Для того чтобы были понятны письма Ф. М. от мая — июня 1872 года, мне придется описать те обстоятельства, которые произошли в течение лета.

Пословица говорит: «Беда не ходит одна», и в жизни почти каждого человека было время, когда его постигала целая полоса, серия разнообразных и неожиданных несчастий и неудач. То же самое случилось и с нами. Несчастия наши начались в конце апреля 1872 года, когда наша дочка Люба (ей было тогда 2⅓ года), бегая на наших глазах по комнате, споткнулась и упала. Т. к. она сильно закричала, то мы бросились к ней, подняли и принялись утешать, но она продолжала плакать и не давала дотронуться до своей правой руки; это заставило нас подумать, что случилось что-нибудь серьезное. Ф. М., няня и кухарка бросились искать доктора. Ф. М., узнав в аптеке на Загородном проспекте (сами мы жили на Серпуховской улице) адрес ближайшего хирурга, привез его к нам через полчаса. Почти одновременно привела и няня другого доктора из Обуховской больницы. Осмотрев ушибленную ручку, хирург высказал, что произошел вывих, тотчас вправил кость и забинтовал ручку в толстую папку. Второй доктор подтвердил мнение хирурга о вывихе и уверил, что раз кость впрямлена — она скоро срастется. Мнение двух компетентных лиц нас успокоило. Мы пригласили хирурга посещать больную, и тот, однако, в течение двух недель каждое утро приходил к нам, разбинтовывал ручку и говорил, что все идет как должно. Оба мы с Ф. М. указывали хирургу на то, что на три вершка выше ладони мы заметили некоторое возвышение темно-багрового цвета. Хирург уверял нас, что и вся рука Любы распухла, а что это обычное кровоизлияние при вывихе, которое должно разойтись. Ввиду нашего отъезда он предложил нам, для безопасности в дороге, не разбинтовывать ручку до того времени, пока мы не приедем на место. Вполне успокоенные насчет происшедшего случая, мы выехали 15 мая 1872 года в Старую Руссу.

Выбор Старой Руссы как нашего летнего местопребывания был сделан по совету М. И. Владиславлева, мужа племянницы Ф. М., Марии Михайловны. Оба они уверяли, что в Руссе жизнь тихая и дешевая и что их дети за прошлое лето, благодаря соленым ваннам, сильно поправились. Ф. М., чрезвычайно нежный отец, и захотел пожить в Руссе, чтоб дать возможность детям воспользоваться купаньями.

Первая поездка наша в Старую Руссу[30] (в 1872) ярко запечатлелась в моей памяти как одно из отрадных воспоминаний нашей семейной жизни. Прожитая зима (1871–1872 г. г.) была для нас очень тяжела: дети хворали, Ф. М. не давалась работа, и было много неприятных хлопот и денежных затруднений. А потому мы с Ф. М., начиная с Великого поста, стали подумывать, как бы нам уехать раннею весною и именно куда-нибудь подальше, в глушь, где можно было бы работать, да и пожить вместе, не на народе, как в Пет., а как мы привыкли с ним жить за границею, довольствуясь обществом друг друга. И вот наша мечта осуществилась.

Выехали мы 15 мая в ясное, теплое утро и часа через четыре были в Чудове (Соснинке). Здесь мы узнали, что ошиблись поездом, так как пароход в Новгород отходит только в час ночи, и что нам придется прождать целый день. Нечего делать, остановились на постоялом дворе и заказали себе обед, какой умела сделать хозяйка. В комнате было душно, и мы с детьми и их старухою-няней пошли погулять по деревне. Но тут с нами произошел комический случай. Не успели мы пройти пол-улицы, как встретили бабу с ребенком, лицо которого было покрыто красными пятнами и волдырями, прошли дальше и встретили трех-четырех ребятишек, у которых тоже были красные пятна на лицах. Это нас очень смутило, и нам пришло на мысль, не ходила ли в Чудове оспа, а потому не заразились бы ею и наши дети. Ф. М. скомандовал живо домой и обратился к хозяйке с вопросом, не было ли в деревне болезней и почему у детей лица в прыщах. Баба даже обиделась и объявила, что никаких «болестей» у них нет, «а что это все комарики». Насчет оспы мы скоро успокоились, т. к. не прошло и часу, как мы убедились, что и в самом деле это «комарики», т. к. лица и ручки наших детей были сильно обезображены укусами.

В полночь мы перешли на пароход, уложили деток спать, а сами часов до трех ночи просидели на палубе, любуясь на реку и на только что распустившуюся зелень по берегам Волхова. Стало холодно, я ушла в каюту, а Ф. М. остался сидеть на воздухе. Он любил белые ночи. Часов в шесть утра я услышала, что кто-то дотронулся до моего плеча. Я поднялась и слышу — говорит Ф. М: «Аня, выйди на палубу, посмотри, какая удивительная картина». И вправду картина была удивительная, ради которой можно было разбудить. Когда я вспоминаю Новгород, эта картина всегда представляется моим глазам. Было чудное весеннее утро, солнце ярко освещало противоположный берег, на котором высились зубчатые стены Кремля и виднелись золотые главы Софийского собора, а в холодном воздухе гулко раздавался благовест к заутрене. Ф. М, так любивший природу, был в умиленном настроении, и оно невольно передавалось мне. Мы долго сидели рядом, молча, точно боясь нарушить очарование. Впрочем радостное настроение продолжалось и весь остальной день — давно уже нам не было так покойно и хорошо.

Когда дети проснулись, мы переехали на другой пароход; пассажиров было мало, и мы хорошо устроились. Да и ехать было чудесно: озеро Ильмень было спокойно, как зеркало, благодаря безоблачному небу оно казалось нежно голубым, и можно было подумать, что мы находимся на одном из швейцарских озер. Последние два часа переезда пароход шел по р. Полисти; она очень извилиста, и Старая Русса со своими церквами, казалось, то приближалась, то отдалялась от нас.

Наконец в три часа дня пароход подошел к пристани. Мы забрали свои вещи, сели на извозчика и отправились разыскивать нанятую для нас дачу священника Румянцева. Впрочем, разыскивать долго не пришлось. Только что мы завернули с набережной р. Перерытицы в Пятницкую улицу, как извозчик нам сказал: «А вот и батюшка стоит у ворот, видно, вас дожидаются». Действительно, зная, что мы приедем около 15 мая, священник и его семья поджидали нас и теперь сидели и стояли у ворот. Все они нас приветствовали, и мы сразу почувствовали, что попали к хорошим людям. Батюшка подошел к тому извозчику, на котором я сидела с Федей на руках, и вот Федя, довольно дикий и ни к кому не шедший на руки, очень весело потянулся к нему и сорвал с него широкополую шляпу, которую и бросил на землю. Все мы рассмеялись, и с этого момента началась моя и Ф. М. дружба с отцом Иоанном Румянцевым и его женою, продолжавшаяся до смерти всеми уважаемых этих людей.

Все мы устали с дороги, и в добром и веселом настроении кончился этот первый день нашей старорусской жизни. Но, боже мой, как мало дано человеку знать, что будет с ним завтра. А завтра произошло вот что. — Часов в одиннадцать, после завтрака, желая отпустить детей в сад и стесняясь тем, что повязка на руке у моей девочки загрязнилась, я решила распороть эту папку, в которой зашита была ее больная ручка, и разбинтовать ее, как позволил мне это хирург. И что же я увидела: за несколько дней опухоль руки сильно опала, но зато ясно выказалось то возвышение ниже ладони, на которое мы с Ф. М. указывали в Петербурге хирургу. Возвышение казалось уже не мягким, а твердым. С верхней же части руки было заметно углубление в палец глубиною, так что кривизна руки была несомненно. Меня это страшно поразило, и я тотчас позвала Ф. М. И он ужасно встревожился, полагая, что не произошло ли что дурное с ручкою во время пути. Позвали о. Иоанна и просили его указать нам доктора. Тот жил близко и скоро пришел; осторожно осмотрев руку, он, к нашему ужасу, объявил, что у девочки была не вывихнута, а надломлена кость, а так как ее неудачно скрепили и не сделали гипсовой повязки, то она и срослась неправильно. На наш вопрос, что же будет с рукою впоследствии, доктор сказал, что кривизна увеличится и рука будет изуродована; возможно и то, что левая рука будет расти нормально, а правая отставать в росте — словом, что девочка будет сухорукая. Каково было нам услышать, что наша милая девочка, которую мы так нежили и любили, будет калекой. Сначала мы не поверили и спросили, нет ли в городе хирурга. Доктор ответил, что с солдатами, посылаемыми в Руссу на ванны, приехал военный врач, но что он его не знает и не может поручиться за его уменье. Решили пригласить хирурга, а доктора просили у нас подождать. Добрый батюшка отправился за хирургом и через полчаса привел к нам военного доктора, сильно навеселе, которого он разыскал где-то в гостинице, за бильярдом. Привыкший обращаться с солдатами, врач не подумал быть осторожнее с маленькой пациенткой и, осматривая руку, так нажал едва сросшуюся кость, что она страшно закричала и заплакала. К нашему сильному горю, военный врач подтвердил мнение своего коллеги, то есть что произошел не вывих, а надлом кости, а так как с того времени прошло более 3-х недель, то косточка успела срастись и срослась неправильно. Когда мы спросили докторов — что ж теперь делать, оба ответили, что надо сросшуюся кость вновь сломать и соединить осколки под гипсовой повязкой и что тогда она сростется правильно. Предупредили, что операцию надо сделать теперь же, как можно скорее, пока косточка не вполне срослась. На вопрос, будет ли операция болезненной, — доктора ответили, что очень болезненна и хирург даже прибавил, что он не может взять на себя ответственность за то, выдержит ли наша девочка, на вид столь бледная и хрупкая, такую болезненную операцию. «Нельзя ли сделать операцию под хлороформом», — спросили мы, но получили в ответ, что маленьких детей не хлороформируют, так как они могут уснуть навсегда. С сердечной болью вспоминаю о том, как мы с Ф. М. были поражены и расстроены. Но, не зная на что решиться, мы попросили докторов дать нам день срока, чтобы обдумать. Положение наше было по истине трагическое. С одной стороны, немыслимо было оставить девочку калекой и не сделать попытки выпрямить ей руку. С другой — как доверить эту операцию хирургу, может, даже неопытному (мы так недавно жестоко поплатились за наше доверие), да к тому же любящему выпить, которого, как сказали батюшке извозчики, после полудня можно было застать только в трактире. К тому же неуверенность его в успехе операции («ведь я не могу поручиться за то, что рука правильно срастется, может, придется и повторить операцию», — его слова), неуверенность доктора даже в том, вынесет ли хрупкое, слабое существо эту болезненную операцию, — все это повергло нас в страшное отчаяние.

Боже, что мы с Ф. М. пережили за этот день, обдумывая наше решение. Я плакала, Ф. М. был вне себя от горя и беспокойства, и я с минуты на минуту ожидала, что разразится припадок. Наша бедная девочка, видя наши слезы, тоже плакала. Словом, был один ужас.

Выручил нас ставший с тех пор нашим другом отец Румянцев. Видя наше отчаяние, он сказал нам: «Бросьте вы наших докторов; ничего они не понимают и ничего не умеют. Они только замучают вашу девочку. Лучше поезжайте с нею в Петербург и если нужна операция, то сделайте ее там». Он говорил так убедительно, представил столько доводов, что помог нам решиться на поездку в Петербург. Но имелись основательные причины и против этого решения. Подумать только: рассчитывали провести лето в уединении и запастись здоровьем на зиму; нашли хорошую дачу, совершили такой утомительный путь, и вдруг приходится возвращаться назад всей семьей в душный Петербург, где у нас и квартиры-то нет; заплатив за дачу полтораста рублей, надо было искать новую где-либо под Петербургом, и это при наших столь скудных средствах, когда приходилось считать каждый рубль. Было над чем задуматься.

Надо отдать справедливость отцу Иоанну Румянцеву. Зная, что мы имеем небольшие средства и, может быть, в эту минуту ввиду отъезда нуждаемся в деньгах, он предложил вернуть наш задаток (50 р.) обратно. Это была крупная жертва. Ведь могло случиться, что он и не нашел бы новых жильцов на свою дачу и, таким образом, возвратив нам задаток, потерял бы полтораста рублей, что для небогатого священника было бы тяжело. Такую жертву для незнакомых ему людей мог принести только человек с сердцем, отзывчивым на людское горе. Таким всегда и был о. Иоанн.

На возвращение задатка мы, конечно, не могли согласиться. Но нам и вообще жалко было покидать дачу, так нам понравившуюся, а также покидать людей, которые отнеслись к нам с такою добротою.

Тогда батюшка предложил другой исход, именно: уехать мне с Ф. М. и с Любой, а Федю с его няней старухой Прохоровной и с привезенной кухаркой оставить в Руссе. Батюшка же и матушка, Екатерина Петровна, тоже впоследствии сделавшаяся нашим дорогим другом, обещали смотреть за Федей и за няньками все то время, пока мы будем в отсутствии. Оба они, и батюшка и матушка, так искренно сочувствовали нашему горю и с такою сердечною готовностью обещали присматривать за Федей, что мы могли быть спокойны, что они уберегут нашего мальчика.

Но тут было одно обстоятельство, сильно нас тревожившее, именно: Феде было всего 10 месяцев, и я продолжала кормить его грудью. И он и я были вполне здоровы, а потому я предполагала его кормить, пока выйдут глазные зубы, и отлучить его только летом в Руссе. И вот приходилось внезапно бросить мальчика, не знавшего никакой другой пищи. Нам представлялось, что перемена сразу всего режима дурно на него подействует; да и на мое здоровье мог неблагоприятно повлиять внезапный отказ от кормления. Все это страшно смущало нас обоих, но боязнь и жалость к девочке все превозмогли, и мы решились на завтра выехать в Петербург. Как грустен был наш отъезд. Я все утро не расставалась с мальчиком; Ф. М. часто приходил к нам и точно не мог наглядеться на Федю. Наконец, когда пришел час отъезда, я покормила мальчика в последний раз и крепко прижала к своему сердцу, мне казалось, что я больше его никогда не увижу. Затем все присели, помолились, благословили бедного нашего мальчика Федю и, с смертью в душе, уехали на пароход. Я должна с сердечною благодарностью вспомнить семью Румянцевых. Благодаря их заботам все обошлось благополучно. Рассказывали потом, что мой мальчик, проголодавшись, все искал меня, указывал няне пальчиком на другую комнату и говорил «туда»; она его носила из комнаты в комнату; не найдя же меня нигде, — заливался слезами и всю ночь напролет не спал. Затем привык пить молоко и был совершенно здоров. Но всего мне обиднее потом было для меня то, когда я, столь о Феде горевавшая, приехала в Руссу через 3 недели, то он свою маму не узнал и не пошел ко мне на руки; значит, успел меня совершенно забыть.

Грустно было наше путешествие в Петербург и представлявшиеся нам картины Ильменя и Волхова не останавливали на себе нашего внимания. Все оно было направлено на то, как бы сберечь нашу девочку. Чтоб она ночью не легла на свою ручку и не потревожила ее, мы с Ф. М. устроили дежурство и ночью каждые два часа сменяли друг друга. Как я испугалась, когда часа в три ночи у меня, от прилива молока, сделалась лихорадка и страшная головная боль. Но я боялась сказать об этом Ф. М., чтобы его не встревожить, и с нетерпеньем ждала, когда кончится наш путь.

Как я уже сказала, квартиры своей в Пет. у нас не было, поэтому мы решили остановиться в городской пустой теперь квартире моего брата Ивана Григорьевича Сниткина, который с женою и моей матерью на лето переселился на дачу Сабурова, верст 85 за Большой Охтой. На квартире же оставалась прислуга. Был жаркий душный день. Отворившая дверь прислуга первым словом сказала нам: «А у нас старая барыня (т.-е. моя мать) больна». — Боже мой, что с ней? Где она? На даче? — «Нет, здесь на квартире». Бегу в ее комнату и вижу, что мама, очень бледная и осунувшаяся, сидит на диване с высоко поднятою и протянутою ногой. Начинаю расспрашивать и узнаю, что беда случилась с нею в день перевозки нашей мебели в Кокоревские склады. Она не посторонилась, и мужик, должно быть, выпивший, уронил сундук с вещами ей на ногу. Большой палец левой ноги был раздроблен, позванный доктор объявил, что началось воспаление, и запретил двигаться, обещая, что недели через две она будет ходить, Случившаяся беда очень волновала мою мать, главное, потому, что в самом скором времени ожидалось разрешение от бремени ее невестки Ольги Кирилловны, жены моего брата. Мысль о том, что она не может быть полезной ни невестке, ни сыну в такое хлопотливое время, чрезвычайно беспокоила маму. А тут еще наше внезапное возвращение по такому печальному поводу. Моя мать очень любила Любочку и ее страшно огорчило случившееся с нею несчастье. Все эти тревоги так подействовали на мою мать, что к вечеру ей стало хуже и посетивший ее доктор сказал мне, что воспаление настолько усилилось, что, пожалуй, придется ампутировать палец. Каково мне было услышать это известие. Приехав в Петербург, Ф. М. первым делом отправился к Ивану Мартыновичу Барчу, главному врачу Максимилиановской лечебницы. Это был в то время один из лучших хирургов в Петербурге. Он был старинный знакомый Ф. М., но по возвращении из-за границы Ф. М. у него не был. Когда случилось несчастие с ручкой, мы хотели обратиться к Барчу, но Ф. М. знал, что Барч за визит с нас не возьмет, и это его очень стесняло. Отплатить же Барчу какою-нибудь любезностью у нас не было средств. К тому же лечивший ручку хирург показался нам знающим, да и представил нам происшедший случай таким незначительным вывихом, что обращаться к знаменитости, какою был тогда Барч, как-то было неловко. Ф. М. горячо упрекал себя и никогда не мог простить себе и мне этой, как он писал, «небрежности».

И. М. Барч принял Ф. М. чрезвычайно дружелюбно, попенял ему, зачем не обратились к нему с самого начала, и обещал приехать к нам к 6 часам. В назначенный час он приехал, сумел заинтересовать Любочку своими часами и брелочками, потихоньку развязал ей ручку, даже не ощупал, чтоб напрасно не делать ей больно, а прямо объявил, что старорусские врачи верно определили и что кость срослась неправильно. Он высказал, что девочка вряд ли будет иметь правую руку короче левой, но предупредил, что все-таки углубление с одной стороны и небольшое возвышение со стороны ладони будет заметно. Чтоб исправить беду, надо вновь сломать косточку и дать ей срастись под гипсовой повязкой. Ф. М. сказал, что он знает про чрезвычайную болезненность операции, и боится, что девочка ее не перенесет. — «Да она и не почувствует ничего, операция будет под хлороформом». — Старорусские врачи сказали, что маленьких детей не хлороформируют, т. к. это опасно. — «Ну, там старорусские врачи как хотят, а мы хлороформируем даже грудных детей».

Расспрашивая подробности, И. М. Барч все время всматривался в меня. От его опытного взгляда не ускользнул мой лихорадочный вид. — «А вы сами здоровы ли, — обратился он ко мне, — отчего у вас лицо багровое, не простудились ли дорогой». Тут мне пришлось признаться, что меня всю ночь била лихорадка и что голова страшно болит и кружится, и объяснить причину. Ф. М. страшно встревожился и стал меня упрекать, зачем я от него скрыла. — «Ну, вот что, барыня, сказал Барч, дочку мы вылечим, но я и к операции не приступлю, прежде чем вы сами не поправитесь. Молоко в голову может броситься, а это опасная вещь. Вот пошлите-ка в аптеку за лекарством, что я вам пропишу, а сами постарайтесь хорошенько выспаться ночью». (Но и эту ночь мы с Ф. М. заменяли друг друга у постели нашей девочки.)

Узнав, что мы находимся в чужой квартире, да к тому же у нас есть больная, Барч предложил переехать на три недели в Максимилиановскую лечебницу, где и взять отдельную комнату. Ранее 3 недель он не ожидал срастания кости и не брался делать операции, если мы не можем остаться в Петербурге это необходимое для лечения время. Понятно, что ему, как отличному хирургу, не хотелось брать на себя ответственности за неудавшуюся, может быть, операцию, происшедшую по вине того врача, который в Старой Руссе будет следить за лечением и снимет повязку. Мы с Ф. М. сейчас и порешили на другой же день переехать в лечебницу, а Барч обещал, если возможно, завтра же произвести операцию.

Настал для нас тяжелый, полный сомнений день. Мы приехали в лечебницу к 12 часам, и к нам присоединился Аполлон Николаевич Майков, крестный отец нашей девочки. Барч еще вчера просил, чтоб кто-либо из наших родных или знакомых присутствовал при операции, и Ф. М. попросил об этом Аполлона Николаевича.

Было решено, что Любочку станут хлороформировать, когда она, по обыкновению, заснет после завтрака. Но она была возбуждена переездами и незнакомой обстановкой и не могла заснуть. Тогда решили дать ей понюхать хлороформу наяву. В комнату явились Барч и его ассистент доктор Глама. Когда Барч узнал, что мы с Ф. М. оба рассчитываем присутствовать при операции, то этому воспротивился. — «Помилуйте, да с одной сделается дурно, а с другим припадок, вот и приводи вас в чувство, а операцию бросай. Нет, вы оба должны уйти, а если надо будет, я за вами пошлю».

Мы перекрестили несколько раз нашу девочку, поцеловали ее, и так как, под влиянием хлороформа, она начала засыпать, то Барч взял ее из моих рук и бережно положил на постель. Мы вышли из комнаты, с отчаянием и смертью в душе, не предполагая больше увидеть Лилю в живых. Какой-то слуга повел нас в отдельную комнату и оставил одних. Ф М. был бледен как платок, руки его тряслись, я тоже была очень взволнована. «Аня, будем просить помощи божией, молиться, господь нам поможет», — сказал Ф. М., и мы опустились на колени и, никогда, может быть, не молились так горячо, как в эти минуты. Но вот послышались чьи-то поспешные шаги, и в комнату вошел Майков. — «Идите туда, Барч зовет вас», — сказал он. И Ф. М. и мне пришла одна и та же мысль — это что Лиля не выдержала хлороформирования и что Барч зовет нас присутствовать при ее последних минутах. Никогда доселе я не испытывала подобного ужаса: мне так и представилась картина смерти моей первой дочери. Ф. М. схватил меня за руку, и мы быстрыми шагами пошли по коридору. Войдя в комнату, мы увидели Барча без сюртука, видимо взволнованного, он позвал нас к кровати, на которой спокойно спала наша девочка. Ее сломанная ручка, теперь совершенно прямая, без прежнего тревожившего нас возвышения, лежала на отдельной подушке. — «Ну вот, смотрите, видите, ручка вполне прямая, а вы, мне кажется, не верили. Ну а теперь отойдите, дайте мне докончить». И вот при нас обоих он забинтовал ручку, обложил повязку гипсом и сделал все с такою быстротою, что мы не успели опомниться, как операция была кончена. Доктор Глама все время следил за пульсом девочки. Затем доктора нашли своевременным разбудить девочку и заставили меня громко звать ее по имени. Она долго не могла проснуться, но когда пришла в себя, то очень удивилась на свою подвязанную ручку и объявила, что у ней «сахарная (по цвету гипса) лучта».

Как мы были счастливы с Ф. М., когда все кончилось, доктора ушли и мы остались одни с нашей милою девочкой. Трудно описать то чувство радости и успокоения, которое овладело нами. Казалось, что все наши горести и заботы исчезли, но, к сожалению, не так случилось на самом деле.

Ф. М. пробыл в Петербурге еще один день: так как результаты операции могли выясниться только через 3 недели (то есть правильно ли на этот раз срослась косточка), то Ф М. решил не ждать, а тотчас ехать в Руссу к своему Феде, о котором он все время тосковал. Про меня и говорить нечего: я подумать не могла без боли сердечной о том, что так безжалостно бросила моего дорогого сынишку, и мучилась мыслью, не случилось бы с ним чего дурного. Поэтому я была рада, что Ф. М. поехал домой. Я знала, какой Ф. М. нежный отец, а потому была уверена, что он сбережет моего дорогого мальчика.

Но, оставшись в Петербурге с Лилей, я не представляла себе, какие мученья мне придется перенести. Во-первых, мною овладело страшное беспокойство о том, как бы она. бегая по комнате, не упала на свою ручку, не ударилась бы ею обо что-нибудь. От всякого неловкого движения гипс мог лопнуть, могла сдвинуться повязка, а тогда кость срослась бы опять неправильно. Я следила за нею каждое мгновение, но так как она была очень живая девочка, то от вечной боязни и напряженного внимания у меня страшно расстроились нервы, тем более что я и ночи спала плохо, каждую минуту просыпаясь, чтобы поглядеть, не легла ли во сне Лиля на свою больную ручку. Да и девочка привыкла жить в семье, видеть вокруг себя народ, т. е. брата, отца, няню и пр., а тут она была обречена на полное уединение, а потому, понятно, скучала, капризничала и плакала. К тому же было душно, жарко, в комнатах пахло лекарствами. Не выходить на улицу было невозможно, да и мне хотелось навещать мою маму, которая все еще не поправилась. А выходя — сколько возможности упасть, ушибить ребенка. Носить ее на руках мне было тяжело, ходить много она не могла, а ездить на извозчиках была чистая мука: садясь на извозчика и сходя, так легко можно повредить ручку.

Кроме боязни за Любу у меня не выходила из головы мысль о том, что-то теперь с Ф. М., не случился ли без меня припадок; из писем я видела, что он тоскует по нас и беспокоится, а я не могла ничем ему помочь. Мучилась я тоскою по Федичке, дорогом моем мальчике, тревожилась и о том, что рана на ноге моей матери не только не заживает, но все более и более разбаливается. Словом, нервы были натянуты до невозможности, и я несколько раз в день принималась плакать и рыдать — до того мне было тяжело.

Но несчастия продолжали нас преследовать. Несколько дней спустя по отъезде Ф. М. мой брат (он ожидал в ближайших днях родин своей жены, а потому имел возможность отлучаться ежедневно с дачи на самое короткое время, чтобы навестить маму и меня) пришел ко мне до того опечаленный и убитый, что это бросилось мне в глаза. Я стала допрашивать, не случилось ли чего, он отвечал, что ничего не случилось. Жена его была еще здорова, маме было даже капельку лучше; так почему же у него такой подавленный вид, а иногда как будто слезы на глазах. Он ушел, и мне пришло в голову, не случилось ли несчастья с Ф. М. или с Федей и что брат от меня скрывает. Беспокойство мое дошло до последних пределов, я всю ночь не спала, воображая всякие ужасы. Рано утром я послала к нему сказать, чтоб он непременно ко мне зашел, если будет в городе. И вот он пришел и все такой же печальный и подавленный, как и накануне. Я высказала ему мои вчерашние подозрения насчет какого-либо несчастия с моими в Руссе и прибавила, что я не могу долее выносить этого беспокойства о них, а поэтому сегодня же выезжаю с Любой домой, рискуя испортить все ее лечение. Он стал меня уверять, что не имеет никаких дурных известий из Руссы и что причина его грусти другая. Видя мои настоя[ния], брат, боявшийся огорчить меня, уже и без того измученную всеми нашими горестями, решился мне сообщить о новом постигшем нас несчастии — о смерти единственной нашей сестры Марии Григорьевны Сватковской[31]. Сестру Машу я и брат мой очень любили, и весть о ее безвременной кончине страшно нас поразила. Она была очень красивая, здоровая женщина, и ей только что минуло 30 лет. Кроме сожаления о ней нас обоих беспокоила мысль о том, что будет с ее четырьмя детьми, для которых она была очень нежная мать. Нашему отчаянию не было пределов, и бедная моя девочка, видя нас рыдающими, тоже страшно плакала. Никогда не забуду я этого печального дня. Когда первые минуты отчаяния прошли, я стала расспрашивать брата, как он узнал о нашей потере. Оказалось, что вчера, по просьбе моей мамы, он заехал навестить Машиных детей и здесь застал только что утром вернувшегося из-за границы Павла Григорьевича. Зная, что известие о смерти Маши будет для меня страшным ударом, он боялся, что я с горя заболею и тогда кто же будет смотреть за Любой, а потому не решался мне говорить; уверял, что ему стало легче, когда он поделился со мною горем и может со мною посоветоваться. А нам обоим предстояла тяжелая задача — это сообщить о смерти Маши моей матери. Это была ее старшая дочь, любимица, и мы с братом опасались, что она не вынесет несчастия, что с нею будет удар или она сойдет с ума. Мы с братом на первых порах решили до времени скрывать смерть Маши. Я предполагала уговорить маму поехать со мною в Руссу и хотела только там сказать ей о случившемся несчастии, постепенно подготовив ее к печальной мысли. Рассчитывала я в этом случае и на помощь Ф. М., очень дружного с моей матерью. Но Ф. М. из всех сил (в письме от 30 мая 1872 г., см. № 29) восстал против нашего плана, считая, что исполнение его только усугубит горе моей матери, он убедил нас в необходимости сказать ей теперь же, когда она может разделить свое горе с осиротевшими внуками. Но наша задача осложнялась еще тем обстоятельством, что доктор, лечивший мою маму, узнав о новом постигшем нас несчастии, просил скрывать от нее до того времени, пока поправится нога; иначе он уверял, что воспаление вследствие волнений и слез) несомненно увеличится и тогда придется ампутировать палец. На что решиться? — Вот был ужасный для нас с братом вопрос. К тому же у брата были свои тяжелые заботы: жене его предстояло на днях произвести на свет и так как это были первые роды, то и она и мой брат страшно тревожились, благополучно ли все окончится. У меня были свои сердечные муки: о Ф. М., о милом моем мальчике, об удаче или неудаче операции с ручкой моей дочери, о болезни моей дорогой матери и вот теперь нас поражает новое тяжкое горе. Вот когда видишь вьявь, что милосердный бог, посылая нам испытания, дает и силы, чтобы перенести их.

Итак, мы решили до времени скрывать от моей дорогой матери смерть нашей бедной Маши. Но как тяжело нам было это. Ведь мама говорила о ней как о живой, писала ей письма, готовила к ее приезду какие-то подарки. Каково нам было слышать ее разговоры о Маше и сторожить каждое слово, чтобы не проговориться, тогда как у самих нас всякое напоминание о ней вызывало слезы и грусть. Мама часто замечала, что я вдруг заплачу, но я уверяла, что беспокоюсь об успехе операции, беспокоюсь и о своих в Старой Руссе.

Время шло, а мы решиться открыть нашу тайну не могли. Но вдруг моя милая мать, так грустившая о том, что не имеет никаких известий о больной дочери, решила навестить младших Машиных детей, рассчитывая на то, не знают ли о ней домашние. Сколько мы с братом ее ни отговаривали, ни представляли, что она поездкою разбередит себе ногу, она настояла на своем. К тому времени пришли письма Ф. М., поколебавшие принятое нами решение. Наконец назначили день посещения. Я условилась с сестрой милосердия, что она посидит часа два-три с Любой и займет ее игрушками, но сама трепетала, что та оставит ее на минуту и с девочкой что-либо случится. Брат тоже с чрезвычайной боязнью оставил свою больную жену, и вот мы повезли мою дорогую маму к детям сестры. Что мы с братом выстрадали в этот день! Ехали мы тихо, чтобы не растревожить больную ногу моей матери, и мне представлялось, будто меня везут на смертную казнь. Каждая минута, каждый поворот колес приближал нас, может быть, к новому несчастию, может быть, даже к смерти мамы. Какой это был ужас. Я и теперь, по прошествия многих лет, не могу вспомнить этот день без грусти на сердце.

Подъехали мы к дому сестры, и швейцар и дворник на руках понесли мою матушку на второй этаж. Навстречу ей выбежали на лестницу старшие дети, Лиля и Оля. Но то, что вместе с ними не вышла встречать Маша, — поразило бедную мою маму; у ней внезапно (как она говорила потом) явилось глубокое убеждение, что Маши уже нет на свете. — Маша умерла, моя милая Маша умерла, закричала она истерически и залилась слезами. Стали рыдать дети, плакали мы с братом, вышел и Павел Григорьевич (муж Маши) со слезами на глазах. Тут произошла раздирающая душу сцена горести и отчаяния, которую нет слов описать. Прошел, может быть, час, прежде чем мы хоть немного успокоились. Надо было думать о том, чтобы отвезти маму домой, т. к. оставить ее у Сватковских было немыслимо: кто бы за ней больною присмотрел в семье, которая сама еще не успела отдохнуть с дороги и устроиться. Да и мама желала домой, чтоб остаться наедине с своим горем. Брату нужно было ехать на дачу к больной жене, мне нужно было вернуться к Любе в лечебницу, а между тем слезы и отчаяние у всех нас продолжались. Наконец, мама согласилась на наши уговоры и обещания вновь привезти ее на днях к сироткам и мы так же медленно отвезли ее домой. От нее я помчалась в лечебницу, но, к счастью, там оказалось все благополучно: я застала и Любу и сестру милосердия крепко уснувшими на одной постели. Я разбудила девочку, поспешно ее одела и с нею поехала на весь остальной день к моей матери, не решаясь оставлять ее одну в таком тяжком горе.

Много горького пришлось мне переиспытать в моей жизни, были тяжелые утраты (смерть Ф. М., смерть Алеши, моего младшего сына), но такой полосы несчастий уже не было.

По возвращении моем в Руссу наступило некоторое затишье и успокоение; началась правильная жизнь и правильная работа. И вот тут нам с Ф. М. пришлось вынести еще одно испытание, повторившееся дважды в течение лета. Вследствие сильной простуды (лето было дождливое и холодное) у меня сделался нарыв в горле при высокой температуре (выше 40°) в течение нескольких дней. Лечил меня главный доктор, приехавший с военными, Шенк. В один несчастный день он сказал Ф. М., что если нарыв в течение суток не прорвется и будет стоять та же температура, то он за меня не отвечает, так как силы мои падают и сердце плохо работает. Можно представить мое отчаяние во все время болезни: я видела, что положение мое ухудшается, я уже несколько дней не могла сказать ни слова, а только писала на листочках мои желания. Просматривая записанную доктором 2 раза в день температуру (Ф. М. прятал листок, но няня, не понимавшая, по моей просьбе показывала), я ясно понимала, к чему клонится дело. Мне страшно жаль было умирать, тяжело было оставить дорогих моих Ф. М. и моих деток, будущее которых мне представлялось вполне безотрадным. Без матери, при больном и необеспеченном отце, что могло их ожидать. Мать моя стара и больна, сестры нет на свете. Оставалась надежда на моего доброго брата, что он моих детей не оставит. Страшно жаль было дорогого моего мужа: кто его полюбит, кто о нем будет заботиться и разделять его горести и работы. Я звала к себе то Ф. М, то детей, целовала, благословляла и писала свои наставления. Но последние два дня перед кризисом наступило какое-то тупое равнодушие; мне как будто не стало жаль ни Ф. М, ни детей, точно я уже ушла из этого мира. Ф. М. очень пугала моя апатия. Когда Шенк сказал свой приговор, Ф. М. пришел в совершенное отчаяние. Не смея плакать при мне, он пошел к отцу Иоанну, присел к столу, закрыл лицо руками и залился слезами. Катерина Петровна Румянцева, хозяйка нашей дачи, подошла к Ф. М. и спросила, что сказал доктор. «Умирает Анна Григорьевна. Что я буду без нее делать. Разве я могу без нее жить». Добрая Катерина Петровна обняла его за плечо и стала его уговаривать: «Ф. М., не плачьте, не отчаивайтесь, милостив господь, он не оставит вас и детей сиротами». Сердечное участие и уговоры доброй Катерины Петровны благотворно подействовали на Ф. М. и подняли в нем упавшую бодрость. — Ф. М. всегда с благодарностью вспоминал эти добрые слова и всегда любил уважал матушку.

К общей нашей радости, кризис прошел в ту же ночь: нарыв в горле прорвался, и я начала поправляться.

Недели через две нарыв в горле повторился, но уже в слабой степени. Им закончилась полоса несчастий, посетивших нас в 1872 году.

К письму от 2 января 1872 г.

‹‹63››. Федька — сын Федор Федорович, родился в Петербурге 16 июля 1871 года. живший в последние годы в Москве и здесь скончавшийся в 1922 году.

‹‹64››. Аверкиев, Дмитрий Васильевич (1836–1905), писатель-беллетрист, драматург, публицист и критик. В начале 60-х годов был близок к кружку братьев Достоевских, Аполлона Григорьева и Страхова. Сотрудничал в журналах Достоевских «Время» и «Эпоха». Напечатал здесь первую драму «Мамаево побоище». Позднее, в «Заре» В. В. Кашпирева, редактированной Н. Н. Страховым, напечатал «Комедию о российском дворянине Фроле Скобееве и стольничьей Нардын Нащокина дочери Аннушке» (1869, 3). Достоевский дал в письме 6/18 апр. 1869 г. Н. Н. Страхову из Флоренции хвалебный отзыв об этом произведении Аверкиева: «Про Фрола же Скобеева хотел бы написать к вам письмо, с тем, чтобы его напечатать в „Заре“, да некогда и слишком волнуюсь; впрочем, может быть, и исполню. Не знаю, что выйдет из Аверкиева, но после „Капитанской Дочки“ я ничего не читал подобного» (Письма, стр. 278). В том же тоне Ф. М. отозвался о Фроле Скобееве в письме к А. Н. Майкову 15/27 июля 1869 г.: «Комедию о Фроле Скобееве Аверкиева я считаю лучшим произведением за этот год» («Ф М. Достоевский. Статьи и материалы». Под редакцией А. С. Долинина. П 1922, стр. 429–430.) По примеру Достоевского Аверкиев выпускал в 1885–1886 году единолично «Дневник Писателя», в котором напечатал свою статью о Достоевском. Это был краткий отрывок из подготовляемого Аверкиевым критико-биографического очерка о Федоре Михайловиче к собранию его сочинений (второе, посмертное издание 1885–1886 гг.). Очерк был поручен Аверкиеву А. Г. Достоевской. Помещение Аверкиевым биографического отрывка в своем «Дневнике» было, по сообщению Е. А. Штакеншнейдер, неприятно Анне Григорьевне, в чем она откровенно признавалась Е. А. Штакеншнейдер (подр. см. в воспоминаниях Е. А. Штакеншнейдер, «Гол. Минувш.», 1919, № 1–4, стр. 197).

‹‹67››. О своей борьбе с Гинтерлах и другими кредиторами по приезде из-за границы Анна Григорьевна, не жалея красок, откровенно повествует в опубликованной части своих воспоминаний. См. сб. «Достоевский», под ред. А. С. Долинина, Пг. 1922 г., стр. 484–491.

‹‹69››. Плещеев, Алексей Николаевич (1825–1893), друг Достоевского, пострадавший вместе с ним по делу Петрашевского.

‹‹70››. Чаев, Николай Александрович (1824–1914), писатель драматург. С ним Д. встречался в 1880 г. в Москве — на Пушкинских торжествах. (См. о нем и далее.)

‹‹71››(54). «Беседа» — журнал ученый, литературный и политический, издав. в 1871 г. и 1873 г. ежемесячно Сергеем Андреевичем Юрьевым в Москве. С. А. Юрьев (1818–1881), литератор, известный в свое время переводчик испанских драматургов и Шекспира. Ответное письмо Д. на приглашение Юрьева, датир. 27 окт. 1871 г., напечатано вместе с другими письмами Д. к нему за 1878–1880 гг. в сб. «В память С. А. Юрьева», М 1891, 279–280 стр.

К письму от 4 января 1872 г.

‹‹72››. Отрывок из ром. «Бесы» (Исповедь Ставрогина) опубликован в 1921 г. в первом вып. «Документов по истории литер. и общественности», изд. Центрархива, М 1921 г. Отрывок из трех глав (из них одна первая часть была опубликована Анной Григорьевной в юбилейном издании собр. соч. Достоевского 1906 г.) обнаружен в одной из тетрадей с материалами к романам в архиве Достоевского, поступившем в ноябре 1921 года в Центрархив.

‹‹73››. Воскобойников, Николай Николаевич (1838–1882), инженер путей сообщения, публицист, постоянный и деятельный сотрудник, а с 1875 г. помощник редактора «Московских Ведомостей».

К письму 27 мая 1872 г.

‹‹75››. Рохель (Ройхел), Александр Ансельмович — доктор, был директором Старорусских минеральных вод; жена его — Изабелла Исааковна. Они были дружны с семьей Достоевских; после смерти Д., когда в память его открыта была школа в Руссе, И. И. Рохель часто оказывала материальную помощь учащимся школы. Некоторые личные документы Ройхелей оказались в архиве Д., в той его части, какая поступила в Центрархив в 1923 г. (подр. см. наше описание архива Ф. М. Достоевского в ж. «Архивное дело», 1925, вып. II, стр. 85).

К письму от 28 мая 1872 г.

‹‹78››. Румянцев был настоятелем Георгиевской (Благовещенской) церкви г. Старой Руссы; в его доме Достоевские снимали себе на лето дачу в 1872 г. и с семьей этого священника были дружны долгие годы. Екатерина Петровна — жена Румянцева. После смерти Ф. М. Румянцев оказывал Анне Григорьевне помощь в деле устройства школы для девушек имени Федора Михайловича, открытой 30 октября 1883 г. В следующие годы он взял на себя хлопоты по постройке здания этой школы. Подробная история создания этой школы имени Ф. М. Достоевского, отношение к ней Победоносцева, исходатайствовавшего субсидию в 4000 р., благожелательное отношение города и жителей к школе — рассказана В. Пылаевым в составленном им географическом очерке «Старая Русса», ч. 1-я, Сергиев Посад 1916 г., стр. 146–147.

‹‹80››. Продолжение романа «Бесы», печатавшегося в «Русском Вестнике» 1871 г., 4 №№ 1–2, 4, 7, 9–12 и 1872 г., №№ 11–12. Ф. М., очевидно, в это время готовил материал (главы романа) для XI кн. журнала за 1872 год.

К письму от 30 мая 1872 г.

‹‹83››. В своих воспоминаниях Анна Григорьевна о Павле Григорьевиче Сватковском дополнительно сообщила, что в 1866–1867 гг. он состоял цензором.

К письму от 3 июня 1872 г.

‹‹84››. Александра Михайловна Голеновская — самая младшая дочь в семействе отца Достоевских.

К письму от 8 июня 1872 г.

‹‹87››. В своих воспоминаниях Анна Григорьевна о семье Мих. Ник. Сниткина рассказывает следующее: «Как-то зимой 1871 года я была у моего двоюродного брата доктора Михаила Николаевича Сниткина. Весною того же года он женился на Екатерине Ипполитовне, сестре г-жи Сент-Илер. Услышав о моих злоключениях по поводу вещей, Екатерина Ипполитовна сказала мне: „Я слышала от сестры Саши (Александры Ипполитовны Сент-Илер), что на чердаке ее дома хранится какая-то корзина с бумагами, принадлежащая вашему мужу. Я стала расспрашивать, и оказалось, что года три назад Федор Михайлович `младший` просил у г-жи Сент-Илер позволения поставить у нее на время плетеную корзину с бумагами его дяди. Сам он куда-то уехал, а корзина хранится у них“. Я на другой же день послала за корзиной. Мне привезли большую плетеную корзину для платьев, битком набитую бумагами и тетрадями, не запертую на замок, а лишь обвязанную тонкой бичевой.

Можно себе представить мое восхищение когда, рассматривая содержимое корзины я нашла несколько записных книжек Ф. М., несколько книг по ведению журналов „Время“ и „Эпоха“, доставшихся от Михаила Михайловича, и массу самой разнообразной корреспонденции. Эти найденные бумаги не раз сослужили мне службу в дальнейшей нашей жизни, когда приходилось доказывать или отвергать какие-либо факты из неизвестной для меня жизни Ф. М. до 1867 г. Как потом выяснилось, эту корзину с письмами и тетрадями по нашем отъезде взял к себе Павел Алекс.; переезжая от Эмилии Ф., он оставил ей корзину; та не знала, что с нею делать, передала ее сыну, а Ф. М. младший поставил ее на хранение в дружественный дом. И все о судьбе этой корзины забыли. Я тогда же припомнила, что у Ф. М. могли быть тетради и рукописи более раннего времени, наприм., относившиеся к ром: „Униженные“ или „Записки“. И вот, думается мне, что была и другая корзина с бумагами и рукописями, тоже взятая Павл. Алекс., перешедшая от него через несколько рук и лежащая на чьем-нибудь чердаке, всеми забытая, пока о ней не позаботились мыши. Но разъяснить об этом мне не удалось, несмотря на все старания» (цитируем по рукописи).

К письму от 12 июня 1872 г.

‹‹90››. Брат Коля — Николай Мих. Достоевский, отличавшийся болезненным состоянием здоровья. Ф. М. и раньше помогал ему. Николай Михайлович страдал наследственным предрасположением к запою. Л. Ф. Достоевская отмечает в воспоминаниях эту болезнь своего дяди: «Мой дядя Михаил, хотя и пил, однако, мог все-таки работать. Но несчастный дядя Николай, блестяще окончивший курс, никогда ничего не делал и всю жизнь был в тягость братьям и сестрам» («Достоевский в изображении его дочери»… Пт. 1922, стр 19). — О постоянной денежной помощи, оказываемой Ник. Мих. братом-писателем, много говорит в воспоминаниях сама Анна Григорьевна (см. «Ф. М. Достоевский. Статьи и материалы». Под ред. Л. С. Долинина. П 1922).

К письму 14 июня 1872 г.

‹‹91››. В это время Ф. М. должен был дать в «Р. Вестник» окончание романа «Бесы». Но Ф. М. задержался в работе, и очень значительно. Поехав в Москву в октябре того года, Ф. М. путем личных переговоров с Любимовым уладил этот тяжелый для него вопрос, и ему было отсрочено напечатание конца романа до ноябрьской и декабрьской книжки, чем он спешил в свое время (см. письмо № 35–9 окт. 1872 г.) уведомить и Анну Григорьевну.

К письму от 9 октября 1872 г.

‹‹93››. Так, действительно, и было: в ноябрьской и декабрьской книжках «Русского Вестника» 1872 г. Достоевский допечатал «Бесы», успев к сроку написать последние главы.

‹‹95››. Перов, Василий Григорьевич (1833–1882), известный живописец, создавший ряд жанрового и исторического характера полотен, оставил несколько портретов деятелей русского искусства и литературы, как то: Ф. М. Достоевского, Писемского, Рубинштейна и др. Достоевский, выступавший противником реализма в искусстве, высоко ставил талант Перова и весьма ценил его бытовую картину «Охотники». (См. «Дневник писателя» 1872 г., март.) В своих воспоминаниях Анна Григорьевна сообщает точно время и обстоятельства, сблизившие Федора Михайловича с художником Перовым и Третьяковым. В ту же зиму 1871–1872 гг. Третьяков, — пишет Анна Григорьевна, — просил у Ф. М. разрешения написать его портрет для своей московской галереи, и художник Перов приехал с этой целью из Москвы. Ф. М., конечно, был очень этим польщен, тем более что сам Перов оказался чрезвычайно милым и простым человеком. Прежде чем приняться за работу, Перов навещал нас каждый день в течение недели, заставал Ф. М. в самом различном настроении, беседовал, вызывал его на спор и сумел подметить и изобразить на портрете самое характерное выражение Ф. М., именно то, которое Ф. М. имел, когда был погружен в свои художественные мысли. Можно бы сказать, что Перов уловил в портрете «минуту творчества» Ф. М. Такое выражение я много раз примечала в лице Ф. М., когда, бывало, войдешь, заметишь, что он как бы в себя смотрит, и уйдешь, ничего не сказав, а потом узнаешь, что Ф. М. был так занят своими мыслями, что не заметил моего прихода и не верит, что я к нему заходила. В. Гр. был умный человек, и Ф. М. любил с ним беседовать. Я также с ним подружилась и всегда присутствовала на сеансах («Ф. М. Достоевский. Статьи и материалы». Под редакцией А. С. Долинина. П 1922, стр. 496). По словам Вс. С. Соловьева, когда этот портрет был на выставке в Академии Художеств, идейные противники Д. — редактора «Гражданина» — «приглашали… публику… посмотреть… портрет Достоевского работы Перова, как прямое доказательство, что это сумасшедший человек, место которого в доме умалишенных» (Воспоминания о Ф. М. Достоевском, «Исторический Вестник», 1881, март, 612 стр.) Это подтверждает в своих воспоминаниях Я. П. Полонский («Нива», 1884 г., № 4, янв. 28, стр. 79), и Анна Григорьевна Достоевская отмечает с огорчением то же в своих мемуарах: «На академической выставке 1873 г., — пишет она, — между работами В. Г. Перова был выставлен и портрет Ф. М. Литературные враги его не задумались, описывая выставку и воздавая хвалы художнику, напечатать, что по портрету ясно видно, что Д. представляет из себя умалишенного. Этот отзыв очень огорчил Ф. М., и мне стоило много труда рассеять произведенное отзывом тяжелое впечатление. Какое, однако, нужно иметь жестокое сердце, чтобы это написать, тем более что обозревателю не могло быть неизвестным та ужасная болезнь, которою страдал Д., и то тяжелое впечатление, которое мог произвести этот отзыв. Да, жестоки порой бывают люди. Я тоже пошла на выставку, чтобы еще раз взглянуть на портрет уже в роскошной раме, вследствие чего портрет несомненно выиграл» (цитируем по рукописи). Портрет оригинал кисти Перова и теперь хранится в Третьяковской галерее.

‹‹96››. Третьяков, Павел Михайлович (1832–1898).

К письму 10 октября 1872 г.

‹‹99››. Дело Мясниковых, о котором вскользь упоминает Ф. М., было громким процессом, который «по трудности, сложности и важности превышал все дела, разбиравшиеся до сих пор в стенах (окружного) суда», как охарактеризовал его в речи прокурор. Сущность дела, очень затянувшегося (началось в 1859 г. и разбиралось в 1872 г.), сводится к обвинению в подделке и подлоге завещания купца Козьмы Васильева Беляева двух братьев Мясниковых, из них один (Александр Константинович) занимал должность адъютанта начальника III отделения собств. е. и. в. канцелярии. В процессе участвовали видные судебные деятели того времени, в том числе акад. А. Ф. Кони. Вердиктом присяжных заседателей духовное завещание, оставшееся после купца Беляева, признано не подложным. Все остальные вопросы вследствие этого оставлены были без ответа, а обвиняемые признаны по суду оправданными. По протесту прокурора суда уголовный кассационный департамент сената отменил решение и передал дело для нового рассмотрения в Московский окружный суд, в котором последовал такой же приговор. Подробности дела см. в VI томе издания: «Русские судебные ораторы в известных судебных процессах». Москва 1902, стр. 1–72. Федор Михайлович, несомненно, интересовался процессом и, как о знакомом и известном событии для Анны Григорьевны, он о нем кратко заметил в письме. Очевидно, Ф. М. застал процесс в московской стадии.

К письму 20 мая 1873 г.

‹‹100››. Поляков, Борис Борисович — адвокат петербургский. Ф. М. он был не очень по душе. Характеристику его Ф. М. дает в своем письме Анне Григорьевне от 22 июня 1873 года.

‹‹101››. Шеры — одни из претендентов, как Достоевские и Казанские, на известную долю в наследстве после общей для них и Достоевских тетки Куманиной Александры Федоровны, урожденной Нечаевой, — родной сестры матери писателя, бывшей крестной матерью Ф. М. Достоевского. Эту тетку Достоевский изобразил в образе «бабуленьки» в романе «Игрок». А. Ф. Куманина скончалась 29 марта 1871 г. Ф. М., как видно из недавно опубликованного его письма А. Н. Майкову 14/26 августа 1869 г., тогда же предпринял меры в отношении этого наследства. Вот что он писал в этом письме А. Н. Майкову: «Я написал Веселовскому. Повернуть дело (то есть даже и со мною) зависит теперь от него. Прочтя все внимательно, что вы мне писали, я рассудил, что в деле этом надо начать с осторожности. Этакое дело — щекотливое дело. Что тетка была не в своем уме несколько лет (года 4 последних наверно) — тому и я многократный свидетель, и если надо, то найдутся 100 свидетелей. Но, с другой стороны, я ровно ничего не знаю о ее завещании и о настоящих ее намерениях насчет монастыря. Одно укрепляет меня в намерении — это то, что Веселовский должен основательно знать всю сущность ее завещания, равно и о том, кто будет против нас и кто за. Одним словом, я написал ему в том смысле, что я слышал от вас. Вслед за тем я прошу у него разъяснения фактов и обстоятельств, подробностей завещания и заключаю тем, что если он твердо уверен в том, что завещание редактировано в последнее время, т.-е. не в своем уме, и что право, стало быть, очевидное, то чтоб не оставил меня советами к руководством и изъяснился бы со мною в этом смысле. Я же дело начать, разумеется, готов при вышесказанных обстоятельствах» (см. сб. I. «Ф. М. Достоевский» под ред. А. С. Долинина, стр. 430).

Дело сильно затянулось; ясности и определенности оно не приобрело за эти годы. Любовь Федоровна Достоевская в своих воспоминаниях отмечает грустный факт ссоры наследников из-за этого дела: «Тетка Куманина умерла во время пребывания моих родителей за границей и оставила очень запутанное наследственное дело. Наследники провели несколько лет в споре между собой, и лишь после смерти моего отца мы получили, наконец, нашу долю» (стр. 74, примеч. 1-е). — Намеки на недружелюбные отношения из-за наследства сестер к писателю находим в ряде писем Ф. М. за последующие годы к Анне Григорьевне. — Любовь Федоровна подробно останавливается на этой распре родственников, оспаривает права некоторых из них (особенно сестер Ф. М.) и ближайшим поводом к развязке с жизнью для Ф. М. она называет неприятный разговор Ф. М. с его сестрой Верой в Петербурге по поводу наследства.

‹‹102››. Брат Андрей — так обычно Федор Михайлович называет и в следующих письмах Андрея Михайловича Достоевского. А. М. — родной брат Ф. М. — третий по возрасту (1815–1897), гражданский инженер, по окончании образования жил в Петербурге. — Веселовский, к которому Федора Михайловича направил еще в 1869 г. А. Н. Майков, был приятелем Андрея Михайловича. А. М. — автор ценных воспоминаний о ранней поре жизни писателя, напеч. в I т. «Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского», СПБ. 1883 г., стр. 5–42. Письма Ф. М. к нему и его жене Домнике Ивановне 1854 г. напечатаны в I т. «Биография, письма…», стр. 5–42.

‹‹102а››. 10 тысяч рублей Ф. М. Достоевский взял у тетки Куманиной осенью 1864 г., когда у братьев Достоевских была нужда в деньгах ввиду закрытия журнала «Время». Об этом займе и плане воздействий Ф. М. на скупую тетку мы знаем из писем его Мих. Мих. 9, 13 и 15 апреля 1864 г. из Москвы (см. Письма, стр. 148–150, 153–154, 157–158). Затем об этом же долге в 10 тысяч рублей Ф. М. говорит в письме А. Е. Врангелю 14 апреля 1865 г.: «10 000 рублей выпросил у старой и богатой тетки, которые она назначила на мою долю в своем завещании» («Биография, письма…», стр. 280).

‹‹103››. Жеромский — адвокат, живший в Москве. Он был, очевидно, другом детства Николая Михайловича Достоевского.

‹‹104››. Витя — одни из сыновей Веры Михайловны Ивановой. Вот дети этой семьи: 1) Софья (р. 1846 г.), 2) Мария (р. 1848 г.), 3) Александр — инженер (р. 1850 г.), 4) Юлия (р. 1852 г.), 5) Виктор (р. 1854 г.), 6) Нина (р. 1857 г.), 7) Алексей (р. 1860 г.), 8) Ольга (р. 1863 г.), 9) Владимир (р. 1865 г.), 10) Наталья (р. 1867 г.).

‹‹105››. Даровое — деревня, купленная отцом писателя Михаилом Андреевичем на средства жены — матери Ф. М. в 1831 году в Тульской губ., в Каширском уезде, в 150 верстах от Москвы. Сюда ездили на летние каникулы Достоевские всей семьей вместе с матерью (см. об этом в воспоминаниях Андрея Мих. Достоевского и в воспоминаниях Люб. Фед. Достоевской). Вместе с Даровым в состав имения Достоевских входила еще соседняя деревушка Чермашня (см. подр. там же). Деревня, по словам Фед. Мих., оставила в нем «самое глубокое и сильное впечатление на всю потом жизнь», и все в ней было полно для него «самыми дорогими воспоминаниями» — между прочим, о встречах с крестьянами — мужиком Мареем, Аленой Федоровной и др. лицами, отразившимися, как известно, в его романах.

К письму 12 июня 1873 г.

‹‹106››. Очевидно, на имя знакомого Достоевским священника Ивана Румянцева (см. выше, примечание 78). Анна Григорьевна с семьей в это время жила в Старой Руссе, а Ф. М. оставался в Петербурге. Он был занят как редактор «Гражданина» Мещерского и приезжал на 2–3 дня из Петербурга в Руссу, чтобы повидаться с семьей.

‹‹107››. К судебной ответственности Ф. М. был привлечен, как редактор «Гражданина», за статью под названием «Киргизские депутаты в С.-Петербурге» в одном из первых подписанных им номеров газеты (№ 5, 29 января 1873 г., стр. 153–154).

В этой заметке сообщалось о комическом эпизоде, случившемся во время приема Александром киргизской делегации. В заметке «Киргизские депутаты в С.-Петербурге», доставленной в редакцию, очевидно, одним из свидетелей представления этой делегации императору, между прочим, сообщалось: «Старший из депутатов Султан Магомет, султан Киргиз, начав произносить речь, которая была им самим от имени всего народа составлена, произнес первоначально твердо и правильно: „Ваше императорское величество“, но на этих словах, когда государь возразил: „А ты говоришь по-русски?“ — Магомет до того переконфузился, что далее мог произнести тихо только несколько слов по-киргизски из приготовленной благодарственной речи и потом положительно онемел». Сам по себе совершенно невинный, этот эпизод не мог быть, однако, оглашен без особого разрешения министра императорского двора (подр. см. статью Ю. Г. Оксмана «Д. в редакции „Гражданина“», — см. «Творчество Достоевского», сб. под ред. Л. П. Гроссмана, Одесса, 69 стр.), какового редакция журнала не пыталась получить. В силу этого председатель Спб. Цензурного Комитета обратился к прокурору Спб. Окружного Суда с предложением на основании высочайшего повеления от 23 апреля 1870 г. возбудить преследование против отставного поручика Ф. М. Достоевского по ст. 1024 уложения о наказаниях.

Дело, как известно, приняло дурной оборот. «Около Святой, мне помнится, — рассказывает в своих „Воспоминаниях“ Н. Н. Страхов, — произошла в кружке „Гражданина“ большая тревога; говорили, что издание невозможно продолжать, и Ф. М. был некоторое время в большом беспокойстве» (Биография, 299).

Об зтом же эпизоде говорит в своих воспоминаниях А. Ф. Кони, но только не совсем точно: «В бытность мою прокурором Окружного Суда в Петербурге сестра моего друга Куликова, лично знакомая с Достоевским, написала мне, что Федор Михайлович находится в крайне затруднительном положении. Он был в это время редактором „Гражданина“ — имевшего другой характер, чем позднейшая постыдная газета того же имени, и допустил напечатание в нем сведения о путешествии государя, не испросив на то предварительного разрешения министра двора, как то требовалось цензурными правилами, вследствие чего суду пришлось приговорить его к аресту на две недели на гауптвахте. Приговор, войдя в законную силу, был обращен к исполнению. Между тем предпринятое Достоевским лечение и разные другие обстоятельства личного характера делали для него это кратковременное лишение свободы до крайности неудобным именно в то время, когда приговор подлежал осуществлению. Отвечая Куликовой, я просил ее передать Федору Михайловичу, что приговор будет обращен к исполнению лишь тогда, когда он сам найдет это, по своим соображениям, удобным. За любезным письмом Достоевского с выражением благодарности последовало его посещение, отвечая на которое, я убедился воочию, в какой скромной и даже бедной обстановке жил, мыслил и творил один из величайших русских писателей. При этом нашем свидании он вел довольно долгую беседу, очень интересуясь судом присяжных и разницею в оценке преступления со стороны городских и уездных присяжных» (А. Ф. Кони, «Некрасов, Достоевский. По личным воспоминаниям». Петербург. Коопер. Изд. Литераторов и Ученых, стр. 55–56; ср. его же: «На жизненном Пути», т. II, 96–108; в «Вестнике Литературы», 1921 г., № 2, стр. 7, и № 3, стр. 9).

Таким образом, «за маленький редакторский грех» (выражение Ф. М., ср. Воспоминания В. В. Тимофеевой — «Исторический Вестник», 1904, II, 535) Ф. М. расплатился «арестом при гауптвахте на Сенной». По свидетельству Анны Григорьевны, «было это с четверга 11 часов утра по субботу 11 часов на вербной неделе 1873 г.» (см. сб. «Творчество Достоевского» под ред. Л. П. Гроссмана. Одесса, стр. 33). Эта дата оказывается неверной. А. Гр. ошиблась в годе: это был 1874 год, а не 1873 год. Письма Ф. М. к ней вскрывают эту неточность: в июне 1873 г. Ф. М. говорит об аресте как будущем факте, после суда над ним 22 июня 1873 г. — Затем воспоминания Всев. Серг. Соловьева, подтверждая месяц ареста, поправляют также год. Всев. Сергеевич (свидетель, вообще, надо признать, очень авторитетный и точный в своих показаниях) рассказывает об этом событии в жизни Д. так: «Весною 1874 года… как-то он (Ф. М.) заехал ко мне и, не застав меня дома, оставил записку, в которой между прочим объявлял, что через несколько дней должен засесть на гауптвахту в качестве редактора „Гражданина“».

«Утром, 22 марта, пришел ко мне Аполлон Николаевич Майков.

— А я к вам знаете откуда? — сказал он, — от узника; сидит наш Федор Михайлович… ступайте к нему, он ждет вас.

— В каком же он настроении?

— В самом лучшем; непременно отправляйтесь…

Я поехал в известный уголок Сенной площади. Меня тотчас же пропустили. Я застал Ф. М. в просторной и достаточно чистой комнате, где кроме него в другом углу был какой-то молодой человек, плохо одетый и с самой бесцветной физиономией.

Ф. М. сидел за маленьким простым столом, пил чай, курил свои папиросы, и в руках его была книга. Он мне обрадовался, обнял и поцеловал меня» («Воспоминания о Ф. М. Достоевском». «Истор. Вестник», 1881, март, стр. 614). — Таким образом, датой ареста надо считать 21–23 марта (четверг — суббота Вербной недели) 1874 г.

‹‹108››. Мещерский, Владимир Петрович (1839–1914), беллетрист и журналист, по матери внук Карамзина. Имела успех его комедия «Миллион» и сатирические романы. С 1872 г. Мещерский начал издание газеты «Гражданин», впоследствии ставшей органом ярко реакционного направления. Ф. М. в 1873 г. был редактором этой газеты, сменив на этом посту А. Д. Градовского и передав в следующем году редакторство В. Ф. Пуцыковичу. Подробные сведения об этом эпизоде см. в статье Ю. Г. Оксмана Ф. М. Достоевский в редакции «Гражданина» — сб. «Творчество Достоевского», Одесса 1921, стр. 63–82. Сам Мещерский в своих воспоминаниях уделил место повествованию о своем сближении с Достоевским и дал некоторую характеристику Д. как противника женского движения (Мои воспоминания, ч. 2, 1865–1881 г. г. СПБ. 1898, стр. 175–182.). — По словам Мещерского, Д. сам вызвался быть редактором «Гражданина», по словам Анны Григорьевны (см. воспоминания о 1872 г. — «Красный Архив», 1923, т. III. стр. 276). Мещерский и весь этот кружок склонили к этому решению Достоевского. — «К концу первого года издания „Гражданина“, — рассказывает Мещерский (стр. 175), — мне пришлось разочароваться в моем alter ego, Градовском, или, говоря вернее, убедиться в том, что он не моего прихода… Положение было критическое… Где искать такого сотоварища. И в эту трудную минуту, в одну из сред, когда за чашкою чаю мы говорили об этом вопросе, никогда не забуду, с каким добродушным и в то же время вдохновенным лицом — Ф. М. Достоевский обратился ко мне и говорит мне: хотите, я пойду в редакторы?»

«В первый миг мы подумали, что он шутит, но затем явилась минута серьезной радости, ибо оказалось, что Д. решился на это из сочувствия к цели издания…

Но этого мало. Решимость Д. имела свою духовную красоту. Д. был, невзирая на то что он был Достоевский, — беден; он знал, что мои личные и издательские средства ограниченны, и потому сказал мне, что он желает для себя только одного самого нужного гонорара, как средств к жизни, сам назначив 3000 рублей в год и построчную плату.

Горизонт „Гражданина“, потускневший к концу года, прояснился с этим отрадным фактом, явились надежды на успех „Гражданина“ благодаря имени Достоевского. Но Достоевский оказался пророком.

— Нет, — говорил он, — не предавайтесь иллюзиям, мое имя вам ничего не принесет: ненависть к „Гражданину“ сильнее моей популярности; да и какая у меня популярность. У меня ее нет, меня раскусили, нашли, что я иду против течения. — И он оказался прав. — Что-то холодное, что-то злое приветствовало Достоевского во всей тогдашней печати в его новой роли хозяина „Гражданина“. Его признали виновным в совершении гнусного дела и не заслуживающим никакого снисхождения. Нападения на „Гражданин“ стали злее и интенсивнее, а результатом было то, что подписка 1873 года обнаружила количество самое незначительное, приблизительно сотни на две увеличения числа подписчиков» (стр. 176). — О нападках на Д. как редактора «Гражданина» говорит в своих воспоминаниях и Всеволод Сергеевич Соловьев. «Его редакторская деятельность, — писал Соловьев, — на которую он (Д.) возлагал такие надежды… оказалась не вполне удачной… на нового редактора со всех сторон посыпались насмешки, глупые и пошлые. Автора „Преступления и Наказания“ и „Записок из Мертвого Дома“ называли сумасшедшим, маньяком, отступником, изменником, приглашали даже публику идти на выставку в Академию Художеств и посмотреть там портрет Достоевского работы Перова, как прямое доказательство, что это сумасшедший человек» («Истор. Вестник», 1881, март, 612).

‹‹109››. Траншель, А. — владелец типографии, в которой печатался «Гражданин». Задержка работ типографии из-за неуплаты денег издателем, без сомнения, должна была отозваться на своевременности и аккуратности выхода газеты в свет.

‹‹110››. Федя — Федор Михайлович младший — сын умершего в 1863 г. Мих. Мих. Достоевского. Ф. М. младший в эти годы, по словам Анны Григорьевны, хорошо зарабатывал как учитель музыки. В ее воспоминаниях за 1872 г. мы читаем: «Старший сын ее (Эмилии Федоровны — жены Мих. Мих. Достоевского) Федор Михайлович, младший, как его называли родные, в отличие от моего мужа, Ф. М. „старшего“, имел в то время массу выгодных уроков на рояли». Родился он в Ревеле в ноябре 1842 г. — Вспоминая об утрате всего имущества, когда вернулись в 1871 г. из-за границы, А. Г. Достоевская поминает добрым словом Ф. М. младшего: «Обрадовал нас очень Федор Михайлович младший, возвратив большой сундук с письмами и тетрадями Ф. М., у него хранившимися» (цитируем по рукописи).

‹‹111››. Кашпирев, Василий Владимирович (1836–1875), издатель «Памятников новой русской истории» (СПБ. 1871–1873), в 1869 г. приступил к изданию журнала «Заря» (в Петербурге) умеренного консервативного направления (выходил в 1869–1873 гг.). Достоевский очень сочувствовал этому изданию, так как редактором его был друг его Н. Н. Страхов. Здесь Ф. М. поместил свой роман «Вечный муж» (1870, № 1 и 2). Некролог Кашпирева принадлежит К. Н. Страхову и напечатан в «Гражданине» (1875 г., № 50). Страхов характеризует Кашпирева как человека очень доброго, очень деликатного, но крайне медлительного, что вызывало подчас сильное раздражение в его сотрудниках, и в частности в Достоевском (см. письмо к Н. Н. Страхову из Дрездена от 16/28 октября 1869 г.). По приезде в Петербург Достоевские стали знакомы домами с Кашпиревыми. Извещения о бытовых мелочах их жизни порой проскальзывают в письмах Ф. М. к Анне Григорьевне, напр., в письме 26 июня 1873 г. «Бывала я вместе с Ф. М., — пишет в своих воспоминаниях А. Г. Достоевская, — и в семье Кашпиревых; Василий Владимирович, глава семьи, был издателем журнала „Заря“, а его жена Софья Сергеевна редактором детского журнала „Семейные Вечера“. Оба были симпатичные люди. У них я запомнила в 1873 г. интересный вечер, когда писатель Писемский читал свой ненапечатанный роман „Мещане“. Наружностью он не производил выгодного впечатления, но читал он превосходно, удивительно оттеняя типы своего романа».

К письму 14 июня 1873 г.

‹‹112››. О какой статье пишет Ф. М. — точно не известно; очень вероятно, что это статья, помещенная в № 25 «Гражданина» за 18 июня, гл. XII «Дневника Писателя» (по поводу новой драмы), стр. 702–706. Статья эта отмечена Анной Григорьевной в сост. ею «Библиографическом указателе» (СПБ. 1906, стр. 43; см. собр. соч. изд. «Просвещ.», т. 19).

‹‹113››. Александра — прислуга; несколько упоминаний о ней сохранилось и в воспоминаниях Анны Григорьевны.

К письму 22 июня 1873 г.

‹‹114››. В «Современных Известиях» 12 июня 1873 года, в № 159, на 1-й стр. в отделе «Судебной Хроники» действительно есть публикация среди других дел Окружного Суда по V Гражданскому Отделению о назначении к слушанию дела г. г. Шеров и Казанских, под № 19.

‹‹115››. Страхов, Николай Николаевич (1826–1896), близкий и долголетний друг Ф. М., Аполлона Григорьева, позднее — Льва Толстого. С Ф. М. он близок и идейно, как последователь идеалистической философии. В критических статьях, помещенных во «Времени» и «Эпохе», Страхов выступал против «нигилизма» и «материализма» — веяний 60-х годов. За статью Страхова «Роковой вопрос» о польском восстании (не так понятую) закрыто было в мае 1863 г. «Время» на 4-й книге. Во время заграничной жизни Ф. М. переписывался с ним в числе немногих своих друзей. Письма Ф. М., а также и воспоминания свои о Ф. М. Страхов издал в I т. «Биография, письма и заметки из зап. книжки Ф. М. Достоевского». СПБ. 1883.

‹‹116››. «Князем» просто Ф. М., без сомнения, называл издателя журнала Вл. П. Мещерского; см. выше примечание 108.

‹‹117››. Секретарем редакции «Гражданина» в 1872–1873 гг. был Пуцыкович, Виктор Феофилович. Пуцыкович (1843–1899), писатель и журналист. Он состоял секретарем редакции «Гражданина», когда с ним познакомился Федор Михайлович. С 1874 г. Пуцыкович был редактором-издателем «Гражданина», сменив на этом посту Ф. М. в апреле 1874 г. (см. Ю. Г. Оксман: «Ф. М. Достоевский в редакции „Гражданина“», напеч. в сб. «Творчество Достоевского» под редакц. Л. П. Гроссмана. Одесса, 1921 г., стр. 81) С конца 1879 по 1881 г. Пуцыкович издавал и редактировал в Берлине «Русский Гражданин». Ф. М. вначале обещал свое участие и готовил для № 1 статью, но статьи не дал и разрешил только выставить свое имя, а позднее стал еще более скептически относиться к этому предприятию Пуцыковича, что и высказал в письмах к Анне Григорьевне Достоевской в 1879 г. В письме к К. П. Победоносцеву 9/21 августа 1879 г. Ф. М. дал резкую характеристику его: В Пуцыковиче я «заметил одну… черту: это лентяй и работать не в состоянии. Я, вы знаете, до самого последнего времени брал в нем участие, но теперь он привел меня в отчаяние. И все сваливает на людей». В 1879 г. Федор Михайлович принимает близкое участие в его судьбе и материальных делах и делает попытку примирить с Катковым и устроить его в «Московских Ведомостях». Письма Ф. М. к нему за время 1874, 1878, 1879 и 1880 гг. напечатаны в «Московском Сборнике» под редакцией Сергея Шарапова. М 1887, стр. 8–15.

‹‹118››. Филиппов, Тертий Иванович (1825–1899), государственный и общественный деятель, был близок со славянофилами, с кружком «Молодого Москвитянина», когда жил в Москве. Затем перешел в Петербург; в эти годы с 1864 г. служил в государственном контроле; в 1878 году — товарищ государственного контролера, с 1889 — государственный контролер. Филиппов отличался твердо установленным мировоззрением, имел влияние в свое время на Островского, Ап. Григорьева и Писемского. Он участвовал в «Гражданине» со времени его основания и входил в кружок Мещерского (см. воспоминания Анны Григорьевны о 1872 г. в ж. «Кр. Архив», 1923, т. III, 276–277).

‹‹119››. Клец. — Каких-либо сведений об этом лице нам не удалось найти.

‹‹120››. Ареста не было. Ф. М. говорит о том же и в след. письме, назначая срок этому через 3 недели. Мысль об аресте очень беспокоила и волновала Ф. М., и он выражал даже открыто свое неудовольствие по этому делу на издателя Мещерского (см. об этом письмо 5 июля 1873 г.).

К письму 26 июня 1873 г.

‹‹121››. Подписки о невыезде с Ф. М. не брали, как известно.

‹‹122››. Из Соловьевых были знакомы с Ф. М. с зимы 1872/73 г. братья Всеволод и Владимир Сергеевичи.

Владимир Сергеевич ездил за границу в 1875 г. И здесь, очевидно, речь идет о поездке Всеволода Сергеевича. — Всеволод Сергеевич (1849–1903), беллетрист, познакомился с Ф. М., по собственному заявлению в воспоминаниях о Ф. М. («Истор. Вестник», 1881, март, 605–606 стр.) 1 января 1873 г., когда Ф. М. жил в д. № 14, в Измайловском полку, во 2 роте. Их связывала долголетняя дружба; во время отъезда Д. за границу на лечение в Эмс (напр., в 1876 г.) они переписывались; некоторые из писем Д. Соловьев приводит в своих воспоминаниях («Истор. Вестник». 1881, апрель). Соловьев был большим поклонником таланта Д.; Д. любил с ним вести искренние беседы; содержание их частию передано С. в воспоминаниях. За два года до смерти Д. их дружеские отношения, к сожалению, прервались, и сведения Соловьева об этих годах до крайности скудны. Воспоминания С. надо признать ценными, точными и фактичными. Кроме «Воспоминаний» Всев. С. Соловьеву принадлежат статьи: Ф. М. Достоевский — «Нива», 1878, № 1; Памяти Ф. М. Д-го. — «Нива», 1891, № 7. Упоминания о Д. есть в его романе «Цветы бездны» («Русск. Вестник», 1895, янв., 34–37).

К письму 5 июля 1873 г.

‹‹123››. В своих воспоминаниях Мещерский ни словом не обмолвился ни о факте ареста Ф. М. из-за редакторского промаха, ни о своем сочувствии Д. по этому поводу.

‹‹124››. Дмитревский — сведений об этом лице не удалось разыскать.

‹‹125››. Печаткин — владелец типографского дела в Петербурге.

‹‹126››. Гладков (имя и отчество неизвестно) — очевидно, один из второстепенных сотрудников редакции.

‹‹127››. Тришин — коммерсант, ссудивший в долг Ф. М. и получавший в это время с него проценты.

‹‹128››. Хозяином Д. в это время был владелец дома на Лиговке гр. Сливчанский; неблагоприятный отзыв о нем Ф. М. дает в письме к Анне Григорьевне 19 августа 1873 г.

‹‹129››. Хозяевами в данном месте Ф. М. называет хозяев дачи в Старой Руссе — это был Гриббе, Александр Карлович, ранее состоявший, по словам Анны Григорьевны, на службе в военных поселениях при Аракчееве и теперь проживающий на покое в Старой Руссе в собственном доме. «Лето 1873 года я с детьми жила в Старой Руссе, — пишет Анна Григорьевна в своих воспоминаниях. — Так как дача священника Румянцева была уже сдана, то мы поселились в доме полковника А. К. Гриббе, усмирителя бунта 1830 г., о чем он и описал в „Русской Старине“ (См. „Русск. Стар.“, 1876, т. XVII, 513–536: „Холерный бунт в Новгородских военных поселениях 1831 г.“). Это был очень милый и добрый старичок, полюбивший моих детей. Нам чрезвычайно уютно и покойно жилось у Гриббе» (цитируем по рукописи). Более подробно рассказывает о Гриббе и его доме Любовь Федоровна в своих воспоминаниях (см. 76 стр. русск. изд.).

К письму 10 июля 1873 г.

‹‹130››. С Образцовым велись, судя по переписке, деловые сношения Ивана Григорьевича Сниткина. Точных сведений о нем не нашли.

‹‹131››. Архангельский — сведений об этом лице мы также не нашли.

‹‹132››. Победоносцев, Константин Петрович (1827–1907), известный обер-прокурор Синода, имел большое влияние на консервативное направление внутренней политики в России, особенно в годы 1881–1904. Сближение Достоевского в последнее десятилетие его жизни (1871–1881) с Победоносцевым является моментом далеко небезынтересным для истории общественных отношений той эпохи и важным фактом как в личной, так и в литературной биографии писателя — страницей, до сих пор оставшейся совершенно неосвещенной.

Знакомство Достоевского состоялось зимой 1871/72 гг. в доме кн. Влад. П. Мещерского. Этому знакомству суждено было продолжаться; следующий 1873 год — время редакторства Федора Михайловича в «Гражданине» — сближает их на долгие годы. Победоносцев тепло и сердечно с первых же дней относится к Достоевскому. Об этом времени Победоносцев вспоминает в письме к И. С. Аксакову 30 января 1881 г.: «Нас (т. е. Д. и Победоносцева) сблизило время его редакторства в „Гражданине“; тогда из участия к его отчаянному положению я целое лето работал с ним вместе, и мы весьма сошлись».

Дружба окрепла, и в ответ на создавшуюся потребность общения Победоносцев уславливается с Федором Михайловичем о еженедельных встречах и беседах но субботам, в 9 часов вечера, после всенощной.

Беседы с глазу на глаз еще более сближают. И если вначале самолюбивому Достоевскому льстило знакомство с столь видной бюрократической фигурой, какою был обер-прокурор Победоносцев, приятна была близость и определенно проявляемый к его личности интерес со стороны синодального обер-прокурора, и он не прочь был строить планы на этом знакомстве и питать уверенность в преодолении материальной нужды, тревожившей часто в те годы, — то через три-пять лет Достоевский уже очень дорожит мнением Победоносцева, к нему приезжает из Старой Руссы «лечить дух» в период упадка, отдает на его суд свои литературные творения, поверяет свои творческие раздумья, обсуждает с ним свои замыслы — вроде образа Зосимы; ему откровенно поверяет свои грустные думы по поводу настроений и уклонений в дорогом ему мире литературы и в обществе, похожих — увы! — на «сумасшедший дом» (выражение Достоевского); с ним делится тревожными сомнениями, как бы на Пушкинских торжествах в июне 1880 г. не одержала верх западническая партия и тем самым дорогие ему убеждения и взгляды не потерпели крушения и не лишились бы сочувствия в обществе.

Понятно, как тяжело должна была отозваться смерть Достоевского в сердце Победоносцева и лиц, близких к нему по убеждениям, — Аксакова и др. Сохранилась трогательная по своей искренности переписка Победоносцева с Аксаковым по поводу болезни и, наконец, смерти Федора Михайловича. В письме 30 января 1881 г. К. П. Победоносцев писал И. С. Аксакову: «Тяжко, пишешь ты, еще не знав о кончине Ф. М. Достоевского. А вот у его гроба и вдвое тяжко. Я близко знал этого человека. Для него исключительно у меня был назначен вечер субботний, и он нередко приходил проводить его вдвоем со мною. И своего „Зосиму“ он задумал по моим указаниям: много было между нами задушевных речей…… В нынешнюю пору он как раз пришелся по времени. И теперь незаменим, ибо стоял сам по себе»[32]. В самый день смерти Д. (29 января 1881 г.) Победоносцев, ходатайствуя о субсидии для семьи писателя, обратился с письмом к Александру III (тогда наследнику), где выразил ту мысль, что смерть Д. — «большая потеря для России. В среде литераторов он — едва ли не один — был горячим проповедником основных начал веры, народности, любви к отечеству. Несчастное наше юношество, блуждающее, как овцы без пастыря, — к нему питало доверие, и действие его было весьма велико и благодетельно. Многие…… обращались к нему, как духовнику, словесно и письменно. Теперь некому его заменить» (см. «Красный Архив», 1923, том II, стр. 252). Письма Ф. М. к Победоносцеву, ценные для знакомства с воззрениями Д. за 1879 и 1880 гг., сохранившиеся в архиве Д. в количестве 6, и одно письмо Победоносцева к Анне Григорьевне опубликованы нами в журнале «Красный Архив», т. II, 1923, стр. 242–252.

К письму 20 июля 1873 г.

‹‹133››. Миша — второй сын Мих. Мих. Достоевского (род. в Ревеле в 1847 г.); в эти годы (с 1869 г.) он служит в банке; в 1875 г. — в Обществе Взаимного Кредита.

‹‹134››. Клейн — книгопродавец, имевший контору в Петербурге; через него, по-видимому, шла продажа сочинений Д.

‹‹135››. Гриша — малолетний сын Ивана Григорьевича и Ольги Кирилловны Сниткиных.

К письму 23 июля 1873 г.

‹‹136››. Белов Евгений Александрович (1826–1895), по образованию историк; в 1873 г. был одним из деятельных сотрудников «Гражданина» по отделу «Библиографии». Ему принадлежит несколько рецензий (и из них две-три значительные) в «Гражданине» за 1873 г., как то: на книги «Нашим Детям», научно-литературный сб. А. Н. Якоби (№ 26 «Гражд.»), «Что читает народ» (№ 21) и др в №№ 30, 31, 32. В энциклопедическом словаре Брокгауза его участие в «Гражданине» осталось неотмеченным. Д. и в следующих письмах не раз упоминает это имя как своего сотрудника по «Гражданину». Белов был преподавателем средней школы до 1864 г. в провинции, с 1865 г. до смерти в Петербурге, в частности, в 1877–1891 гг. он был преподавателем истории в младших классах Александровского лицея.

К письму 26 июля 1873 г.

‹‹137››. Бретцель — петербургский врач, подробностей о нем в литературе мало. Известно только, что Бретцель в продолжение ряда лет лечил семью Достоевского и самого Ф. М. до самой его смерти, как рассказывает это Людмила Федоровна Достоевская в главе своих воспоминаний «Последние годы и смерть Достоевского» (см. в русском издании стр. 97 и 98).

‹‹138››. Статьей Ф. М. задумал откликнуться на смерть Ф. И. Тютчева, последовавшую 15 июля 1873 г. Статьи своей Ф. М. не написал; в его личном архиве, находящемся в Центрархиве, ни отрывков, ни черновиков этой статьи не сохранилось. Краткую, но выразительную оценку Тютчева как поэта Ф. М. дал в поминальной заметке от редакции в № 30 «Гражданина» от 23 июня 1873 г., где писал: «Некролог. 15 июня в Царском Селе скончался Федор Иванович Тютчев, сильный и глубокий русский поэт, один из замечательнейших и своеобразнейших продолжателей Пушкинской эпохи. С горестью сообщая об этой утрате нашим читателям, мы имеем в виду в непродолжительном времени в отдельной статье по возможности оценить поэтическую деятельность покойного поэта» (стр. 842).

К письму 29 июля 1873 г.

‹‹139››. Статья Мещерского по поводу смерти Ф. И. Тютчева помещена в № 31 «Гражданина» от 30 июля 1873 г. на стр. 846–848 под названием: «Свежей памяти Ф. И. Тютчева».

‹‹140››. Варгунин, Замысловские, Трощин и Печаткин — кредиторы Достоевского, владельцы разных отраслей типографского, бумажного и печатного дела в Петербурге; напр., торговый дом А. И. Варгунина, имевший склад бумаги, ссужал братьев Достоевских, когда они издавали журналы «Время» и «Эпоха».

‹‹141››. Сниткин, И. Г., по словам Анны Григорьевны, весной 1874 г. нашел имение в Курской губ. Малый Прикол близ города Мирополья и приобрел его. Туда Ф. М с семьей в 1877 г. летом ездил в гости. На тетради с материалами к роману «Подросток», датированной на заглавном листе рукой Ф. М. «1874 г.», Анна Григорьевна почерком, как нам кажется, того же времени (1874), отличным от почерка 1909 г., которым на том же листе она сделала в 1909 г. запись: «Эта записная книга Ф. М. Достоевского подарена мною внукам моим Федору и Андрею Достоевским 28 января 1909 г. Анна Достоевская», — записала адрес Ивана Григорьевича Сниткина: «Для письма Ивану Григорьевичу Сниткину, Курской губ., Суджанского уезда, в заштатный город Мирополье, до востребования». — В случае телеграммы: «В город Сумы, Харьковской губ., до востребования эстафетой в деревню Малый Прикол, Курской губ., Суджанского уезда, Ивану Григорьевичу Сниткину».

К письму 10 августа 1873 г.

‹‹142››. Вольф, Маврикий Осипович — крупный книгоиздатель и книгопродавец в Петербурге, позднее в Москве. Подробный рассказ о деятельности М. О. Вольфа с момента его появления в Петербурге в 1848 г. до конца жизни дан С. Ф. Либровичем в книге: «На книжном посту». Изд. Вольфа, 1916, см. на стр. 441–496 главу под названием «Сорок лет служения книге».

‹‹143››. Беспокойство Ф. М. о здоровье детей во время пути объясняется сложностью н неудобствами передвижения между Старой Руссой и Новгородом, где было летом развито сообщение на пароходах; зимой же приходилось ездить на лошадях; от Новгорода до Петербурга — по железной дороге. Анна Григорьевна не раз в своих воспоминаниях рассказывает о неудобствах этого сложного передвижения, между прочим, она дает и точный маршрут: «От Новгорода пароходом шли но реке Полисти и, не доходя до Новгорода, остановились на озере Ильмене, против деревни Устрики, в 18 верстах от Старой Руссы, дальше ехали на лошадях» (цитируем по рукописи).