерству просвещения, собиратель старорусских и славянских рукописей.
‹‹186››. Статья Авсеенко, В. Г. о «Подростке» помещена была в «Русском Мире» № 27, среда, 29 января, под назв. «Очерки текущей литературы», 1875. Авсеенко, давая подробную оценку творчества Д. в связи с новым романом, которому он и посвятил настоящий фельетон, из всех своих суждений сделал следующий решительный и обидный для самолюбия Д. вывод: «Если считать ядовитыми для общества сладострастные изображения французских романистов, то еще более ядовитою надо считать литературу, которая держит читателя в смрадной атмосфере подполья»…
‹‹187››. Ламанский, Порфирий — давнишний знакомый Ф. М. как участника кружка петрашевцев. В 1875 г. он скончался, до этого служил в Государственном банке.
‹‹188››. Костомаров, Николай Иванович (1817–1885) — историк, в 40-х годах был членом тайного украинского общества («Кирилло-Мефодиевское братство»), был лишен права преподавать и сослан в Саратов. Затем ему было разрешено жить в Петербурге, писать и преподавать в Университете. Он проводил идею народности, интересовался историей местных национальных движений, занимался больше историей Украины; затем написал работы по истории Пскова, Новгорода, о Степане Разине и др.
‹‹189››. Крестовский, Всеволод Владимирович, писатель (1840–1895), автор известного романа «Петербургские трущобы». Он занимался обличением шестидесятников, связывая движение 60-х годов с польским восстанием. — В 1875 г. вышли отдельным изданием его романы «Панургово стадо» и «Две силы» (печ. в «Р. Вестнике») под общим названием «Кровавый пуф».
‹‹190››. Несомненно, это Всеволод Сергеевич; подр. о нем см. в примечании 122.
‹‹191››. В «Пчеле» за 1875 г. напечатана повесть Соловьева, Всеволода Сергеевича: «Черная роща» (в №№ 1–7).
‹‹192››. В «Биржевых Ведомостях» за 1875 г. в № 35 за 6 февраля напечатан литературный фельетон «Мысли по поводу текущей литературы. — Нечто о романах Достоевского вообще. — „Подросток“ — роман Ф. М. Достоевского, ч. 1-я» — за подписью «Заурядного читателя».
‹‹193››. Славянский — Славянский Комитет; Достоевский состоял членом Комитета, от его имени был в 1880 г. делегатом на Пушкинских торжествах и должен был делать членские взносы.
‹‹194››. «Любители» — это Петербургский отдел Общества Любителей Духовного Просвещения; деятельностью его интересовался Достоевский и в «Гражданине» 1873 года № 14 поместил информацию о заседании Общества 28 марта 1873 г. (перепеч. Л. П. Гроссманом в 22 т. собр. соч. изд. «Просвещения», стр. 219–223).
‹‹195››. Какое «пари» вел Достоевский, — не знаем.
‹‹196››. Корш, вероятно, Евгений Валентинович, адвокат.
‹‹197››. Ламанский, Владимир Иванович (1833–1912) — известный славист, в статьях развивал славянофильские идеи об особенностях славянского племени и его просвещения и подготовлял общественное мнение в пользу объединения славян.
‹‹198››. Кони, Александр Федорович — известный судебный деятель, род. 28 января 1844 г.; ныне здравствует; об отношении его к Д. и воспоминаниях см. выше примеч. 99 и 107.
‹‹199››. Порецкий, Александр Устинович (1819–1879) — писатель, был официальным редактором «Эпохи».
‹‹200››. Казанский — какой именно, трудно сказать. Известны трое: П. П. Казанский — капитан, К. П. Казанский — прапорщик и П. П. Казанский — поручик, все внуки А. Ф. Куманиной.
‹‹201››. Ф. М. с 1874 г. ездил в Эмс лечиться водами.
‹‹202››. В библиотеке Ф. М. есть книга А. Суворина «Русские замечательные люди». Рассказы изд. 1874 СПБ. (см. у Л. П. Гроссмана. «Библиотека Достоевского», Одесса 1919, 151 стр.). Может быть, и другую книгу Суворина читал Ф. М.
‹‹203››. Комаровский, Егор Евграфович (1803–1875) — зять поэта Веневитинова, конногвардеец, адъютант принца Евгения Виртембергского в 1828 г.; потом член Комитета иностранной цензуры. Может быть, и его брат Алексей (1820–1895), дейст. стат. советник, отец профессора.
‹‹204››. Вяземский, Петр Андреевич — поэт, близкий друг Пушкина. В это время ему было 85 лет; родился Вяземский 12 июля 1792 г., умер 10 ноября 1878 г. С Достоевским Вяземский не был знаком и в переписке не состоял.
‹‹205››. Какой Аксаков — неизвестно. Был известен в то время еще Николай Петрович Аксаков, р. 1848 г., ум. в 1909 г., доктор философии Гессенского университета, публицист по церковно-философским вопросам и поэт.
‹‹206››. Иловайский, Дмитрий Иванович (1832–1919) — историк, выступил решительным противником норманской теории; как публицист известен статьями охранительного характера; ему принадлежали «официозные» учебники истории для школ.
‹‹207››. По независящим обстоятельствам нам не удалось найти этого журнала в библиотеках Москвы.
‹‹208››. Гиршторн, А. — доктор, автор книги «Эмс и его целебные источники». СПБ. 1874 г. Экземпляр сохранился в библиотеке Д. — см. в книге «Библиотека Достоевского». Одесса 1919 г., стр. 158.
‹‹209››. Это письмо Д. в печати неизвестно.
‹‹210››. О публикации по поводу болезни Достоевского А. Г. Достоевская в своих воспоминаниях пишет: «23 июня я получила из Петербурга письмо, в котором меня уведомляли, что в „С.-Петербургских Ведомостях“ появилось известие о тяжкой болезни Ф. М. Не поверив письму, я побежала в читальню Минеральных Вод, разыскала вчерашние газеты и в № 159 указанной газеты нашла в хронике следующую заметку: „Мы слышали, что наш известный писатель Ф. М. Д-й серьезно захворал“».
‹‹211››. См. об инциденте с 50 талерами выше, в прим. 152.
‹‹212››. Письма этого ни в подлинном виде, ни в копии в архиве Достоевского, поступившем в Центрархив, не сохранилось.
‹‹213››. Елисеев, Григорий Евлампиевич (1824–1880) — издатель «Русского Слова» и «Дела».
‹‹214››. Белоголовый, Николай Андреевич (1832–1895) — врач, долго лечивший Некрасова, Салтыкова; он оставил свои воспоминания о встречах с писателями (1 изд. 1897 г.).
‹‹215››. Статья В. С. Соловьева об июньском (в тексте писем опечатка; надо читать: «июньский») №«Дневника писателя» помещена была в № 189 за 11 июня «Р. Мир» под названием: «Современная литература. Ф. М. Достоевский и Эмиль Золя о Жорж Занде». — Первая глава «Дневника» посвящена была Жорж Занд по случаю ее смерти. В № 196 от 11 июня другая статья В. Соловьева: «Мысли по поводу Восточного вопроса» — отклик на 2-ю главу «Дневника писателя» за июнь 1876 г.
‹‹216››. Языков, Михаил Александрович (1811–1885) — жил в Новгороде; был одним из близких друзей Тургенева; управляющий Новгородским акцизным управлением.
‹‹217››. Александров, М. А. — типограф; оставил воспоминания о встречах своих с Ф. М. в 1872–1881 гг. См. «Ф М. Достоевский в воспоминаниях типографского наборщика» — «Русск. Старина», 1892, IV, 177–207; V, 293–336.
‹‹218››. Мария Николаевна — сестра Михаила Николаевича Сниткина и двоюродная сестра Анны Григорьевны.
‹‹219››. Фельетон о Корниловой в «Сев. Вестнике» нам остался недоступным, ввиду отсутствия журнала в московских библиотеках. — Делом Ек. Прок. Корниловой Ф. М. был сильно заинтересован и писал о нем в «Дневнике Писателя» за 1876 г., октябрь (гл. перв.) и декабрь (гл. перв.) и за 1877 г., апрель. Историю этого дела и свое отношение к нему Ф. М. рассказал в указанных статьях «Дневника».
‹‹220››. Прикол — имение Ив. Григорьевича Сниткина, брата Анны Григорьевны.
‹‹221››. Соловьев, Владимир Сергеевич (1853–1900) — известный философ-идеалист, поэт и литературный критик. Соловьев, по словам Анны Григорьевны, своим душевным складом напоминал Ф. М. друга его ранней юности Ив. Мих. Шидловского, имевшего благотворное влияние на него. (См. примеч. Анны Григорьевны к соч. Д. в сб. «Творчество Д». Одесса 1921, стр. 33.) Намек на это сделал Ф. М. в «Бесах» (стр. 302–303, изд. 1906 г.). Жизнь и личность Шидловского — типичной фигуры 30–40-х годов — обрисована в интересной книжечке М. П. Алексеева «Ранний друг Д.». Одесса 1921 г.
‹‹222››. Лавров, Вукол Михайлович (1852–1912), издатель и переводчик. Характеристику его дает Ф. М. в своем письме от 27 мая 1880 года (см. здесь).
‹‹223››. Не Прохоровщиков, а Пороховщиков, Александр Алекс., моск, купец, предприниматель, был издателем газеты «Минута» и др. (см. о его деятельности у А. Р. Кугеля («Homo Novus») «Литературные воспоминания», П 1924, стр. 79–80). Салтыков М. Е. в письме 13 окт. 1876 г. Некрасову писал о «самозванстве» Пороховщикова следующее: «У нас здесь ходят разнообразные слухи о депутациях, являющихся якобы в Ливадию и требующих войны. Между прочим, совершенно гомерический рассказ о некоем проходимце Пороховщикове, который, не будучи никем уполномочен, ездил депутатом от гор. Москвы и, к удивлению кн. Долгорукова, генерал-губернатора, посылал к нему телеграммы о своем времяпровождении в Ливадии, вытребовал себе особый вагон для следования в Москву и телеграфировал на известные станции, что он будет тогда-то, вследствие чего уже к нему являлись депутации. Ведь это почти повторение „Ревизора“» (М. Е. Салтыков. Письма 1845–1889 гг. Под ред. Н. В. Яковлева. Госиздат. Ленинград. 1924 г., стр. 149).
‹‹224››. Новикова, урожденная Киреева, Ольга Алексеевна (1840–1921), — публицистка славянофильского направления; писала главным образом об англо-русских отношениях и подписывала свои статьи инициалами: «О. К.».
‹‹224а››. В Оптиной пустыни Ф. М. видел три раза старца Амвросия и дважды наедине беседовал с ним, по словам А. Г. Достоевской, о том, «как мы горюем и плачем по недавно умершему нашему мальчику». Беседа с Амвросием, тронувшая Ф. М., нашла отражение в ром. «Бесы» в беседе матери и старца (см. стр. 54–57 изд. 1906 г.).
‹‹225››. Кашкин, Владимир Дмитриевич — имел книжный магазин и частную библиотеку в Камергерском переулке в Москве.
‹‹226››. Цитович, Петр Павлович — в это время состоял профессором Новороссийского университета по кафедре гражданского права. Достоевский читал, очевидно, нашумевшую в это время его брошюру «Новые приемы защиты общинного землевладения» (Одесса 1878 г.). Брошюра была написана как особое мнение по поводу избрания на кафедру политической экономии А. С. Посникова и в ответ на диссертацию Посникова «Общинное землевладение» (т. II, 1878), защищавшего общину. Брошюра Цитовича вызвала большие споры о себе (ср. ответ Н. К. Михайловского в «Письмах к ученым людям» — «Отеч. Зап.», 1878 г.; см. Внутреннее обозрение «Вести. Европы», 1878 г., № 12 и др.).
‹‹227››. Архипов, Иван Павлович (1839–1897) — профессор технической химии физ. — мат. факультета Моск. Университета; затем председатель учен. Ком. Мин. Земледелия. Умер в Петербурге.
‹‹228››. Трудно сказать, какой именно процесс интересовал Ф. М., — крупных политических процессов в это время не было.
‹‹229››. Маркевич, Болеслав Михайлович (1822–1884), романист, пользовался «невысокой» репутацией как человек «без предрассудков» и писатель «охранительного» направления.
‹‹230››. «Лилины выдумки» — издание, которое, по-видимому, Ф. М. предполагал издавать. Может быть, это отрывки из его сочинений, подобранные для детей младшего возраста. В этом и след. году издание не осуществилось.
‹‹231››. Анна Григорьевна Достоевская любила собирать автографы русских писателей — небольшая коллекция их оказалась в архиве Ф. М., поступившем в Центрархив. Здесь налицо автографы: Пушкина, Жуковского, Гнедича, Кольцова, Никитина и др.; часть из них известна в печати, часть не опубликована; из числа таковых опубликованы недавно письма Д. И. Писарева из крепости к матери (см. «Красный Архив», т. V, стр. 248–257). Сведений о Созонович не имеем.
‹‹232››. Нил — это Нилова мужская пустынь, в 8 верстах от города Осташкова, Тверской губ.
‹‹233››. Философова, Анна Павловна (рожд. Дягилева, 1837–1909) — известная либеральная общественная деятельница. В конце 60-х годов она выступила сторонницей высшего образования женщин, много работала во время самарского голода 1873–1874 гг. Благодаря энергии ее и других, в 1870 г. в Петербурге были открыты курсы для женщин; состояла в числе учредительниц ряда обществ, задававшихся целью поднятия образовательного уровня женщин. О знакомстве с Д. А. П. Философовой см. в книге А. В. Тырковой «А. П. Философова и ее время», П 1925, стр. 264–267; здесь же приведены воспоминания о Д. дочери А. П. Философовой, М. В. Каменецкой (там же, 265–266).
‹‹234››. Достоевские приобрели себе в 1876 г. собственный дом в Старой Руссе; Ф. М. письма адресует прямо в собственный дом. Сохранилось два конверта с таким адресом писем от 1879 г.
‹‹235››. «План» — план поездки А. Г. Достоевской в Рязанскую губернию для осмотра земли, доставшейся Д. по смерти тетки, из-за которой шло судебное дело в те годы.
‹‹236››. Сохранились письма Д. к Победоносцеву от 9/21 авг. и 24 авг. за 1879 г., писанные из Эмса; здесь, очевидно, речь идет о втором письме от 24 августа (напеч. нами в ж. «Красный Архив», т. II, 1923 г., 244–247).
‹‹237››. Мария Александровна, жена Александра II, умерла 22 мая 1880 г.
‹‹238››. «Пушкинские дни» (май — июнь 1880 г.) были, без сомнения, крупным событием в московской общественной жизни, и естественно, что они должны были привлечь внимание «правящих сфер». Сохранилось особое дело в архиве б. секретного отделения московск. в. ген. — губерн. за 1880 г. по описи № 179, начатое до открытия памятника и до съезда делегатов, именно 21 мая 1880 г., под выразительным и объясняющим сущность дела названием: «По отношению Глав. Нач(альника) Вер(ховной) Рас(порядительной) Ком. о принятии мер к недопущению манифестаций при открытии памятника поэту Пушкину в Москве».
Дело открывается названным отношением начальника названной комиссии, каким был тогда М. Т. Лорис-Меликов, на имя б. м. в. ген. — губ. В. А. Долгорукова.
«Конфиденциально. 18 мая 1880 г. № 446. С.-Петербург.
Милостивый государь кн. Владимир Андреевич, 26 сего мая предположено в Москве торжественное открытие памятника поэту А. С. Пушкину. Имея в виду, что упомянутое торжество привлечет значительное стечение публики не только из местных жителей, но и иногородних и может подать повод к каким-либо противоправительственным манифестациям, я, на основании высочайше преподанных мне указаний, обращаюсь к вашему сиятельству с покорнейшей просьбой принять, совершенно негласно, все зависящие от вас меры к недопущению каких бы то ни было противузаконных проявлений и к установлению должного наблюдения за лицами, навлекающими на себя в этом отношении подозрение.
О распоряжениях, какие вы изволите признать нужным сделать по настоящему предмету, благоволите меня уведомить. Примите уверение в истинном почтении и совершенной преданности. Гр. Лорис-Меликов».
Синим карандашом рукой Долгорукова положена резолюция:
«Распоряжение с моей стороны уже сделано, о чем уведомлю в свое время гр. Лорис-Меликова».
Действительно, в деле сохранилась подробная переписка м. ген. — губернатора с м. полицмейстером и начальником м. губ. жандармск. управления, в результате чего совместно были выработаны меры «предупреждения». Эти меры и план действий изложены в отношении Долгорукова Лорис-Меликову; отношение исчерпывает всю переписку и дает общую картину предположенных «действий» встревоженной полиции.
«Конфиденциально.
Милостивый Государь Граф Михаил Тариелович. На письмо вашего сиятельства от 18 минувшего мая [1880 г] за № 446 имею честь уведомить вас, милостивый государь, что о принятии совершенно негласно мер к недопущению каких бы то ни было противозаконных проявлений и к установлению должного наблюдения за лицами, навлекающими на себя подозрение и могущими дать повод к каким-либо противоправительственным манифестациям при открытии в Москве памятника поэту Пушкину, московским обер-полицеймейстером, вследствие указаний моих, предписано циркуляром по полиции учредить с 1 текущего июня ежедневный обход полицейскими офицерами всех гостиниц и меблированных комнат с тем, чтобы все пустые №№ в них были на особой отчетности и все пребывающие туда лица вносились в списки, которые с отчетного числа доставляются каждый вечер обходящими офицерами, в его канцелярию и также сообщаются в московское губернское жандармское управление, так что все лица, прибывающие в гостиницу и меблированные комнаты, известны как полиции, так и жандармскому управлению, затем вменено в обязанность квартальным надзирателям внимательно следить за всеми обывательскими домами, где группируется учащаяся молодежь или куда могут прибывать и укрываться подозрительные лица, и иметь за ними строжайшее наблюдение, донося тотчас же о всем замеченном, а также предписано по полиции обратить особенное внимание на предъявляемые к прописке письменные виды лиц, прибывающих сюда в это время, и следить вообще за каждым подозрительным лицом. Кроме того, начальнику м. губ. жандармского управления сообщен список лицам[46], ожидаемым в Москву в качестве депутатов от разных учреждений и обществ, для присутствования при торжестве открытия памятника. С 5 июня по 9 число назначены пешие и конные патрули от войск по всем частям города; в день же открытия памятника на площади Страстного монастыря будет достаточный полицейский и жандармский наряд с особым резервом.
Независимо же от всех мер этих даны надлежащие указания по предмету должных наблюдений как всем частным приставам и квартальным надзирателям, так и особым известным лицам. Одновременно с таковыми распоряжениями по наружной полиции со стороны начальника Московского губернского жандармского управления по моему предложению учреждено негласное наблюдение за теми лицами, которые окажутся подозрительными в своей благонадежности, а также будут находиться доверенные лица в среде участвующих на празднествах.
Примите, милостивый государь, уверение в отличном почтении и совершенной преданности»[47]. № 1660.
3 июня 1880 г.
‹‹239››. Юрьев, Сергей Андреевич (1821–1888) — литератор, переводчик испанских драматургов и Шекспира, в 1878–1884 гг. председатель Общества любителей российской словесности, в 1880–1885 гг. редактор издававшегося В. М. Лавровым журнала «Русская Мысль», которому придавал некоторый славянофильский характер. — Сношения С. А. Юрьева с Достоевским начались в 1877 г., когда Юрьев издавал «Беседу». Юрьев приглашал Д. сотрудничать в «Беседе». Д. дал любезное согласие, виделся с Юрьевым. В 1878 г. Д. был приглашен Юрьевым участвовать в «Русской Мысли». Пушкинский праздник дал повод сначала к переписке, а затем к личным беседам в Москве. (См. в сб. «В память С. А. Юрьева», изд. друзьями покойного. М., 1890, стр. 277.) Сохранились и опубликованы в названном сборнике четыре письма Ф. М. Достоевского к нему: 27 окт. 1871 г., 11 июля 1878 г., 9 апреля 1880 г., 5 мая 1880 г. (см. стр. 448–449). — Юрьев был близок со многими видными современниками.
‹‹240››. Лавров, Вукол Михайлович — с 1880 г. приступил к изданию журнала «Русская Мысль».
‹‹241››. Аксаков, Николай Петрович (1878–1880) — секретарь Об. Л. Р. Словесности; см. о нем выше, прим. 205.
‹‹242››. Барсов, Елпидифор Васильевич (1837–1919) — этнограф и археолог, собиратель древних рукописей, член Общества любителей российской словесности, в 1880 г. бывший библиотекарем Чертковской городской библиотеки.
‹‹243››. Зверев, Николай Андреевич (1850–1911) — профессор Московского университета по кафедре энциклопедии и истории философии права, впоследствии сенатор и член Гос. Совета.
‹‹244››. Брат Андрей — Андрей Михайлович Достоевский, как и все братья Достоевские, был внесен в 3-ю часть родословной книги Московской губернии по службе отца, штаб-лекаря Михаила Андреевича (в 1828 г.); из следующих поколений туда внесены потомства Михаила Михайловича и Федора Михайловича.
‹‹245››. Маша и Нина Александровны Ивановы — племянницы Федора Михайловича, дочери его сестры Веры Михайловны Ивановой.
‹‹246››. Золотарев, И. Ф. — один из старейших членов Славинского благотворительного общества, второй депутат общества на торжествах. В «Венке на память Пушкину» ошибочно назван Золотаренко, так же и в газете «Русские Ведомости» 1880 г., № 144 назван д. тайн. сов. Золотаренко.
‹‹247››. Сухомлинов, Михаил Иванович (1828–1901) — академик, историк литературы.
‹‹248››. Гатцук, Алексей Алексеевич (1832–1891) — археолог, издатель газ. Гатцука и календаря.
‹‹249››. Висковатов, Павел Александрович (род. 1842 г.) — профессор Дерптского Университета по кафедре русской словесности, депутат от этого университета на открытии памятника Пушкину. О нем Д. был не совсем лестного мнения, доказательством чему служит приведенный в письме А. Ник. Майкову 16/28 августа 1867 г. рассказ Д. о встрече в Дрездене с одним русским, который живет за границей постоянно, в Россию ездит каждый год, недели на три, получить доход… жена и дети все онемечились. «Я спросил его для чего собственно экспатрировался? Он буквально с раздраженною наглостью отвечал: „Здесь цивилизация, а у нас варварство. Кроме того, здесь нет народностей; я ехал в вагоне вчера и разобрать не мог француза от англичанина и от немца“. Человек этот принадлежит к молодым прогрессистам, — пишет Д., — впрочем, кажется, держит себя от всех в стороне. В каких то шпицов, ворчливых и брезгливых, они заграницей обращаются». (Письма. 171.)
‹‹250››. Речь И. С. Тургенева произнесена была в торжественном заседании Общества любителей российской словесности 7 июня; напечатана в «Вестнике Европы» за 1880 г. № 7.
‹‹251››. Поливанов, Лев Иванович (1823–1899) — педагог, директор частной гимназии, в 1878–1880 гг. временный секретарь Общества любителей российской словесности, член комитета, учрежденного для открытия памятника Пушкину.
‹‹252››. Рубинштейн, Николай Григорьевич (1835–1881) — директор Моск. Консерватории.
‹‹253››. Бессонов, Петр Алексеевич (1828–1898) — библиотекарь Московского университета, был секретарем Об. л. р. слов., потом профессор Харьковского университета по кафедре славянских наречий.
‹‹254››. На Пушкинских торжествах присутствовали все дети Пушкина: сыновья Александр А. и Григорий А. и дочери — Мария А. Гартунг и графиня Наталья А. Меренберг.
‹‹255››. Павлищев, Лев Николаевич (р. 1834) — сын сестры Пушкина, автор воспоминаний о дяде; служил в Главном Интендантском управлении.
‹‹256››. Соловьев, Кашкин, Преснов и Морозов — московские книгопродавцы. Соловьев стал владельцем магазина б. Базунова на Страстном бульваре.
‹‹257››. Григорович, Дмитрий Васильевич (1822–1899) — известный писатель, депутат от Литературного Фонда на Пушкинских торжествах.
‹‹258››. Маркевич, Болеслав Михайлович — за 1880 г. напечатал в «Русском Вестнике» вторую часть своей трилогии, роман «Перелом».
‹‹259››. «Сумасшествием» Толстого, очевидно, называли увлечение его религиозно-философскими вопросами и отказ от художественной деятельности. Как раз в то время, в 1880 г., Толстой выпустил «Критику догматического богословия», в 1880 г. писал и в 1881 г. издал «Краткое изложение Евангелия» и другие свои религиозные произведения. Возможно и другое. Известно, что Л. Н., отказываясь от участия в этом торжестве, выразился по этому поводу резко: «Это все одна комедия».
‹‹260››. Анненков, Павел Васильевич (1812–1887) — литературный критик, издатель первого по времени собрания сочинений Пушкина, друг И. С. Тургенева.
‹‹261››. Графиня Менгден — может быть, жена бригадного командира 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, генерал-майора графа Георгия Федоровича Менгдена, Зинаида Николаевна, урожденная Бурцева.
‹‹262››. К. К. — великий князь Константин Константинович.
‹‹263››. Наташа — племянница Достоевского, Наталья Александровна Иванова (р. 1867 г.), младшая дочь его сестры Веры Михайловны.
‹‹264››. Ковалевский, Максим Максимович (1851–1916) — известный историк права и социолог, в 1877–1887 гг. профессор Московского университета по кафедре государственного права.
‹‹265››. Пушкин, племянник А. С. Пушкина — Анатолий Львович, сын его брата Льва Сергеевича.
‹‹266››. Чаев, Николай Александрович — в 1878–1884 гг. временный председатель Общества любителей российской словесности.
‹‹267››. Николай Японский — Николай Касаткин (1836–1912), епископ Ревельский, начальник русской православной миссии в Японии, впоследствии архиепископ Японский.
‹‹268››. Викарий Алексей — Алексей Лавров-Платонов (1829–1890), епископ Можайский, 2-й викарий московский, впоследствии архиепископ Виленский и Литовский.
‹‹269››. Сабуров, Андрей Александрович (1837–1916) — министр нар. просвещения после графа Д. А. Толстого.
‹‹270››. Энгельгардт, Анна Николаевна (1835–1903), переводчица, дочь известного составителя словарей Н. П. Макарова, жена публициста и образцового сельского хозяина Александра Николаевича Энгельгардта. Д. с ней был знаком давно. Анна Николаевна, по словам Б. А. Штакеншнейдер, нравилась Д. давно. Он даже говорил Штакеншнейдер, что «глаза ее как-то одно время его преследовали лет 8 тому назад… Потом в Москве, в Пушкинские дни, он то и дело заходил к ней». (См. «Из дневника Е. А. Штакеншнейдер». — «Голос Минувшего», 1919, № 1–4, стр. 186). Действительно, в письмах Ф. М. к Анне Григорьевне из Москвы май — июнь 1880 г., где он сообщает ей о событиях Пушкинского праздника, не раз встречаются упоминания о А. Н. Энгельгардт и о встречах с ней. В 1880 г. А. А. Энгельгардт была вызвана Стасюлевичем в Петербург из Москвы и в первых числах ноября она появилась в Петербурге в качестве сотрудницы газеты Стасюлевича. — В записной тетради Д. («Дневник писателя» 1881 г.) записан рукой Ф. М. на 3-й стр. адрес ее: «Садовая, Никольский рынок, Никольский мост, д. № 124 (Тона) в номерах Тона». В литературе работала с 1861 г.; в 1901 г. праздновала 40-летний юбилей («Новое Время», 1901, № 9031), некролог (там же, № 9785; см. в «Словаре писательниц» Н. В. Голицына, СПБ, 1889 г., 282 стр.).
‹‹271››. В личном архиве Ф. М. сохранился единственный автограф Н. В. Гоголя — письмо его к К. С. Аксакову из Рима, март 1841 г.; очевидно, Ф. М. в бытность на торжествах в Москве не получил его, и И. С. Аксаков позднее прислал его в своем письме на имя Ф. М. от 30 сент. 1880 г. Таковые сведения дает Анна Григорьевна в надписи на конверте к этому письму Гоголя. В автографе есть небольшие варианты по сравнению с печатным текстом, изд. по ред. В. И. Шенрока (изд. Маркса, СПБ., т. II, стр. 102–103).
‹‹272››. Лопатин — вероятно, Лев Михайлович (1855–1920), впоследствии профессор Московского университета, философ-идеалист.
‹‹273››. Гаевский, Виктор Павлович (1826–1888), присяжный поверенный в Петербурге, один из основателей и главных деятелей Литературного Фонда, пушкинист, депутат от Петербургского отделения Росс. музыкального Общества Петербургской Консерватории и Литературного Фонда.
‹‹274››. Краевский, Андрей Александрович (1810–1889), известный журналист, издатель «Отечественных Записок» и «Голоса», депутат от Пет. гор. общества и Лит. Фонда на Пушкинских торжествах.
‹‹275››. «Оринька» — по-видимому, это ласкательное название Ореста Федоровича Миллера, известного профессора и исследователя русской литературы (1833–1889); Миллер заявил себя сторонником «мифологического» направления в изучении фольклора.
‹‹276››. Собрания съехавшихся на Пушкинские торжества представителей происходили по утрам в квартире Ив. И. Маслова, управляющего Удельной Конторой, жившего в доме Удельного Ведомства на Пречистенском бульваре. И. И. Маслов — один из друзей Тургенева; у него Тургенев в последние годы останавливался в доме; и в этот раз жил у него. (См. Н. Я. Стечькин. «Воспоминания о И. С. Тургеневе». П 1903, стр. 27; также Нелидова Л. Ф. «Вестник Евр.» 1909 г., кн. 9, стр. 234.)
‹‹277››. Самарин, Иван Васильевич (1817–1885) — знаменитый артист Моск. Малого театра.
‹‹278››. Какого содержания записку подал Ф. М. — неизвестно. Дворянства Ф. М. был лишен в 1849 г. как государственный преступник, осужденный на каторгу по делу петрашевцев, и в 1858 г., после ссылки, ему возвращено было право на потомственное дворянство. В архиве б. Московского Депутатского Собрания сохранились документы по вопросу об исключении Ф. М. из дворянского сословия Москвы в особом деле (Дело Архива М Депутатского Собрания о государственных преступниках Плещееве и Достоевском за 1850 г., № 62. Началось июля 12 дня 1850 г. Кончилось сентября 1 дня 1850 г. На 12 л.). В деле интересны для нас два документа: первый документ — копия с предписания б. министра Внутренних Дел Моск. Гражд. Губернатору о высочайшем повелении о лишении всех прав состояния Плещеева и Достоевского, как государственных преступников, с изложением сущности преступления и меры наказания; второй — сопроводительное отношение Начальника Московской губернии на имя Мих. Фед. Голицына. Текст документов опубликован нами в журн. «Красный Архив» 1923 г., т. I, стр. 403–404.
‹‹279››. Соловьев, присяжный поверенный. В Москве в это время было двое присяжных поверенных: 1) Филипп Гаврилович (1834–1888), депутат на Пушкинских торжествах от совета присяжных поверенных, и 2) Михаил Петрович.
‹‹280››. Грот, Яков Карлович (1812–1893), — академик, лингвист, историк русской литературы и издатель русских писателей XVIII и XIX вв., член комитета по сооружению памятника Пушкину.
‹‹281››. Бартенев, Петр Иванович (1829–1912) — издатель «Русского Архива», первый биограф Пушкина, собиратель материалов и воспоминаний о Пушкине.
‹‹282››. Калачов, Николай Васильевич (1819–1885) — историк-юрист, сенатор, управляющий Московским Архивом Министерства Юстиции, инициатор архивной реформы в 70-х годах прошлого столетия.
‹‹283››. Писемский, Алексей Феофилактович (1820–1881) — известный писатель.
‹‹284››. Суворин, Алексей Сергеевич (1834–1912) — известный журналист, издатель «Нового Времени».
‹‹285››. Буренин, Виктор Петрович (1841–1919) — поэт и журналист, литературный критик «Нового Времени».
‹‹286››. Лентовский, Михаил Валентинович — театральный антрепренер.
‹‹287››. Мельников, Иван Александрович (1831–1906) — известный певец-баритон, артист Петербургского Мариинского театра.
‹‹288››. Корнилов, Федор Петрович (1809–1895) — член и управляющий делами Комитета по сооружению памятника Пушкину, в день открытия передавший его городу, член Государственного Совета, статс-секретарь.
‹‹289››. Всех депутаций на открытии памятника было 106.
‹‹290››. Принц Ольденбургский, Петр Георгиевич (1812–1881) — председатель Комитета по сооружению памятника Пушкину.
‹‹291››. Дочь Пушкина Нассауская — графиня Наталья Александровна Меренберг (1836–1913), морганатическая жена принца Николая Нассауского.
‹‹292››. Островский, Александр Николаевич (1823–1886) — знаменитый драматург.
‹‹293››. Плещеев, Алексей Николаевич (1825–1893) — известный поэт, депутат от газеты «Молва» на Пушкинских торжествах.
‹‹294››. Гайдебуров, Павел Александрович (1841–1893) — журналист, издатель «Недели».
‹‹295››. 6 июня московское городское общество дало в зале Благородного собрания обед депутациям, приехавшим на открытие памятника. В тот же день Общество любителей российской словесности устроило литературно-музыкальный вечер. Тургенев прочел на нем стихотворение Пушкина «Туча». 7-го июня было первое торжественное заседание Общества любителей российской словесности, а затем обед по подписке от того же Общества.
‹‹296››. Третьякова, жена Павла Михайловича (1832–1898), основателя картинной галереи, Вера Михайловна, урожденная Мамонтова (1844–1899).
‹‹297››. Голохвастова — вероятно, Ольга Андреевна, урожденная Андреевская, писательница, жена Павла Дмитриевича Голохвастова, писателя и общественного деятеля.
В тетради «Дневник 1881 г.» на стр. 84 имеется запись рукой Ф. М. под названием «Припадки 79–80 г. г.»:
10 октября /78 г.
преля /79 г.
13 сентября /79 г.
февраля /80 г.
14 марта /80 г
7 сентября /80 г. Из довольно сильных утром, без четверти девять часов, порванность мыслей, переселение в другие годы, мечтательность, задумчивость, виновность, вывихнул в спине косточку или повредил мускул.
6 ноября /80 г. Утром в 7 часов, в первом сне. Из средних, но болезненное состояние очень трудно переносилось и продолжалось почти неделю. Чем дальше, тем слабее становится организм к перенесению припадков и тем сильнее их действие. NB. С 6-го сентября очень скоро началась оттепель, продолжавшаяся очень долго, почти две недели. После слишком ранней зимы, предпоследний припадок 6–7[48] сентября соответствовал тоже крупной перемене погоды после долгого и мягкого лета, на холод и дождь.
‹‹298››. В письме к гр. С. А. Толстой (вдове поэта графа А. К. Толстого) 13 июня 1880 г., на другой день после возвращения из Москвы, Ф. М. сообщает аналогичные любопытные подробности о впечатлении от его вдохновенной речи: «Верите ли…, что в публике после речи моей, множество людей, плача, обнимали друг друга и клялись друг другу быть впредь лучшими, и это не единичный факт, — я слышал множество рассказов от лиц совсем мне незнакомых даже, которые стеснились вокруг меня и говорили мне исступленными словами (буквально) о том же, какое впечатление произвела на них моя речь. Два седых старика подошли ко мне, и один из них сказал: „Мы двадцать лет были друг другу врагами и двадцать лет делали друг другу зло: после Вашей речи, мы теперь, сейчас помирились, и пришли Вам это заявить“. Это были люди мне незнакомые. Таких заявлений было множество, а я был так потрясен и измучен, что сам был готов упасть в обморок, как тот студент, которого привели ко мне в ту минуту студенты-товарищи и который упал передо мной на пол в обмороке от восторга… А сколько женщин приходило ко мне в Лоскутную Гостинницу (иные не называя себя) с тем только, чтоб, оставшись со мной, припасть и целовать мне руки» («Вести. Европы», 1908 г., кн. 1-я, стр. 215–218). Литература о Пушкинской речи Д. указана Н. К. Пиксановым в его книге «Пушкинская студия». П 1923 г.
‹‹300››. Нелидова, Л. Ф. пишет: «Всем памятно то движение руки, поцелуй, посланный Тургеневым Достоевскому в минуту, когда он (Д.) в своей речи говорил о Лизе из „Дворянского гнезда“. Все знали о их неприязненных отношениях, и это была одна из лучших минут этого удивительного праздника» («Вестн. Европы», 1909, кн. 9, стр. 236). — Но позднее, 15 июля 1880 г., Тургенев, по словам В. В. Стасова, признавался ему, как ему была противна речь Достоевского, от которой сходили у нас с ума тысячи народа, чуть не вся интеллигенция, как ему была невыносима вся ложь и фальшь проповеди Д., его мистические разглагольствования о «русском все-человеке», о русской «все-женщине Татьяне» и обо всем остальном трансцендентальном и завиральном сумбуре Д., дошедшего тогда до последних чортиков своей российской мистики. Тургенев был в сильной досаде, в сильном негодовании на изумительный энтузиазм, обуявший не только всю русскую толпу, но и всю русскую интеллигенцию (В. В. Стасов. «Двадцать писем Тургенева и мое знакомство с ним» — «Северн. Вестник», 1888, № 10, стр. 161).
‹‹301››. Городской голова Третьяков, Сергей Михайлович (1834–1892), брат Павла Михайловича.
‹‹302››. 8 июня происходило в зале Благородного собрания второе торжественное заседание Общества любителей российской словесности. Речь Достоевского была напечатана не в «Русской Мысли» и не в «Русском Вестнике», а первоначально в газете «Московские Ведомости» № 162, а затем в единственном выпуске «Дневника Писателя» Достоевского за 1880 г.
‹‹303››. Ф. М. интересовался продажей своих сочинений. Во многих тетрадях можно встретить веденные им лично записи о продаже выходивших в свет новых томов. Так, в тетради для «Дневника 1881 г.» на стр. 82 Ф. М. сделал сводку суммам, вырученным от продажи сочинений за 1877–1880 гг. (напеч. Н. Н. Страховым в «Материалах для жизнеописания Ф. М. Достоевского» в кн. «Биография, письма и заметки из зап. книжки». СПБ., 1883 г. стр. 302–303). В той же тетради (стр. 59–62, 67–70, 71–75) имеются записки о продаже «Дневника» 1880 г.; последние записи сделаны Ф. М. за два дня до смерти, т. е. 26 января 1881 г. (стр. 77–81); тогда же сделаны записи о «Братьях Карамазовых», «Бесах», «Идиоте». Записи Ф. М. вел с половины августа, продолжал в октябре, ноябре и декабре 1880 г.