[Москва].
25 Апреля 1874 г. Четверг.
Спешу тебя уведомить, голубчик Аня, что я в Москву приехал во время, но не смотря на то что ехать было довольно удобно и спалось, я все таки весь разбит, голова тяжела и почти лихорадка. Полагаю, что это все еще вследствие непрошедшего совершенно припадка. Сегодня никуда и не пойду. Письмо пишу чтоб уведомить, а то и шевельнуть языком, не только пальцем не хочется.
Надеюсь отлично выспаться ночью и завтра встать совсем здоровым.
Здесь хоть и ясно, но также почти холодно как и у нас. Деревья голые; в вагонах встретил Мещерского. Верочка только что уехала в Даровое, Соня, Машенька и часть детей в Москве.
Завтра, твердо уверен окончу дела (т. е. получением отказа) и быть можно поскорее вернусь.
Не думаю чтоб затянулось дело.
Извещай меня о всем характерном. Очень может быть что завтра напишу. Может быть в Воскресенье выеду. Если можно то уведомлю раньше. Завтра решится —
[Москва].
Апреля 26, пятница/74
Милая Аня, напишу только два слова. — Письма от тебя сегодня не получил, а между тем уже 8 часов вечера. — В таком случае и мое вчерашнее пожалуй не получишь во время. Хотелось бы что-нибудь прочесть о детках. — Катков был очень любезен и просил отложить ответ до воскресения. Ясно, что хочет посоветываться с Леонтьевым. Но не думаю чтоб согласился, хотя я его, повидимому, и не удивил; Сам мне сказал что Мельников‹‹144›› тоже 250 р. просит. Боюсь, что на 250 согласятся а на выдачу вперед не решатся. (Может денег не быть).
О подробностях до свидания.
Из Москвы конечно еще что нибудь напишу, но выеду стало быть не раньше понедельника. Не хотелось бы замедлить еще позже; Здесь мне очень скучно. Цалую детишек. Пиши о них подробности. Цалую тебя очень. Сегодня я здоров совершенно, кроме очень сильного насморка. Удивительно мне, что здесь и горлу моему легче.
Петербург.
Четверг 6 Июня. 74.
Милый друг Аня, расстался я со всеми Вами и мне смерть грустно. Стою (в) уже второй день, в сквернейшем, (как оказалось) Hotel Dagmar и в скверной моей комнате мне мерещутся детки и ты. С дороги же особенно расстроены нервы. Ну вот тебе отчет по порядку:
Вчера приехал в Петербург сонный и решительно исковерканный дорогой и дремотой сидя. В Dagmar остановился потому что подвернулся первый из Dagmar на станции. Тотчас же, выпив их ужасного чаю, отправился по делам. В Редакции узнал что Князь еще в Петербурге и получил 6 руб. за два Идиота (больше не продано). Затем отправился в Общ. вз. Кредита где Миша уже ждал меня и тотчас же сам отдал мне 2 золотых. Но билета в вз. Кредите заложить оказалось невозможным, ибо надо быть членом Общества. (Кстати Шевяков‹‹145›› поглядел на меня и даже головой не кивнул; я разумеется также). Но Миша предложил немедленно отправиться с ним в Волжско-Камский банк и заложить там. В Волжско-Камском банке дело тотчас уладилось, и отчасти благодаря книгопродавцу Надеину, который подвернулся тут в банке, по своим делам, и отрекомендовал меня одному чиновнику, по словам Надеина «обожателю моих произведений». Заложил я от своего имени. Копию с обязательства, выданную мне, я оставил на сохранение, пока буду за границей, у Миши. Полагаю что это безопасно и ты не рассердишься за это: заложено на мое имя, при свидетелях и по возвращении из за границы‹‹146›› я успею взять копию от Миши. Срок до 5-го Сентября, т. е. на три месяца; за вычетом % получил всего 117 р. 50 к. Впрочем если хочешь я напишу Мише и он тебе перешлет «Копию с обязательства» в Ст. Руссу. Но по моему не надо. Миша рассказал мне что в С. Пет. Вед. пущено объявление Корша и Полякова (впрочем без их подписи) о продаже Рязанского имения‹‹147››. Сегодня в Четверг есть оно и в Голосе, достань и прочти. Объявление короткое но пышное, покупатели приглашаются [или] узнать о подробностях или на Литейную (вероятно к Коршу) или в Павловск, в Солдатскую Слободку, дом Толмачевых. — Миша слышал откуда то странное известие что будто хочет купить Губонин (в этой железной дороге имеющий участие) и что ему наши предлагают по 80 р. десятину. все 5000 десятин, и он не прочь. Верно слух какой нибудь пустой, но было бы уже слишком великолепно. — Надеин ужасно (до невероятности) увивался за мною, чуть не молился на меня, так что странно было, и предложил мне положительно издать полное собрание моих сочинений, уладив все дела по денежным расходам издания и все только из 5 %, и как только он их выберет, то все издание будет принадлежать уже мне. Я ничего не ответил и сказал только что дам ответ по возвращении из за границы, он остался очень кажется доволен, что я не отказался формально. Об этом право можно подумать; впрочем как ты решишь так и будет‹‹148››. Мне кажется (по некоторым данным), что всех их книгопродавцев взволновали несколько три статьи обо мне Ореста Миллера в «Неделе» в результате очень хвалебные‹‹149››. Но обо всем этом после. — Затем поехал к банкиру Виликену и там мне дали на Берлин (а не на Эмс, ибо там нет таких банкиров) перевод. Я перевел 450 руб. за 417 талеров и сколько то грошей. — Остальные деньги часть променял на Наполеондоры (15 штук) а часть русскими кредитками оставил пока на дорожные расходы. — Затем был у Бунтинга‹‹150›› и он переставил пружины. — Затем заехал к Губину, не застал дома, но узнал что придет домой вечером. Затем был у Страхова и застал у него Майкова, который по поводу Среды (Комитет) приехал в город. Майков был как то холодноват. От Страхова узнал что Тургенев хочет остаться весь год в России, написать роман и хвалился, что опишет «всех ретроградов» (т. е. в том числе и меня)‹‹151››. С богом, но осенью надо первым делом отдать ему 50 р.‹‹152›› Затем обедал у Вольфа и опять отправился к Губину, и в этот раз застал. Губин говорил как то все враждебно относясь к Полякову. Поляков был, по его словам, у него сам и он сообщил копию с исполнительного листа ему, но что Заенчковский (по словам Губина) хочет, по совету какого то своего поверенного, аппелировать. Но это конечно вздор. Губин прибавил, что и вексель, гарантированный Заенчковским, был бы неблагонадежен. Соковнин же, по его словам, все еще хочет принять долг на себя, под вексель, гарантированный его женой, но хочет видеть исполнительный лист. В Пятницу, т.-е. завтра [сегодня] по словам Губина, назначено совершить все это дело у нотариуса, но Губин боится что Матусевичь (судебный пристав) не захочет выдать у нотариуса исполнительный лист, под предлогом что есть закон, что если Судеб. пристав возвращает исполнительный лист, то прекращается претензия. Губин как то хочет все уладить и надеется на пятницу. В результате я мало понял, полагаю только что ему не нравятся переговоры с Заенчковским. (Претензию свою и исполнительный лист Матусевичь впрочем уже предъявил обоим опекунам Стелловского и Губин говорит, что Заенчковский увидит из этого что не смотря ни на какие апеляции взыскание [апеляцией] не остановится). Я просил его уведомить о решительных случаях тебя; адрес твой у него есть. От Губина поехал к Полякову, было часов 7 и не застал дома, даже на звонок не отворили; квартира пуста и прибит билет извещающий что Поляков в Павловске (и адрес). Затем я решил что останусь в Петербурге еще на день, т. е. и на четверг и поехал на вечер к Князю, где кроме некоторых гостей были Майков и Страхов. У Князя болела нога, сам он едет в Соден (1½ часа от Эмса) лечиться. Все мне были особенно рады, Князь чрезвычайно мил. Все сказали мне что я очень поздоровел и даже пополнел (между тем мне ужасно хотелось спать и я был измят). Князь говорил мне a parte, что он совершенно не знает как быть с Гражданином, денег на издание нет и никто ему в долг не дает. Боюсь ужасно, чтоб если прекратится издание, не коснулся как ни будь меня расчет с подписчиками, (т. е. я не про то боюсь что Князь не заплатит, а что, на первый случай, выйдет какой ни будь скандал и заденут мое имя в печати). Но видно тоже что ему ужасно хочется продолжать издание. Пуцыковичь убежден что так и будет, т. е. что Гражданин будет выходить целый год‹‹153››. — Меня очень смутил Князь и один его родственник (большой мой почитатель) что мне лучше бы ехать в Соден а не в Эмс, ибо Эмс глубокая долина в ущельи, очень сырая и дождливая. Мне же сырая погода, я знаю это, вреднее всего. Меня они все убеждали в Берлине сходить к одному знаменитому доктору Фрёриху и спросить его мнения. Не знаю сделаю ли это. Но вот что я пропустил тебе написать: перед тем как быть у Полякова, я был у Бретцеля, который мне дал коротенькое письмецо к доктору Орту в Эмсе. И вдруг Бретцель сказал мне, что в случае, если в Эмсе, я увижу, не будет мне пользы, то чтоб я переехал в Соден, где почти одно и то же. Этот Соден, выскочивший со всех сторон теперь, меня смущает и право я думал бы зайти к Фрериху. Впрочем твердый совет тогда Кошлакова лечиться в Эмсе, сделал то, что я не смотря на все эти толки, еду теперь в Эмс непременно и уже в Эмсе посмотрю, и то недели две-три спустя, как мне быть. Бретцель расспрашивал о твоем здоровье и настоятельно сказал мне что в Старой-Руссе тебе бы надо было пить железную воду Швальбах Вейнбрун (есть еще Швальбах Штальбрун, но тот для тебя крепок). Кажется я в именах не ошибся. По словам Бретцеля вреда от этого не произойдет тебе никакого, а польза будет несомненная. Я просил его немедленно написать тебе, с медицинским росписаннем правил как пить, и вот мой совет тебе Аня, на который ужасно прошу тебя обратить внимание: немедленно (зачеркнуто несколько слов) посоветуйся с Шенком и если он чуть-чуть скажет что Швальбах тебе полезен, то и вышли Бретцелю тотчас 10 р., и он берет на себя (как мы условились) выслать тебе от Штоля и Шмидта 20 полубутылок воды (7 руб. стоит вода, по каталогу, а 3 р. мы полагаем на пересылку). Если ты даже начнешь питье и позже 20-го Июня, то все успеешь отлично поправиться. Через 20 дней (по полубутылке в день) ты увидишь надо ли продолжать и можешь ему примерно после 15 бутылок выслать еще Юр., и он вышлет еще 20 полубутылок. После 40 полубутылок можно и кончить. Бретцель клянется что будет польза. Не щади же, голубчик, каких-нибудь 20 руб. тебе же будет лучше. — Если же Шенк отсоветует (чего не думаю), то просто напиши Бретцелю что вода нашлась в аптеках и в Ст. Руссе. (Бретцель даже полагает что это так и есть) и что ты последуешь его совету и будешь пить.
Но вот что прошу: Если последуешь совету, то не бери в аптеках ваших, если даже и найдется, чтоб не сбиться и взять не того Швальбаха. Лучше пусть сам Бретцель вышлет. [Молю] Прошу тебя, ангел мой, не затягивай дела и спроси Шенка (Шенка и без того давно пора позвать для Феди). Не щади 20 руб. — здоровье дороже всего.
Сегодня был у Кашпирева. У него нога опять в гипсе. Доктор Каде обещает ему что к зиме он будет ходить, хотя и хромая. Они перебираются через неделю на Дачу, близ Гатчины. Говорит что этого требуют доктора. Софью Сергеевну‹‹154›› не видал, ее не было дома. Благодарил меня, что я навестил его. Он очень жалок. Обедал у Вольфа вместе с Страховым, затем зашел к Базунову (который в Воскресенье едет тоже за границу) и просил настоятельно высылать тебе Русский Вестник за июнь и июль. (Майский я беру с собой. Обещали. Затем поехал (в седьмом часу) к Полякову и опять не дозвонился. Может быть он еще не получил твоего письма. Это мне было очень досадно, ибо если б не было дано этого рандеву (от 6 до 8 часов), то я бы сам отправился бы может быть в Павловск. Но я проспал до 11 часов а потом рассудил, что если поеду в Павловск и там узнаю что он уже уехал в Петербург, то не поспею во время видеться с ним и в Петербурге. Может быть он тебе напишет. Тогда напиши ему, что я у него был (5-го и 6-го числа). Напиши это непременно.
Завтра просыпаюсь в 8 часов, чтоб успеть все сделать, а теперь устал от письма ужасно. Уже одиннадцатый час. Через час лягу. Очень у меня смутно на душе и тоска. Думаю о вас, о Фединьке милом, который меня крестил, об ангеле моем Любочке и о тебе очень. Аня, милая, ради бога будь внимательна к ним. Что ты их любишь я знаю (вычеркнута целая фраза). Да уважай[18]) няню. Найдешь другую и проворнее на вид, но вряд ли будет так любить ребенка как она. Старушка, слабая, а вскакивает ночью в один миг чуть только шевельнется Федя. Не сердись на меня за эти просьбы. Ты ведь знаешь как вас всех люблю. А мне теперь очень тяжело одному.
Обнимаю тебя крепко, жду в Эмсе твоего письма. Цалую Любу, Федю. Благословляю их. Поклонись Александру Карловичу, Анне Гавриловне‹‹155››, отцу Ивану и всем (Няне и Прасковье тоже). Ах ангел мой как я боюсь за вас. Пиши же.
В Петербурге хотя и было ясно (сегодня только облачно) но холодно не по сезону. Боюсь пробыть в Берлине лишний день, так как приеду в Воскресенье и пожалуй контора банкира заперта.
Ну, до свидания, цалую тебя крепко и всех вас тысячу раз и еще раз благословляю.
Боюсь ужасно устану дорогой, [авось] авось даст бог займу да целую скамейку и буду спать в вагоне. Не забудь же Швальбах.
Скажи, что детям привезу гостинцев и игрушек.
Эмс. 13/25 Июня. Среда [1874 г.].
Вот я и в Эмсе, голубчик дорогой Аня, приехал вчера около полудня, но до того устал с дороги и от хлопот в Эмсе, что решительно не мог вчера же вечером (как расчитывал) написать тебе. Голова кружилась и в ушах звенело. Из Петербурга выехал я в пятницу утром в холодный дождливый день и в Эйдкунен прибыл бодро и даже ночью успел проспать часа четыре в лежачем положении. Холод в Эйдкунене был еще сильнее чем в Петербурге и так шло до Берлина, где тоже в 1-й день было так холодно, что я хотел было надеть ватное пальто. Во 2-ю ночь почти не спал в вагоне. Было много интересных и даже смешных приключений в дороге, расскажу при свидании. В Берлин приехал в Воскресенье и банкирская контора Мендельсона, на которую был сделан у меня от Виликена перевод была заперта. Доктора не принимают тоже по Воскресеньям, и я должен был нестерпимо скучать весь день. Спать впрочем не лег (приехали в 7 часов утра) ходил в Королевский Музеум смотреть Каульбаха, в котором нашел одну холодную аллегорию и больше ничего. Но другие картины, древние, разных школ там не дурны и мы с тобой, в первый проезд наш, напрасно там не побывали. Но, боже что это за скучный, [за] ужасный город Берлин! Скучно и тоскливо (по вас) было до невероятности. Все смотрел на фотографию Любочки, раза три взглядывал, припоминал. Немцы в Воскресенье были все на улицах и в праздничном платье, народ грубый и неотесаный. Мне в кондитерской один молодой человек советовал съездить в театр Кроля за Тиргартеном, где увеселительный сад и опера. Действительно шел Фиделио и мне очень хотелось съездить, но прийдя домой, до того почувствовал себя усталым что так и свалился спать. На утро был у Мендельсона и был у Фрерихса. Этот светило науки немецкой, живет во дворце (буквально). Дожидаясь вызова я спросил у одного ожидавшего больного сколько платят Фрерихсу, и он ответил мне что это не определено но что он сам даст 5 талеров. Я решил дать три. Больных он держит минуты по три, много пять минут. Меня держал буквально 2 только минуты в лишь дотронулся только стетоскопом до моей груди. За тем изрек одно только слово: Эмс, сел молча и написал 2 строки на клочке бумажки: «вот вам адрес доктора в Эмсе, скажите что от Фрерихса». Я положил три талера и ушел: было зачем ходить. В этот день были наконец открыты магазины и я отправился покупать Анне Гавриловне шаль, которая стоила мне много хлопот. Искал — искал магазина. Магазинов в Берлине бездна, товаров бездна, но добиться долго не мог: или не понимают, или показывают очевидно не то. Наконец в одном магазине дали мне адресе в другой и там, хоть и не было шалей но за ними послали и я наконец купил. Думаю что хороша очень и даже может быть матерья лучше твоей, потому что цвет чернее, самый черный какой только может быть а твоя ударяет в рыжеватый оттенок. Они уверяют что качество цвета очень ценится. Велика как твоя, без всяких вышивок, но с легкой бахромой (иначе не бывает). Спросили 22 талера. Я торговался, уходил из магазина, и наконец то согласились отдать за 19. Была тут и другая шаль, которую отдавали за 18, но цвет был не так черен. Я решился взять в отчаянии найти другую. Когда я их уверял что была куплена шаль (твоя) с вышивками и дешевле, то они спросили давно ли это, и когда я сказал что 5 лет назад то они засмеялись: «с тех пор сказали они почти все эти товары поднялись процентов на 25». Так как Анна Гавриловна дала 14 руб. серебряных, то по курсу [даже] это было бы талеров 16, значит я переплатил лишку не более 3 или много что 3½ руб. Эту переплату, голубчик Аня, уж мы лучше подарим Анне Гавриловне (они так любят тебя и детей) и ты наверно на меня за это не станешь сердиться. Теперь эту шаль буду таскать с собой в чемодане, потому что переслать в Россию по почте возможности нет и представить, дорого возьмут, сам привезу. Затем накупил много папирос а так как оставалось время съездить в сад Кроля то поехал. В этот день погода была ясная. Этот сад мерзость ужаснейшая, но публики бездна и немцы гуляют с наслаждением. За мои 10 входных грошей я имел право пройти и в театр, но только стоять в галерее. Театр огромная темная зала где до 1000 человек публики, сцены в 10 шагов длины, оркестр в 12 человек (весьма недурной) и дают можешь себе представить, «Роберта». Я прослушал половину 1-го акта и убежал от страшных немецких певцов прямо домой, ибо пора было ехать. Наконец отправился в 10 часов вечера в Эмс. Здесь [ночны] ночи темные как зимой. В эту ночь не спал нисколько сидели мы как сельди в боченке, но когда стало рассветать — Аня, милая ничего я в жизни не видал подобного! Что Швейцария, что Вартбург (помнишь?) сравнительно с этой последней половиной дороги до Эмса. Все что представить можно обольстительного, нежного, фантастического в пейзаже, самом очаровательном в мире; холмы, горы, замки, города как Марбург, Лимбург с прелестнейшими башнями в изумительном сочетании гор и долин — ничего еще я не видал в этом роде и так мы ехали до самого Эмса в жаркое, сияющее от солнца утро. Эмс совершенно в этом роде. Вчерашний же день был очарователен. Эмс это городок в глубоком ущельи высоких холмов — этак сажень по двести и более высоты, поросших лесом. К скалам (самым живописным в мире) прислонен городок, состоящий по настоящему из двух только набережных реки (не широкой) а шире негде и строиться ибо давят горы. Есть променады и сады — и все прелестно. Местоположением я очарованно говорят что это самое местоположение, в дождь пли в хмурое небо, переменяется [да] в мрачное и тоскливое до того что способно в здоровом человеке родить меланхолию, но за то удобствами я далеко не очарован, цены, цены — ужас! Все что мы с тобой воображали, рассчитывая, о частной квартирке для меня в Эмсе, оказалось невозможным, ибо частных квартир — нет совсем ни одной. Лет 5 тому назад Эмс мало значил, но теперь когда вдруг его прославили и стали в него съезжаться со всей Европы, всякий домохозяин догадался что надо ему делать: все дома переладили и перестроили в Отели. И потому есть два сорта отелей: домов 10 под настоящими, формальными отелями, и за тем все (буквально) остальные дома называются приватотелями. В них те же номера, та же прислуга и даже почти во всех рестораны. В самом маленьком доме до 20 №-в. Номера почти все небольшие. Я остановился в hôtel de Flandre у железной дороги и мне за 25 грошей дали комнатку в которой нельзя повернуться, без самой необходимой мебели (без шкапа для платья [даже] и без комода) и у зал и мне на стене 3 гвоздика, на которые я бы мог развешивать платье. Прислуга ужасная. Я тотчас отправился искать квартиру и заходил домов в 15. Везде одне цены. Впрочем за 25 грошей (меньше нет цены за комнату) а за талер показывали комнатки все таки больше и лучше моей и комфортнее, но маленькие и главное — кругом все набито квартирантами, кто поет, кто хлопает дверями, а я ведь расположен роман писать!‹‹156›› Табльдот везде в отелях и в ресторанах в час по полудни, ибо все встают в 6 час. утра чтобы в 7 быть на месте, у источника и пить воду, которую уже потом, после 8½ часов, не дадут и источник запрут. В 4 часа, еще не обедав, я пошел (окончат) к доктору, чтобы знать по крайней мере окончательно на сколько он меня присудит недель пробыть в Эмсе. Пошел к доктору Орту (Бретцелеву) а не к Гутентагу (Фрерихсову) и отдал Орту письмо Бретцеля. Орт тоже живет в великолепной квартире и тоже у него толпа посетителей. Он прочел Бретцелеву записку и осмотрел меня очень внимательно и сказал что у меня временный катар, и более ничего; похожего на чахотку нет ничего, но что болезнь довольно важная, потому что без лечения чем дальше тем менее будет способности дышать, кроме общего расстройства (желудка, лихорадки и проч.) нашел что у меня расстроена наиболее задняя часть груди и когда я ему сказал что я не чувствую ничего особенного, стоял на своем, но сказал что с дороги я должен был непременно расстроиться, но что через несколько дней эта задняя сторона может облегчиться, обещал успех от лечения наверно, но предписал пить не из Кренхена как Кошлаков, а из другого источника, Кессельбрунена, под предлогом что я наклонен к поносу, как писал ему Бретцель. Досадуя теперь ужасно что так и забыл сказать ему что я наклонен более к запорам чем к поносу и боюсь чтоб из предписания пить Кессельбрунен не вышло ошибки. Дней через 5 пойду к нему опять и объяснюсь. Он предписал мне диету — есть больше кислого и с уксусом (салату например) и есть мясо с жиром. Сверх того пить красное вино, или французское или здешнее, Эмское, местное. С завтрашнего дня начну вставать в 6 часов и ходить пить воду (два стакана в день). Это Эмское вино кислятина первостепенная стоит 20 грошей бутылка! К французскому же и приступу нет: по талеру бутылка Медока, который у нас, у Фейка, в 50 коп. Затем стал искать обеда и нашел что в [русски] больших отелях Roussicherhof и Englych-Отель) есть, кроме табльдота в час, diners a part, но по талеру и 10 грошей, т. е. по 40 грошей. Спросил такой обед: подали кушаний 10, хорошо приготовленных, из которых 5 мясных, так что я устал есть и половину обеда отослал назад. Но за 25 грошей, в табльдоте, дают меньше. Других обедов — нет во всем Эмсе. По порциям можно везде, но за порцию берут грошей по 15. Наконец я решился взять и одном доме квартиру. Хозяйка одна старая дама в очках, имеющая впрочем мужа, вежливая, но хитрая старуха. Прислуга женская. У ней 26 номеров в доме. Мне показали на выбор две квартиры — одна прекрасная и большая комната, комфортно меблированная, с балконом 14 талеров в неделю [месяц], а другая квартира из 2-х комнат, но уже меньше гораздо, тоже очень комфортно меблированные, но только одна комната совсем светлая, а другая, спальня, хоть и имеет два окна, но окна выходят на капитальную стену в 2-х аршинах расстояния, п в ней гораздо темнее, тоже 14 талеров в неделю. Я торговался ужасно и выторговал по 12 талеров в неделю. Кроме того она взялась сама приготовлять мне кофе, обед, вечером чай и чего нибудь закусить на ужин — это за полтора талера в день. Таким образом в неделю с квартирой будет 22½ талера. Я забыл тебе сказать (и главное) что Орт назначил срок моему леченью не 6 недель, а 4 только. Таким образом хоть деньги и идут ужасно, но их достанет. Вечером я переехал из отеля к хозяйке. На всякий случай тебе адресе [дома отеля] (Haus Blücher № 7[19]) но непременно пиши только на poste restante, ибо почем знать, я могу съехать отсюда.
В заключение об Эмсе — здесь давка, публика со всего мира, костюмы и блеск и все таки одна треть №№ не заняты. Магазины подлейшие. Хотел было купить шляпу, нашел только один магазинишка, где товар в роде как у нас на толкучем. И все это выставлено с гордостью, цены непомерные, а купцы рыло воротят.
Ангел мой Аня, пиши ко мне бедному почаще. Письмо от вас придет может только послезавтра, а ты не поверишь как я беспокоюсь чтоб знать о детях. Нервы у меня расстроены (с дороги) и вчера вечером, когда я остался один просто хоть плачь. Вспоминаю об моих ангельчиках Любе и Феде, и боюсь за них: Смотри за ними, голубчик и обо всем пиши откровенно. Не заболела бы ты как нибудь! Вчера ночью вздрагивал ужасно (а уже три ночи сряду все ты мне снишься). Прощай, крепко обнимаю тебя и целую и благословляю моих ангелов. Завтра встану в 6 часов и пойду пить воду, ложиться стало быть надо в 10 часов вечера. Когда же писать роман — днем, при этаком блеске и солнце, когда манит гулять и шумят улицы? Дай бог только начать роман и наметать хоть что нибудь. Начать это уже половина дела. Стало быть придется мне гораздо раньше воротиться к Вам. В следующем письме напишу об этом больше. Напишу дня через три-четыре, после твоего письма. Поклон всем и няне. Цалую тебя тысячу раз и люблю до бесконечности. Представь ты мне третьего дня в Берлине снилась в каком виде: что будто мы только что женились и я везу тебя заграницу и люблю ужасно, но что будто есть уже и Люба и Федя, только где то не с нами и мы об них говорим. До свидания.
Воскресенье, 28/16 Июня/74. Эмс.
Понять не могу милый друг мой Аня какая путаница в числах месяца. У нас здесь сегодня, в Воскресенье, 28-го числа н. ст. (я проверил по газетам) а ты пишешь мне в Воскресенье (прошлое) от 12. В прошлом моем письме (от Середы из Эмса) я тоже напутал и выставил 27 нов. стил., тогда как было 25-е. — Но вот что уже серьезно. Первое письмо твое (от пятницы) помечено 7-м числом ст. стиля, а на конверте штемпель Старой Руссы 10-м а Петербург 11-м. Это странно. Если ты подала в пятницу, или даже в Субботу, то как же мог ваш почтмейстер отослать письмо только лишь 10-го числа. Поговори об этом почтмейстеру настоятельно[20]). — И представь себе, твое первое письмо, от 7-го. (кстати: выставляя на письмах число, выставляй и день, не забудь это) — получил я только вчера, в Субботу, тогда как мог получить в Пятницу, [тогда] потому что здешний олух чиновник на poste restante, не смотря на то, что я уже раз 5 приходил спрашивать, воображал что я не Dostoievsky, a Tostoevsky, и смотрел письма в отделе буквы Т. так что письмо целые сутки у него пролежало даром‹‹157››. Они ужасно выговаривают и преглупо слушают. Один немец мне в дороге говорил: Упа, упа. Что такое упа? спросил я его, и наконец то оказалось что упа есть опера (он говорил со мной о музыке). Сегодня почтмейстер очень извинялся, но за то я получил и второе твое письмо сегодня. Милочка Анечка, благодарю тебя за то что пишешь акуратно. Пиши пожалуйста почаще чем раз в неделю, пиши раз в 5 дней; так и я буду писать. Твоими же письмами я любуюсь и читаю их с наслаждением, и говорю про себя каждый раз: какая она у меня умница. Я например пишу 8 страниц и всего не выскажу, а у тебя на 4-х все прекрасно высказано, все что надо, дельно, толково, ничего лишнего, ум в понимании что именно надо сказать непременно и тонкость чувства. Ты именно догадалась что мне очень будет приятно читать про разговоры детей. Кроме того ты мне пишешь милые слова и говоришь что любишь (если не обманываешь). А уж я то так тебя люблю мой ангел, особенно теперь. Дорогая ты моя.
Как я рад что пока дети здоровы. Правда, твое письмо неделю назад писано. Береги их, ради христа изо всех сил. Великолепно сделаешь если попьешь Швальбах и я рад отзыву Шенка о твоем здоровье. Но всего больше буду рад когда опять вас увижу. А то мне здесь очень уж становится скучно. На другой день после того как писал тебе (т.-е. в Четверг) пошел в 1-й раз на источник. Он от меня в 2-х шагах. Погода была ужасная и дождь лил как из ведра, так что я взял у хозяйки [дождик] зонтик чтоб добежать. Там уж был весь сброд. Весь Эмс просыпается в 6 часов утра (я тоже) и тысячи две пьющих все уже толпятся в ½7-го у двух источников: Кренхен и Кессельбрунен. Тут же в саду играет музыка и начинает обыкновенно с скучнейшего лютеранского гимна к богу; ничего не знаю приторнее и выделаннее. Каждый пьющий должен купить здесь себе стакан на весь сезон, на котором черточками обозначено число унций в стакане. Я пью 6 унций, по два стакана и гуляю между двумя стаканами час, а в 8 возвращаюсь к себе и пью кофе. Вкус кислосоленый и отзывается несколько тухлым яйцом, вода теплая, как отеплевший в стакане после 10 минут чай. Целых два дня (даже и вчера) погода была переменная. То дождь то солнце, и так было скучно как не надо больше. От сырости должно быть состоянее мое ухудшилось, хрип сильнее и кашель стал суше, а вчера и третьего дня болела даже грудь, что очень редко бывало в Петербурге. Пойду к доктору дня через два и объясню ему что мне даже стало хуже. Правда, так скоро ничего еще и не могло оказаться, но полагаю что я в сырость простудился. Сегодня же великолепный день, солнце, и все сияет и ужасно жарко и мне лучше гораздо. Я все боюсь что доктор ошибся назначив мне Кессельбрунен, а не Кренхен. Бретель написал ему что я подвержен поносам. Но поносы хоть и были, но от расстройства желудка, главное же состояние мое напротив не понос, а противуположное. Что то будет не знаю.
В ясное время хожу гулять а вечером на музыку. В воксале из русских газет всего одни Москов. Ведомости, из французских довольно. Все здесь мизерно и жалко, магазины прескверные. Одно местоположение лишь прелестно, но всего лишь на одну минуту, потому что Эмс есть тесное ущелье между двумя цепями гор и весь он узнается в одну минуту. Сад и парк я знаю уже вдоль и поперек, а за тем уже и некуда ходить. Ктому же вечно толпы публики (множество русского говору, но более всего немцев). После кофе утром я что нибудь делаю, до сих пор читал только Пушкина и упивался восторгом, каждый день нахожу что нибудь новое. Но сам за то не могу еще ничего скомпоновать из романа. Боюсь не отбила ли у меня падучая не только память, но в воображенье. Грустная мысль приходит в голову: что если я уже не способен больше писать. А впрочем посмотрим.
В 12 часов выхожу погулять час перед обедом (ибо обедаю ровно в час по полудни). Толкаюсь в толпе, захожу в Курзал читать газеты. Знакомых у меня один только какой то немец, приехавший со мной, в одном вагоне сюда из Берлина лечиться (грудной) и нежно (в хорошем смысле) прощавшийся с женой (оба они молодые) на моих глазах в Берлинском воксале перед последним свистком машины. Мы с ним иногда теперь встречаемся и говорим по немецки. Да встретил я, или лучше сказать подошел ко мне в саду (потому что сам никого не узнаю) Случевский (литератор, служит в цензуре, редактирует илюстрацию)‹‹158›› и с радостью возобновил со мной знакомство. Я его мельком встречал зимой в Петербурге. Он еще человек молодой, здесь с женой и детьми. Напросился ко мне на визит, не знаю придет-ли. Это — характер Петербургский, светский человек как все цензора, с претензиями на высшее общество, малопонимающий во всем, довольно добродушный и довольно самолюбивый. Очень порядочные манеры. Он мне показал на гулянье всех здешних русских. С женой он почему то никогда не гуляет, но кажется детей своих любит. Третьего дня вечером, в довольно сырую погоду, после унявшегося дождя встретил я его с одним русским семейством и он упросил меня с ним итти. Мне так было скучно что я пошел. Дама — директриса института в Новочеркасске лет сорока, а кажется 25, с ней дочка — молчанка, лет 15, но очень хорошенькая. При них же родственник или знакомый, довольно оригинальный и несколько смешной человек. Мы сделали прогулку, по сырой дороге, недалеко в горы, до первого ресторана, отдохнули, выпили Maytrank и ушли назад. Эта барыня навела на меня такую тоску, что я буду теперь решительно бегать от всех русских. Дура, каких свет не производил. Космополитка и атеистка, обожает царя но презирает отечество. Детей воспитала в Дрездене и они два месяца назад тому оба померли в России, осталась одна последняя дочь. Вероятно с горя отправилась в Париж. (Это у них служба называется, по 4 месяца отпуску за границу, с пособием от казны!) В Париже ни с того ни с сего вырвала у дантиста великолепный зуб, который не болел но ей почему то мешал (у ней зубы как перлы и сама очень собой недурна). Дантист ее хлороформировал и сломал ей челюсть (!). Другой знаменитый дантист в Париже сказал ей что она может получить костоеду и погибнуть и она теперь опять должна ехать в Париж лечить изломанную челюсть. Теперь же приехала в Эмс неизвестно зачем, и вообще все эти люди делают неизвестно что, ездят неизвестно зачем. Болтушка и спорщица. Я сказал ей прямо, что она несносна и ничего не понимает, разумеется смеясь и светским образом, но очень серьезно. Расстались мы вежливо, но уже никогда не встречусь с ними. А ночью у меня был даже кошмар.
Таким образом [со мно] у меня тоска чрезвычайная. Не понимаю как проживу здесь месяц. Авось что нибудь скомпаную и сяду работать. Живу же пока, в материальном отношении, довольно удобно: хозяева вежливы, кормят меня недурно. [Вот] Весь дом (каменный и красивый, теперь имеющий большую ценность) принадлежит хозяйке и она же мне стряпает сама кушанье. Дочка ее лет 17, хорошенькая собой и получившая некоторое воспитанье, скромная и невинная носит иногда ко мне обед и чай сама и даже прибирает и моет в доме. Служанка на всех 12 или 15 жильцов одна — рябая девка Мина, лет 35, работает как вол и получает жалованья, с Марта по Октябрь, всего 7 талеров, т.-е. по талеру в месяц; правда, весь расчет ее на пурбуар от жильцов. Вообще в доме порядочность. Во всем 2-м этаже я был один, но вчера приехали какие тобогачи из Вены (муж и жена) и заняли весь этаж, так что у меня очутились соседи и теперь немного возятся за дверью и мне мешают. Ну вот пока и все касательно моей обстановки. Нравственное состояние, как я уже писал тебе — тоска и скука, и кроме того думаю о тебе поминутно, Анька, я тоскую о тебе мучительно! Днем перебираю в уме все твои хорошие качества и люблю тебя ужасно, и нахожу что всем бы ты взяла, кроме одного твоего маленького недостатка — рассеянности и домашней небрежности, (т.-е. не к детям небрежности, я ведь понимаю какая ты мать!) а просто маленького неряшества. За то остальное все в моей Анечке признаю совершенством и редкостью. Голубчик, я ни одной женщины не знаю равной тебе. Ну вот эта третьегодняшняя дура, ну как и сравнить с тобой, а ведь почти все теперь как эта дура. Зато вечером и ложась спать (это между нами) думаю о тебе уже с мученьем, обнимаю тебя мысленно и цалую в воображении всю (понимаешь?). Да, Аня, к тоске моего уединения не доставало только этого мученья; должен жить без тебя и мучиться. Ты мне снишься обольстительно; видишь-ли меня-то во сне? Аня, это очень серьезно в моем положении, еслиб это была шутка я б тебе не писал. Ты [боясь] говорила что я пожалуй пущусь за другими женщинами, здесь за границей. Друг мой, я на опыте теперь изведал, что и вообразить не могу другой кроме тебя. Не надо мне совсем других, мне тебя надо, вот что я говорю себе ежедневно. Слишком привык к тебе и слишком стал семьянином. Старое все прошло. Да и нет в этом отношении ничего лучше моей Анечки. Не прюдствуй читая это; это ты должна знать от меня. Надеюсь что письмо это никому не покажешь.
Про детишек пиши все и именно что они говорят и делают. Цалую Любку и Федю. Скажи что я об них думаю, приеду к ним и привезу гостинцев (привезу-ли только гостинцев-то!). Всем кланяйся, Обнимаю тебя еще раз.
Я тебя истинно люблю и молюсь за Вас всех каждый день горячо. Детей благословляю.
Вчера вечером, на гулянье, в первый раз встретил императора Вильгельма: высокого роста, важного вида старик. Здесь все встают (и дамы) снимают шляпы и кланяются; он же никому не кланяется, иногда лишь махнет рукой. Наш царь, напротив, всем здесь кланялся и немцы очень это ценили. Мне рассказывали, что и немцы и русские (особенно дамы высшего нашего света) так и норовили чтоб как ни будь попасться на дороге царю и перед ним присесть. Русских было тогда в Эмсе еще больше, теперь же главный русский beau monde уехал. Вильгельм шел разговаривая с одной девицей, мать ее и отец следовали в двух шагах сзади. Девушка с лица похожа на горничную, крупные молодые черты, но очень недурна, немка, из grand monde. Одеты великолепно мать и дочь. Дойдя до места император с ними простился а они обе присели важно, по придворному, и гордые и счастливые уехали в великолепной коляске. Сзади в 10 шагах, пока шел Вильгельм с девицей, валила (буквально) толпа всех здешних дам, иные все в кружевах, как на бале. То-то должно быть завидовали!
Отцу Иоанну и хозяевам особый поклон. Детишек обнимаю. Говори им обо мне почаще, чтоб не забыли меня.
Напиши мне которого именно числа Федино рожденье в Июле, чтоб я без ошибки мог отпраздновать.
P. S. Когда то теперь получу от тебя письмо — бог ведает! сам напишу дней через 5. В этот промежуток буду у доктора.
Главное, будь здорова. Береги детей.
Эмс.
Воскресенье 5 Июля н. ст.,
23 Июня/74.
Милая Аня, я удивляюсь твоему молчанью. Вот уже опять Воскресенье, а от тебя нет ничего. Еслиб ты даже ждала моих писем, чтоб отвечать, и тогда слишком пора бы прийти твоему ответу, а хоть одно то из моих писем отсюда ты наверно уж получила. Но ты, во всяком случае, обещалась писать по Воскресеньям, и если так, то письмо твое должно бы прийти еще третьего дня в Пятницу. Пишу теперь еще, не дождавшись от тебя ничего, и если получу от тебя, завтра, рано утром, что нибудь, то припишу что нибудь в этом письме. Не то, так и так пойдет. Если тебя так утомляет переписка со мною, то прошу лишь хоть одну страницу простого известия о детях [или] и о твоем здоровье, но с тем чтоб писать каждые пять дней. Целую неделю ждать — слишком долго. А теперь уж и не неделю жду с последнего письма: вот уж девятый день идет, а пожалуй и десять [будет] пройдет.
Уведомляю о себе: Леченье мое идет акуратно, но пользы пока никакой. Даже напротив больше кашляю и больше мокроты чем прошлым летом. Писал ли я тебе что доктор переменил мне, наконец, Кессельбрунен на Кренхен, и по 3 стакана в день, а не два? Кренхен, чувствую, [что] действует капельку лучше; но я решительно почувствовал наконец (да и другие больные убедили меня) что с молоком Кренхен лучше действует, и на желудок и на сухость кашля. Кроме того, трех стаканов мне мало; после утреннего приема трех стаканов, мне бы с 7 часов утра до 4-х пополудни, легче, а с 4-х и во всю ночь труднее. Я решился наконец идти к доктору и настоятельно просить, чтоб разрешил с молоком и еще вечерний прием Кренхена в 4 часа, по примеру других больных. Был у него с этою целью вчера, и наконец то он разрешил, и молоко и еще 2 стакана по вечерам. Таким образом кончилось же тем как предписывал Кошлаков. Орт единственно потому что я, две недели тому сказал ему о предписании Кошлякова пить Кренхен с молоком, переменил Кренхен на Кессельбрунен и запретил молоко, т.-е. из самолюбия. Но таковы все они, мошенники. Я же, если не потерял совсем, так испортил себе целые две недели лечения. Предвижу что может быть придется остаться здесь лишнюю неделю, потому что все еще имею надежду (и даже сильную) что Кренхен мне поможет. Узнав что у меня начала болеть немного печень, и иногда желтеет язык, Орт с какою то радостью об'явил мне что это — самый ясный и первый признак хорошего действия вод, и что начинается оно всегда с болей печени. Ну вот и все о моем лечении. Скука моего житья здесь нестерпимая. Несмотря на то что начал работать (увы, только еще над планом‹‹159››, да и тот не дается) не знаю куда деваться от тоски. Кое что читаю, по это мало. Между тем все здесь дорого очень и деньги идут. Мало с кем вижусь. Меня уведомили что Княжна Шаликова меня отыскивает вот уже неделю и очень хочет меня видеть. Чтоб не быть невежливым я зашел к ней, не застал дома и оставил карточку. Вчера она сама наконец пришла ко мне утром: ужасно постарела и поседела (кажется на вид лет 50), больна, кашляет, но добрая и милая старая девица. Сидела у меня час и звала проехаться с какими то ее знакомыми, на Рейн (¼ часа езды в вагоне) в замок Штольценфельс. Не знаю поеду-ли. — Погода здесь теперь жаркая, но были ветры и дожди, да и теперь переменно: один день 25 градусов в тени, а на другой день только 15 и довольно часто утренние туманы. Ну вот тебе реляция обо мне формальная; внутреннего и существенного не описываю, ибо, кажется, вижу милая Аня, что это лишнее.
Еще раз прошу и умоляю тебя: Пиши мне в каждые 5 дней по разу, ну по 12 строчек, в роде телеграммы, о здоровьи детей и своем. Ты поверить не можешь как я беспокоюсь о детях и мучусь от того. Теперь, не получая писем, только о них и думаю. Если до Вторника, т.-е. до после завтра, ничего не получу, то пошлю телеграму на имя Александра Карловича.
До свидания. Благословляю детей, а тебя цалую. Кланяйся от меня всем. Няне поклон.
[Эмс].
Понедельник 6 Июля [24 Июня 1874 г.].
Сегодня, в 8 часов утра, получил наконец твое милое письмецо, бесценная моя Аня, поцаловал его и тем помирился с тобою, а то признаюсь, очень уже сердился; да и грустно, обидно как то было. Как я рад, что вы все здоровы; как будто оживешь после этого известия и все просияет кругом. Буквально говорю. Еще раз прошу тебя, милая Анечка, пиши мне каждые пять дней, хоть по немногу (но побольше 12 строк) все таки буду веселее и спокойнее за вас. А то слишком уж письма редки и тяжело. Теперь ты, я думаю, [ты] давно уже получила и 2-е письмо мое из Эмса. Это третье. — Вчера в 3-м часу Княжна Шаликова вдруг прислала за мной ехать с ними в Штольценфельс гулять, так как я дал слово, хоть я и очень дурно был настроен, но нечего делать поехал. — Это ¼ часа езды на Рейне, при впадении в Рейн нашей речонки Лана, при которой стоит Эмс (Lahn). Вид удивительный. Замок по другую сторону Рейна, куда перевоз на лодке. Это старый замок средних веков, но лет 25 тому назад, развалины (хорошо впрочем сохранившиеся) были реставрированы заново для нашей покойной императрицы Александры Федоровны, которая здесь несколько [дней] времени прожила. Мы осмотрели весь замок, гуляли, пили кофей и любовались заходящим солнцем на Рейне, который очень хорош. Я провел время ни скучно, ни хорошо, в этой дамской компании. Была одна знакомая княжны с которой она живет и которая сама жила некоторое время у Каткова. Она вдова, лет уже 40, болезненная, когда то была хороша собой. Моя почитательница. Когда Княжна до того как мне сделала визит, отыскивала меня на музыке, или у источника, стараясь узнать по лицу, то она говорила Княжне поминутно: «Всматривайтесь, и чуть найдете человека с самым глубоким взглядом, таким какого ни у кого нет, то смело подходите, это он». Она меня видела когда-то у Каткова. Потом была одна мать с дочерью тоже директриса одной Московской женской гимназии. Эта директриса уже не похожа на Новочеркасскую, преумная женщина, только уж очень больна, почти совсем без легких. Дочка ее, лет 17, бойкая барышня, собой недурна. Но Княжна-старушка мне решительно нравится: простодушие, наивность, правдивость и редкая почти детская веселость. Маленькая, седенькая, одетая слишком скромно, но чрезвычайно хорошего тона в высшем смысле слова. Всю то Европу она искрестила, везде была, все первейшие писатели английские и французские с ней знакомы лично. Но главное в ней чувствительность которая даже и насмешка и самая ясная веселость. Очень что то тоже кашляет. Они мне много насказали полезных советов на счет приема вод, главное и на счет диеты, и я очень рад что их выслушал, потому что я таки делал промахи. Голубчик Аня, ты пишешь что начала пить воду и не надеешься на пользу: в этом ты глубоко ошибаешься. Увидишь. Я целых две недели третировал Кренхен свысока, а теперь сильно начал надеяться, ибо почему то предчувствую что будет польза. Рад Кренхену с молоком и то что почти удвоена прежняя порция. Встаю например в 6 часов с хрипом и кашлем. Пока одеваюсь, хрип и кашель меня мучают. Ровно в 7 часов я на месте и пью первый стакан. И что же после 3-х стаканов, до самого вечера мне легче, хрип исчезнет, кашель тоже и воздуху для груди точно прибавилось. Но главное действие, впереди внутреннее, химическое на весь организм. Так и будет с тобою, может быть даже и неприметно тебе самой. Всю зиму будешь говорить что никакой пользы не было, а между тем в постель не сляжешь; а почем ты знаешь, если-б не пила вод, то может быть и слегла бы. Не жалуйся на то что кофей не пьешь. Это я знаю тяжело, отвыкать от привычек. Ктому же я слышал, что не только Кренхен, но и при приеме всяких вод, тоже сначала вызывается жолчь и начинается раздражение нервов. Не от того ли у тебя и апетит меньше, не от начала ли действия вод? От жолчи будешь немного раздражительна. — Апетит у меня прекрасный и мне все говорят, что при водах это превосходный признак. Благодарю тебя за известия о детях и об их словечках и поступках. Это меня ужасно радует, занимает и веселит. Анекдот Феди с мужиком слишком примечателен, как пророчество будущему характеру: Решимость, доверчивость, и что он не оглянулся на вас так тут [то] нельзя винить сердце. Он еще и не знает этих требований и даже наверно не понимал что с вами расстался. Если б оставить его с мужиком дальше, то наверно бы спросил его: «где няня?». Крепко цалуй Любку, и, ради бога, поменьше с нею умственных занятий, не торопись; дай ей тельце свое поправить в запас на всю зиму. Как я рад что у вас погода хорошая. Как бы здесь, за границей где нибудь, дети поправились! — Но в Эмсе климат странный. Сегодня например солнце, барометр превосходный, в полдень, судя по вчерашнему и по всему, наверно будет 24 градуса Реом. в тени. Вообрази же что в 7 часов утра этот же термометр в тени показывал лишь 11 Реомюра. 11 градусов и 25 через несколько часов — какие крутые перевороты! Как не простудиться нечаянно. Это от того что ущелье, ночью влажно и вдруг в ущельи завязнет какое нибудь облако: Вот и 11 градусов! Вчера же утром в 7 часов было 18 в тени, т.-е. облаку не угодно было переночевать в Эмсе.
Мне довольно спокойно на квартире. Рядом со мною, во всем этаже (бельэтаж) только одни жильцы — муж с женой из Вены, богачи и занимают одни 4 великолепные комнаты. Но вчера у них был первый еженедельный платеж хозяйке и они крепко таки поспорили с нею, за ужасный счет, который она им представила. Такой же счет представила она и мне; я крепко спорил и хоть два только талера, да отспорил у ней! Аня, работа моя туго подвигается и я мучусь над планом. Обилие плана — вот главный недостаток. Когда рассмотрел его в целом, то вижу что в нем соединились 4 романа. Страхов всегда видел в этом мой недостаток. Но еще время есть. Авось управлюсь. Главное план, а работа самая легче. Аня, голубчик, главная работа моя, разумеется и во всяком случае, будет осенью. Ужасно смущает меня мысль ежедневная: как то мы устроимся осенью и на какие средства! (У Некрасова просить еще не-воз-можно‹‹161››; да и наверно не даст. Это не Катков а ярославец). Но, бог выручал нас доселе, и бывали времена и хуже. — Не пугай меня пророчествами железного характера, Анечка. Это все что есть в тебе худого. Твой характер натуральный — это простой и ангельский — вот что.
Крепко цалую тебя, а на счет непристойных снов, то голубчик, мой, еслиб ты только знала какие я вижу! Даме впрочем это не так прилично. Ничего, ничего — молчанье.! Напротив я очень рад, и цалую тебя, страстно всю.
До свидания. Пиши чаще. Детей перецалуй. Напоминай им обо мне. Мне чаще пиши. Всем кланяйся, кроме соборного протопопа. А впрочем и ему.
Эмс.
Пятница 10-го Июля нового стиля 28 Июня [1874 г.]
Вчера 9-го/27 получил твое бесценное послание, ангел мой Анечка и оно меня чрезвычайно утешило: Получил я его в 8 часов утра, идя от источника, а как раз, в ту ночь, ровно в полночь был у меня во сне припадок‹‹161а›› который чрезвычайно расстроил меня, до того, что я уж вчера и не отвечал тебе: буквально не мог; да и теперь, хоть хожу, говорю, а писать очень трудно, все болит и в голове каша, и грустно. Впрочем ты ведь знаешь. — Припадок был в постели и без последствий и никто не слыхал его. Полагаю что не из самых сильных. За то, думаю, что теперь на некоторое время отделался. — У меня и в Петербурге после припадка происходило обыкновенно весьма сильное скопление мокроты в груди и кашель усиливался, дня на три. Так и здесь; но кажется Кренхен оказывает некоторые успехи: все таки меньше и мокроты и кашля, и легче дышать и не ноет по ночам в груди. Полагаю теперь наверно, что хоть какая нибудь польза от моего здешнего лечения останется. Но не надеюсь очень большой пользы. Не знаю только как устроится все дело: Я пью Кренхен вот уже две недели и то первую неделю пил всего только по три стакана без молока. Через 11 дней будет ровно месяц моему здешнему питью вод. И однако же неделю я пил Кессельбрунен, совсем другой источник, а это в счет по моему не должно итти. Кошлаков же приказывал Кренхен с молоком пить 6 недель. И так очень думаю, что если пойдет леченье на лад, то доктор оставит меня еще хоть на неделю [пр] пить Кренхен. Ну, а если на две? Ведь придется остаться, хотя это было бы мне ужасно тяжело: Скука терзает меня, изгрызла меня в этой скверной дыре. Что за публика, что за рожи! Какие подлейшие немцы! Немцы с «вывертом». Русских здесь на половину, про них и говорить нечего; всегда грустно смотреть на русских толкающихся за границей; бессодержательность, пустота, праздность и самодовольство во всех возможных отношениях. Не глядел бы на них, но здесь и гулять негде; или толкись на пространстве весьма тесном для такой публики, или уходи в горы, но дальше, потому что ближайшие тропинки все полны. А дальше итти нельзя; мне сказали что с моею грудью положительно вредно уходить далеко по горной дороге, ибо слишком большое усилие надо делать чтоб взбираться туда. А в довершение счастья у нас жара собачья: вот уже дней пять 26 и 27 градус, в тени Реомюра. Я как во Флоренции, меняю по три рубахи в день. Но во Флоренции хоть вечером то можно было выйти, а здесь в половину уже 8-го, все больные уходят домой, а гуляют только здоровые, которых много и которые чорт знает зачем сюда наехали. Чуть зайдет солнце за горы (Смеркается рано, в 9 часов почти ночь) то сейчас же начинается сырость. Да и днем, когда кругом точно печка, нет-нет да вдруг и потянет прескверный, свежий ветерок но вовсе уже не целительный, а губительный, точно сквозной. Все эти тысячи людей ходят в совершенно летних костюмах один только я, хоть и в [зимнем] летнем жилете, но в зимнем пиджаке и потею ужасно. Сшить же платье из коломянки не решаюсь: Во 1-х просят нестерпимо дорого, а во вторых приехав сюда, я заказал белый жилет портному, которого мне указали как лучшего. Что ж, он только 3-го дня (т. е. слишком две недели спустя) доставил его, не смотря на то что я заходил каждый день. Сверх того короток, морщит и матерья подлейшая (пике). Я заплатил деньги, три талера, но носить вряд ли буду [т]. И так можно ли здесь заказывать? Во всем Эмсе только два портных что тут делать. Мне надо было помады купить после ванны, и француженка запросила с меня 2 талера за помаду. Я стал браниться и торговаться и она уступила за талер.
Свинское, подлое место, подлее которого нет на свете.
Здесь есть, с которыми я раскланиваюсь из русских, из тех которые увидя вас вечно подходят рекомендоваться. Один из них (держит себя большим джентльменом) уверяет что встречал меня у Полонского‹‹162››. Сюда приезжает по понедельникам Висбаденский поп Тачалов заносчивая скотина, но я его осадил и он тотчас пропал. Интриган и мерзавец. Сейчас и Христа и все продаст. Ерник Дрезденский поп кричит всем что он пражскую церковь построил, а Тачалов хочет высказаться что это он обращает старокатоликов. И ведь удается каналье, уверить, тогда как глуп как бревно и срамит нашу церковь своим невежеством перед иностранцами. Но в невежестве все они один другому не уступят.
Твое письмецо и рассказы твои о детках меня оживили; я был в таком грустном настроении после припадка, а оно как раз и пришло. Пиши, ангел мой, почаще, мне очень тяжело. Перечитал письмо раза четыре. Спасибо что меня любишь, я тебе верю, и это одно меня здесь поддерживает. Про деток рассказывал вчера Княжне Шаликовой. Она вчера уехала в Рейхенгалль, в Баварской Тироль. Это прелестная, хотя отчасти и комическая старенькая старушка, слишком чувствительная, слишком восторженная, но и истинно добрая. Она ужасно просила меня познакомить [с] ее с тобою, если она приедет зимой в Петербург. Это будет хорошо, потому что она совсем нескучна. — Работы мои, на время припадка (дня 4) совсем оставил. Не могу совсем. Не хотел бы еще с кем нибудь знакомиться, и потому постараюсь сидеть больше дома, да и ноги болят и голова тоже. Хозяйка то и дело что приписывает мне на счете, и кормить начинает хуже. В эту жару у меня и апетит стал хуже и жолчи больше. А здесь апетит дело важное. [Первый] Главнейший признак что воды действуют. — Милая Анечка, ну вдруг случится, что видя хорошее действие вод доктор усадит меня недели на 2 лишних (а если в самом деле будет польза, как же можно мне бросать дело и бежать?) Тогда ведь тебе придется, пожалуй, (хотя не думаю) одной переправляться в Петербург из Руссы. Впрочем, повторяю, не думаю чтоб так было и время все таки будет мне к вам явиться. — Напишу тебе еще дней через 5. Пиши тоже. Здесь почти нет никаких русских газет. Московские Ведомости да и те, вот уже больше недели как не приходят! — Обнимаю тебя тысячу раз; ты одна у меня в сердце, и в душе и во сне. Деток милых благословляю и цалую. Каждый день по нескольку раз вспоминаю их милые личики. Скажи им что я их цалую и говори с ними обо мне почаще. Пей воду и старайся поправляться. Совещайся с доктором когда надо, не скупись. Чуть что у вас случится, или не дай бог, сама заболеешь — сейчас же извести. — До свидания, больше решительно написать не могу, механически не могу; голова кружится и все болит (после припадка). — Сидишь дома без движения, в тени, и то потеешь. Ночью сегодня пять раз переменил рубашку. Обнимаю тебя тысячу раз.
Твой весь тебя одну любящий сердечно и всегда.
Всем нашим кланяйся, а деток поцалуй лишний раз от меня. Тебя цалую 15 000 разов и все не будет лишнее, напротив будет совсем не лишнее.
Эмс.
Понедельник 1/13 [Июля 1874 г.]
Сегодня 6-й день моему припадку, голубчик Аня, и в голове у меня несколько прочистилось (хотя далеко несовсем) и потому мне вздумалось написать тебе, чтоб подать тебе пример писать через 5 дней, хотя от тебя и не получил еще письма, после того о получении которого уже писал тебе. Но и не расчитывал получить; думаю только, что ты послушаешься меня и, по моим последним просьбам, станешь писать каждые пять дней. — Княжна Шаликова рассказывала мне что Катков [уе] когда уезжает из Москвы, пишет жене своей каждый день по письму. (Княжна давно уже уехала, еще в Среду). Со мной случилась здесь маленькая история: я принужден был переменить квартиру. Рядом с моими двумя комнатами нанимали 3 комнаты какие то богачи из Вены, муж и жена, пробыли недели-2 и уехали. В тоже утро приезжает из Вены какой то австрийский граф с лакеем и говорит что ему надо все 5 комнат этажа (т. е. и мои), а то ему некуда девать своего лакея. Хозяйка приходит ко мне и начинает умолять, сложа ладони, чтоб я уступил графу две мои комнаты, а сам перебрался бы в верхний этаж, где тоже две комнаты и отдает она их мне с уступкой, т. е. не по двенадцати а по 8 талеров в неделю. Я увидел что мне нельзя не перебраться, ибо наживу в хозяевах врагов, а они уж и без того начали меня скверно кормить и ужасно обсчитывать. Комнаты оказались ужасно низенькие и душные, а весь этаж полон самыми мелкими жильцами из немцев, хохочущими, топочущими, поющими и кричащими, безо всякой деликатности, как настоящие грубые немцы. На другой же день я приискал квартиру, и как раз чрезвычайно удачно, — тоже очень близко от источника, тоже privat-hötel, тоже 12 талеров в неделю и в бель-этаже, но комнаты еще лучше и удобнее меблированы, больше, выше и сверх того с балконом. Обедать я буду в ресторане за 20 грошей, но прежняя хозяйка [бр Д] бравшая с меня тоже 20 грошей (а когда и 25) давала мне вдвое хуже и беднее кушание. Здесь утренняя порция кофе 8 грошей, а у той хозяйки 12 грошей (а прежде ставила и 15). Ужин, т.-е. котлетка и чай с печением (собственно чай мой) здесь 10 грошей, а у прежней хозяйки 15, — так что я даже выиграл. Кроме того та брала по талеру в неделю за прислугу, а здесь прислуга вместе с квартирой. По крайней мере не будут меня так нагло грабить как грабили в той квартире.
Таким образом вторую половину моего здешнего бытья пробуду я на другой квартире. Не знаю только сколько еще придется мне здесь остаться я рассчитываю что дней 12, не более, от сего дня. — Здесь некоторые опытные больные (наприм. Кублицкий‹‹163›› посещающий Эмс уже 20 лет) уверяют что важное тоже дело не перепить вод лишнего, потому что это только ко вреду будет. Кошлаков говорил 6 недель но таких сроков здесь не знают и никто долее 28 дней не лечится. Это maximum, но остаются и гораздо менее. Моя 1-я здесь неделя когда я пил Кессельбрунен и держал ошибочную [недельн] диету не может итти в счет. Вообще дней 12 останусь, но никак не более, а там что скажет доктор. Нельзя чтобы не вышло пользы. Все больные говорят, что главная польза оказывается в последствии (т. е. уже зимой), но такое мнение, по моему, только райские песни. Положительного же я заметил над собою что, особенно в последнюю неделю, не так задыхаюсь как в Петербурге, не ударяет кровь в голову, когда кашляю и наконец, что почти совсем не бывает сухого кашля (т. е. кашляешь-кашляешь и не можешь откашляться, как в Петербурге). Но взамен того — все-таки кашляю: Чуть сырость — тотчас же накопляется мокрота и даже в очень сырые ночи, хоть и не очень, но пенье в груди попрежнему. Обескураживает меня то, что если есть облегчение действительно (а оно есть), то единственно после приема воды, а чуть перестану пить и начинается опять по зимнему. А впрочем и в сжатом воздухе также было: чуть перестал лечиться и началось хуже, хотя уже не возвращаюсь к тому состоянию, в котором был до лечения. В этом действительно помог и сжатый воздух. Здесь вообще чувствую что как будто мне больше воздуху дышать. Но что за подлый здесь воздух! Веришь ли, Аня, я считаю Эмс даже хуже Петербурга по климату. Последние 8 дней была каникулярная жара (26 в тени). Но это равняется по мучению 37 Флорентийским (помнишь). Здесь мне открыли старожилы н. прим, вот какое свойство Эмса: чуть упадет ветер и хоть даже всего только 20 град, но все начинают потеть, все мокрые. Я в эти 8 дней 26 град. переменял по 4 рубахи в ночь. Но то скверно, что вдруг все стоит не шелохнется, воздух недвижим, и вдруг потянет откуда-то (из ущелья) буквально ледяной струей, — ну и простужаются. Насморк здесь вещь самая обыкновенная. В эти дни просыпаясь в 6 часов, я недоумевал каждый раз смотря в окно, в чем выйду? — весь укутанный или на легке, потому что туман, целое облако, мрак и сырость, через полчаса все расходится и опять блеск. Вчера и третьего дня были дожди и много туману и мне было хуже. — Но всего больше потел я потому что все ходил в моем драповом пиджаке, хоть и в белом жилете. Мне сказали что я непременно простужусь окончательно если не заведу летнего платья из коломянки и я принужден был заказать за 17 талеров. Сегодня будет готово, но цвет и выбор мне не нравится, да и матерья не английская а здешняя. Одним словом здесь все ужас как дорого. Жилет мой белый, от другого портного, (3 талера) нельзя носить. Я купил еще шляпу [впрочем] еще как приехал, 2 талера, — эта вышла недурная. Одним словом, милая моя Анечка, я предчувствую что ты, читая письмо это, обвинишь меня в эгоизме: «все об себе да об себе». А ты не поверишь, друг мой бесценный, как мне тяжело без вас! Здесь много детей; чуть услышу детский голос и у меня захолодеет на сердце. Вчера, к вечеру, перетащившись на новое место, только и думал что о тебе, да об детках. Так грустно стало вечером. Жду с нетерпением письма от тебя, рассчитываю что получу в среду [Пишу]. Пиши больше об детках. Я прочел рассказ об мужике и Феде‹‹164››. Княжне Шаликовой и она разахалась от восторга, равно как и о перемене голов. Веришь ли писал тебе в прошлый раз письмо, а ведь даже не помню что писал и при каких обстоятельствах на почту отдал: совсем померкло все в голове и должно быть этот раз был сильный припадок.
Обнимаю тебя изо всех сил, цалую детишек (что делаю мысленно каждый день) всем поклон, батюшке и Александру Карловичу: няне тоже не забывай ей водочки. — [Подлый] Висбаденский поп напомнил мне о проигранном пари и потребовал чтоб я внес 25 талеров в славянский комитет; непременно внесу, [с… он сын]. Вот грубая-то тварь. Я сам впрочем был с ним не совсем вежлив. Если еще раз сойдусь — разругаюсь: редко встречал что нибудь антипатичнее. Вообще, чувствую, что у меня здесь сильно страдает печень. Апетит хорош но странно; я не только не пополнел, (как в Старой Руссе) но еще похудел.
До свидания мой ангел бесценный, обнимаю тебя, [и веришь ли] цалуй Любу и Федю; Люба-то меня помнит, но помнит-ли Федя?
(На всякий случай мой адрес: Bad-Ems hôtel Ville d'Alger № 4–5 но пиши непременно попрежнему poste restante)
Эмc.
Пятница 17/5 Июля/74.
Милочка моя Аня, вчера получил бесценное письмо твое и боюсь что опоздал ответом на него, ибо хотел сперва, сходить к доктору и только узнав его решение написать тебе; сегодня же задержали разные мелкие пустяки, так что теперь уже 11 часов утра и не знаю успеет ли пойти сегодня это письмо. — Приход каждого твоего письма для меня равен какому то «освобождению», накануне и за два дня я становлюсь боязлив и мрачен: «все ли там благополучно, не случилось ли чего?» Не поверишь, как я стал мнителен и раздражителен. Очень рад, что будешь писать каждые 5 дней. Известия о детях мне необходимы. Не могу смотреть даже здесь на детей хладнокровно, а если заслышу где писк детский, то впадаю в тоску и в дурные предчувствия. Раздражительность мою приписываю леченью: у всех говорят, так же расстраиваются нервы и в особенности страдает печень. По моему и мозг. — Ты пишешь о своем леченьи; но только плохо, что лишилась апетита и худеешь. Кончай скорей эту воду, Аня, допей ее и принимайся есть все безо всякой диэты, а то это значит только мучить себя. — Пеняешь мне зачем я пишу только 5 страниц. А потому во 1-х что каждый раз боюсь опоздать на почту, во вторых что положил писать чаще и наконец чтоб была пустая страница для обертки письма, иначе все через конверт просвечивает. — Всех вас очень люблю и цалую 1000 раз, Деткам напоминай обо мне. Наблюдай особенно Любу, так как она в тебе более нуждается чем Федя, у которого своя няня, у ней няня только Федина. Теперь расскажу поскорее что надо о себе. Припадочное состояние продолжалось дней шесть. Есть здесь один Кублицкий, очень похож на Полонского во всех отношениях, и даже также как у Полонского ноги болят. Я с ним иногда встречаюсь и говорю, но ходить с ним не могу, потому что он одну ногу едва волочит, он же претендует, что я слишком скоро хожу. Раз утром в 8 часов (5 дней тому назад), на другой день (как я переехал на новую квартиру) слышу окликает меня, в [аллее] (по которой я по обыкновению прохаживаюсь полчаса после утренней воды) Кублицкий: «Ф. М — а у вас нет лихорадки?». Я оглянулся: «что это вам так прямо вздумалось начать с лихорадки, точно выстрелили, нет, никакой у меня нет лихорадки». «Я к тому что в середине лечения, многие ощущают обыкновенно лихорадку, или тяжесть в ногах, боль в голове и проч.» «Нет я ничего не чувствую, прощайте». «Прощайте»… С тем и расстались. В тот же день сейчас после обеда заболела голова. Пошел пить воду, читал газеты, вечером в 6 часов перехожу мостик и вдруг чувствую озноб. Поскорее пришел домой, ударило в жар, ночью бредил, но потел и переменил 4 ночных рубахи и измочил потом все простыни. На утро даже похудел от поту. Решил, что простудился в день переезда на квартиру, когда при 25 град. в тени шел дождь, поднялся туман, а у меня балкон стоял открытый до 10 часов ночи. «Но каков же, однако, глаз у этого Кублицкого». И главное ведь ничего больше и не сказал, как только спросил, неизвестно зачем о лихорадке.
Я однако же, пожалел денег, к доктору не пошел, тем более, что на утро, кроме раздражительности (которая каждое утро у меня ужасна) ничего особенного не чувствовал, апетит был прекрасный, и все отправления тоже. Решил что лихорадка мимолетная, как это и есть в моей натуре. Но ровно в 7 часов по полудни меня опять ударило в жар, ночью хоть не бредил, но потел точно также, как и в первую ночь. На утро опять здоров, вечером на третий день в 7 часов опять жар: опять всю ночь потел, наконец вчера жару не было, но все таки потел. Я думаю Аня что я от этого поту стал вдвое легче весом, похудел же ужасно. Однако же вчера отправился к Орту и все ему рассказал, главное то что я уже 12 дней принимаю Кренхен 5 стаканов с молоком (три утром, три вечером)[21]), кашляю по утрам вставая очень, затем после Кренхена, впродолжение всего дня, кашляю очень мало, очень легко отделяется мокрота, почти никогда сухого (прежнего кашля). Но за то все таки, пробуждаясь, каждый день — кашляю. Орт очень подробно и долго меня осматривал и вот что изрек с самодовольным видом: «В трех местах грудь зажила совсем, но в двух (спереди внизу и сзади в спине) еще не зажило. И потому: продолжать лечение, вместо недели, которая мне оставалась сроком, (прежде определенным) пить Кренхен, прибавить еще неделю; вместо 3-х стаканов с молоком по утру — пить по 4 стакана и по 2 вечером, и я вам ручаюсь, что выздоровеете совершенно; говорю же по фактам, ибо в трех местах уже зажило. Заживет и в двух остальных. Простуды не было никакой, а просто сильнейшее действие вод, что есть самый хороший и ободряющий признак». — И так, Аня, милая, вот пока в каком положении дело. Я сам думаю, что Кренхен приносит пользу большую, но зато, — от сегодня 12 или 13 дней еще продолжать пить! Ну а если найдет нужным и через 2 недели еще остаться недельку, т. е. что-нибудь еще не заживет в груди? Веришь ли, Аня, мне до того опротивел Эмс, что хоть уехать не докончив лечения. Я возненавидел здесь каждый дом, каждый куст. Вид публики для меня несносен. Я до того стал раздражителен, что (особенно рано утром) на каждого в этой беспорядочной толпе, которая теснится у Кренхена, смотрю как на личного врага моего и может быть рад бы был ссоре. Говорят это тоже действие вод (тем более, что в другие часы дня я гораздо добрее), но мне то не легче; нечего делать, буду терпеть еще в ожидании успеха. Веришь ли я иногда мысленно сравниваю, «где мне было лучше: здесь или в каторге?[]» И всегда решаю, буквально (и вполне беспристрастно) что в каторге все таки лучше, покойнее: не так я волновался, раздражался, не так был мнителен.
На счет денег будь покойна, у меня хватит, а только согласись, это под конец, все вышло так, как Кошлаков предписывал, т. е. Кренхен с молоком и 6 недель. Правда я буду пить только 5, а кто знает может и на шестую оставят.
Все что я читаю — мне противно. Про свой план думаю с раздражением. Мне все говорят, что малейшее умственное занятие вредит лечению, раздражит к худшему нервы, и что надо жить жизнью растительною. Доктору очень нравится что у меня апетит. «Главный признак успешного лечения говорит он и признак того, что лихорадочные припадки не от простуды». Одним словом он, кажется, меня находит одним из самых успешных пациентов.
Аня, милая, бесценная, как я рвусь к вам, как мне здесь противно! Ты спрашиваешь люблю ли я тебя и вижу-ли тебя во сне? Что на это отвечать? Но кстати (мимоходом): веришь ли, что я обратился в мумию и что во мне нет желаний. Первый раз в жизни, неужели тоже от лечения? В таком случае… Тем не менее цалую тебя ангела моего, 1000 раз каждодневно, мысленно, но представляю тебя не иначе как вместе с детками. Представляю же вас всех часто. Я думаю я сделался очень чувствителен как женщина.
Я ложусь (уже в постель) ровно в 10 часов, встаю в 6 часов утра, но ночью просыпаюсь раз по пяти, хотя спал бы хорошо, еслиб не пот. На новой квартире мне очень хорошо. Прежняя хозяйка ужасно меня обсчитывала. Обедать я хожу теперь по разным ресторанам. Чай держу свой. Стараюсь скупиться. Немцы и вся публика несносны. Впрочем лица беспрерывно меняются. В последнюю неделю ужасно много наехало новых; Русских тоже много. Я с некоторыми только кланяюсь, с иными разговариваю. — Писал бы тебе и больше подробностей, но лучше расскажу при свидании, а то напрасно загромождать письмо пустяками.
Расцалуй Федичку, который ничего не нашел приказать написать папе. Милый, славный мальчик, и наверно пречувствительный! Все они у нас чувствительные, но не экспансивно, а про себя, (что и дурно и хорошо) и наверно — оба поэты. Это очень хорошо, если только писать не будут. Ходи за Лилей и за ее душой. — Полякову писать не стану. Я на все согласен напиши ему. Все они более или менее мерзавцы. Губин все погубил. Очень любопытные сведения об Иване Григорьевиче: и покупка имения и жизнь в Петербурге. Тут она влияет‹‹165››.
Цалую вас всех, обнимаю. Всем кланяюсь — Александру Карловичу, сестре его, няне, отцу Иоанну нашему. Думаю как тяжело будет деткам переезжать в Петербург.
Обнимаю тебя особенно и цалую всю. Люблю тебя бесконечно.
Ты одна у меня радость и одна моя надежда, неизменная. Я люблю все подробности, которые пишешь о себе, — особенно некоторые.
Я думаю, я пробуду в Эмсе вплоть до дня рождения Феди включительно‹‹166››.
[Эмс].
Понедельник 20/8 Июля 74.
Милый друг мой, дорогая Аня, сегодня получил твое письмо, и хоть не успею отправить сегодня ответ, но все равно начну его. Благодарю, во первых, что пишешь чаще. Это прекрасно. А то ждать было мучительно. Отправив тебе последнее письмо (в Среду кажется) я очень тосковал о том, что ты писала о своем здоровье и рад был, что Шенк хоть на время отложил питье вод. Чтож если Швальбах так враждебно действует, — так и оставить его. Но Шенк велел, как ты пишешь, только погодить, а там опять начать; не видит ли он признаков действия вод? Может быть эта тоска твоя, раздражительность — больше ничего как действие вод. На меня здесь Кренхен точно также действует, и хоть теперь мне только скучно и тоскливо, как в каторге, но все таки я не так раздражителен, как был еще недавно. А еслиб только рассказать все другие действия на организм! Лихорадка моя прошла на другой же день как я отправил тебе последнее письмо, и я уже больше не потею совсем, хотя жара ужасная. Из того что прошло лихорадочное состояние без малейшего приема лекарства и заключаю, что лихорадка была не простудная, а просто действие вод. Пишешь тоже, милочка Аня, жена моя, о других припадках. Хотя тоже у меня в этом роде: Сначала были ужасные желания, потом вдруг все прошло и я обратился в мумию; потом опять началось, хотя едва, но однакоже с ночными последствиями, что очень дурно, ибо все таки действует на грудь. Что касается собственно до леченья, то боюсь сглазить, а кажется что лучше: дышать легче, хрипу и одышки очень мало, даже вот уже дня три по утрам, когда просыпаюсь мало очень кашля. Однакож скверно то, что иногда простужаюсь: Чуть только на потную грудь капельку ветерка и вот уже здесь и простудился и прокашлял вечер, или день (редко дольше, быстро проходит). Теперь мне остается дней 9 или 10 принимать (по последнему решению доктора). Что то будет? Не заживет ли в самом деле? И однакоже, если я пробуду даже до 1 Августа (нов. стиля), то все таки я пил Кренхен в сложности всего только 4 недели (5-ю неделю Кессельбрунена, я думаю, нельзя считать). А Кошлаков сказал шесть недель. Вся важность теперь в двух вещах: во 1-х долечиться, а во вторых не перелечиться.
Кроме того, надоело здесь до того, что лучше, думаю иногда, не долечиться. Говорят же здесь иные пациенты, что с одного разу никогда не вылечиваешься радикально, если даже и сильно действуют воды, а главное 2-й раз, т. е. на будущее лето приехать на 2-й курс, тогда, дескать, болезнь искореняется окончательно. Однако шутка это сказать! Мало ли что выдумаешь; и подумать только об этакой муке. Ах Аня, как мне здесь все ненавистно. Какие подлые немцы; а русские может еще хуже немцев. Эмс, большею частью, каждые две недели переменяет своих жителей; остаются не более ⅓ старых, а другие уезжают, так что вдруг начинаешь примечать, что совсем пошли другие физиономии. Еслиб ты, Аня, знала, какие здесь противные физиономии; прежде был еще остаток публики, бывшей при императорах а теперь — это бог знает что такое. Я все стараюсь ни с кем не знакомиться, хотя есть которые гоняются чтоб со мной познакомиться (из русских например). Кроме того — Эмс страшно дорогой городишко. Я очень много плачу, и еслиб ты знала как всякий из этих немцев, считает тебя за доходную статью, как безо всякого стыда приписывает на счете то, что ты никогда не брал, надеясь что ты не проверишь! Но обо всех этих мелких подробностях расскажу после, если только [это] будет стоить потом припоминать о такой пакости.
Вторник 21 Июля.
Твои анекдоты о детишках, дорогая ты моя Анька — меня просто обновляют, точно я у вас побывал. Лилины «добрые люди» меня ужасно развеселили: я читал твое письмо в саду, только что получив с почты и выбрав уединенную скамейку, чтоб прочесть, и расхохотался так что и сам неожидал. А знаешь, в воспитании наших деток есть большой недостаток: у них нет своих знакомств, т. е. подруг и товарищей, т. е. таких же маленьких детей, как и они. А все таки хоть ты и пишешь письма, а я об детях беспокоюсь страшно. Почему Федин жар не понравился Шенку? Находит он это опасным, что-ли? Впрочем во всяком случае скоро вас всех увижу. Теперь не худо чаще писать уже хоть потому одному чтобы знать поскорее когда нужно прекратить письма. Полагаю наверно, что к 1-му Августа отсюда выеду, а ведь бог знает: может и до 7-го Августа велит остаться Орт. Излечение хоть и заметно, а все таки идет довольно медленно. Правда до 1-го числа еще 9 дней, даже 10, но все мне как то не верится что можно в этот срок получить облегчение окончательное, потому н. пример что вот хоть сегодня н. прим. с утра кашель усилился, потому что в воздухе очень сыро и понизился барометр, хотя дождь и нейдет. Невероятно кажется воображению чтоб все это так вдруг прошло, хотя и действительно получилось облегчение. — Опять таки если долго лечиться, то выдержит-ли организм? Мне здесь только что рассказали про одного больного, который принял ванн 20 (я ванн не принимаю! и почувствовал чрезвычайное облегчение; но доктор, обрадовавшись прописал ему еще 10 ванн и тем вдруг ослабил его так, что все прежнее лечение было парализовано и он уехал больнее чем приехал. Орт особенно расспрашивал меня (и спрашивает каждый раз) не начинаю ли я чувствовать слабости, потери сил? Я в последний раз отвечал ему что ничего такого не чувствую, но не знаю правду-ли я сказал? Я уже давно чувствую как бы беспрерывную усталость, хотя пью, ем, сплю и хожу по прежнему. Здешние воды, говорят, очень сильны и я понимаю, что Орт боится расстроить организм и тем потерять все результаты леченья.
На днях встретил здесь Штакеншнейдера‹‹167››, того самого, который прокурором в Харьковском Окружном суде. Он только что женился в Харькове, в Мае месяце, и поехал с женою, месяца на два, заграницу (это как мы, помнишь, только мы не на два месяца). Он очень простодушный и откровенный молодой человек, очень не глупый, был у меня и рассказал мне что были они в Париже и там — поистратились, но так, что приходится очень и очень рассчитывать как добраться до дому. Но в Швейцарии, дней 5 тому назад, в Цюрихе, одна медицинская знаменитость, которую он просил осмотреть свою немного заболевшую грудь, осмотрев его испугался, и велел настоятельно, пока он здесь за границей, не потерять времени и хоть две недели да полечиться Кренхеном. (Сюда многих присылают недели на 2, или даже на 10 дней.) Они стоят в тесной квартире, впрочем ходят в лучший table d'hôte обедать. Ей лет 18 и она‹‹168›› очень недурна собой (hautes couleurs) совсем русская, и оба они ругают ужасно немцев. Я у них не был и наровлю нарочно отдать визит в тот час, когда по расчету их не будет дома. Дело в том что мне все это скучно, всякое знакомство, всякое новое лицо скучно. Нет Аня, голубчик, я себя ей богу по праву, считаю выше всей этой среды — и не нравственными достоинствами конечно (об этом богу судить) а развитием: что их веселит, то мне скучно, разговоры их, мысли их — для меня бесцветны и мелки, тон их — низок, образование совершенно ничтожное, самостоятельности никакой, за то чванство и грубые выходки. Я не про Штакеншнейдеров говорю, а про всю эту здешнюю шваль, и русских и немцев. Я до того иногда раздражителен, что хоть и даю себе слово молчать, ноне могу иногда удержаться. Давка у Кренхена, где раздают воду в стаканы (ты отдашь свой стакан, и тебе из за балюстрады возвращают его наполненный) ужасная. Хуже всего хлопочут и теснятся женщины, и, кто бы мог подумать, — старики немцы. Отдает стакан и толкается, и рвется вперед и руку протягивает и весь дрожит. Почти каждый день я какому нибудь из этих немцев не удерживаюсь и читаю наставления: Mein Herr, man muss ruing sein. Sie werden Kriegen. Man wird nicht verzeihen. И вообще я считаюсь (я слышал это) между некоторыми пьющими [человеком] немцами очень желчным русским — и как ты думаешь, главное за то, что я не даю обливать себя водой (как случилось раз) и сверх того не даю класть себе сзади, на мое плечо или спину, руку с стаканом сзади меня ожидающего. Немцы до того грубо воспитаны (все) что если Он стоит сзади кого бы там ни было в ряду и ждет очереди, то так как он держит в руке стакан и от нетерпения беспрерывно подымает его чтоб показать что он ждет, то, чтоб не держать стакан на весу, он и кладет обыкновенно свою руку со стаканом на плечо впереди стоящего, даже хоть на даму. Я этого раз не позволил и прочел одному немцу наставление, что он дурно воспитан. Немец вспыхнул и ответил мне, что здесь места нет для салонных вежливостей. Я ответил ему что чтоб быть вежливым для деликатного человека всегда найдется место. Тем и закончился спор. Поверь Аня, что измучившись 1½ часовой прогулкой (при питье под) когда прийдешь домой и пьешь в 9-м часу, сквернейший в мире кофей, но с ужаснейшим апетитом, то вспомнив иногда об утренней какой нибудь встрече, так и захохочешь, ну а в другой раз ужасно досадно и серьозно: нельзя же все приписывать действию вод — ecть и вещи сами по себе очень досадные, независимо от действия вод.
В другой раз на днях, в table d'hôte рядом со мной, одно многочисленное русское семейство, [во] заметил я, ищет моего знакомства. Ну и пусть. Но я ни слова еще не сказал, а мне встречаясь все вдруг начинают кланяться. Отец семейства (егоза ужаснейшая) полез заговаривать о литературе. Нечего было делать я сел на третий день обедать на другом конце залы, и уж кажется явно сделал, потому что прежнее место давно уж считалось моим. Чтож ты думаешь, он таки пришел ко мне на новое место, разговаривать. — Есть впрочем и порядочные русские.
Но впрочем я все пишу тебе о таких пустяках. Скучно мучительно, — вот что главное! Клянусь, до сих пор я не знал что такое скука. Перекрещусь выехав из Эмса. Но кстати — куда выеду из Эмса? Здесь у докторов за правило взято послать хоть на неделю, после конца курса, подышать чистым воздухом: в Баварский Тироль например, или даже на Комо. Но я, очевидно, до того истощу здесь финансы, что хоть на прямое у меня на все достанет, но заезжать куда нибудь уже нельзя будет. Не хватит кармана.
Анька милая, радость ты моя, об которой мечтаю, обнимаю тебя крепко-крепко. Будь здоровее, будь веселее (отчего ты хоть в преферанс не играешь, как в прошлый год) и ходи за детьми. Детишек благословляю и цалую. Напоминай им обо мне. Скажи им, что я только об них и думаю. Ну прощай. Пошел дождь (при 25 град тепла) и хоть почта и близко, но не знаю как туда попаду. Еще раз обнимаю тебя и цалую всю, как ты и вообразить себе не можешь.
Няне и всем поклон.
Я здесь очень похудел — всем телом: действие вод.
Эмс
26/14 Июля. Воскресенье.
[1874 г.]
Бесценный друг мой Аня. В прошлом письме своем ты обещала писать во Вторник, и так как в таком случае, письмо твое должно было прийти непременно вчера, в Субботу, то я был чрезвычайно поражен что оно не пришло. Мало того, сегодня, в Воскресенье, заходил утром в 8 часов на почту (почта из Берлина [иногда] приходит и сюда в 10 часов вечера) думая что вчера поздно могло прийти твое письмо, но опять таки услышал: «nichts da». Признаюсь я в большом волнении и дай бог, чтобы с вами со всеми ничего не случилось. Ночью даже худо спал, думая что ты захворала, а потому и не могла написать. Воображаю тоже не случилось-ли какой беды с детьми, и ты не хочешь писать, чтобы не испугать меня. Ах Аня, если ничего не случилось то худо с твоей стороны, голубчик, обещая наверно и точно писать, — сманкировать. Еслиб ты знала как на меня это все болезненно действует! Вот я тебя теперь упрекаю, а сам думаю: «А что если она теперь больная лежит». У нас здесь, в Эмсе, такое проклятое заведение что по Воскресеньям, с 9 часов утра, почта заперта и открывается лишь вечером, на одно какое то мгновение. И вот уже я здесь 5 воскресений, а ни разу не мог застать это мгновение, потому что точного часу не назначено; придешь вечером — говорят: «сейчас была отперта, а теперь уж до завтра» Это у них такой порядок при таком огромном числе посетителей! — Так что я теперь вдвойне в тоске. Может и сегодня не получу письма от тебя, если даже оно и прийдет. Что же если не получу и завтра и после завтра? Тогда телеграфирую. Пройду сегодня на телеграфную станцию узнать, нет-ли телеграммы. Вообще весь день для меня сегодня будет мученьем, вплоть до того времени как получу от тебя что-нибудь.
Еслиб получил вчера, то вчера же и отправил бы тебе ответ. А сегодня, так как почта будет заперта, то не знаю удастся ли еще отправить. Кроме того, что мне, прежде отправки, хотелось бы сначала и твое письмо получить, на случай если в твоем письме будет что-нибудь, на что, надо будет настоятельно-скоро ответить. О себе скажу, что леченье мое идет ни то ни сё. Вот уже 10 дней прошло как Орт назначил мне усиленный против прежнего прием вод, предвещая успех. В результате, хоть и есть действительно облегчение, т. е. — все таки меньше перхоты, легче дышать и проч., но хрипота в известном (больном) месте остается и больное это место в груди окончательно не хочет зажить. К тому же у нас, последние 4 дня, дожди, а утром туманы и холода. Усиленные хрипоты приписываю конечно этой сырости. (Сегодня, например, ясный день, хотя утром был страшный туман, и мне несравненно легче), но уж одно то, что по прежнему сырость имеет такое влияние на грудь показывает что болезнь не прошла, и что перестань я пить Кренхен и все опять воротится. В результате думаю так: нельзя чтоб я не вынес какой нибудь (и может значительной) пользы от леченья в Эмсе, но эта польза очень-очень похожа на ту пользу, которую я вынес зимой от леченья сжатым воздухом, т. е. что получил решительное облегчение, что без лечения сжатым воздухом может лежал бы и иссох от лихорадок и диссентерии, но тем не менее полного излечения не получил. Так верно будет и здесь. — Вчера ходил к Орту и объяснил ему, что до срока положенного им самим в прошлый раз (9 дней назад) для моего лечения и излечения, с надбавкой лишней недели и проч. (о чем я писал тебе), остается всего 3 дня (Срок выходил во Вторник), и что я прошу его посмотреть меня. Он осматривал и слушал и, кажется, по виду его я заключил что результат не совсем благоприятен. Он сказал мне чтоб я еще остался в Эмсе неделю, так чтобы было ровно б недель моему пребыванию в Эмсе, и опять таки весьма утвердительно обещал‹‹169›› результат благоприятный. Я остаюсь, таким образом, примерно до 3-го или 4-го Августа, а там уж и не знаю, набавит ли он еще неделю или нет? [Д] Думаю что нет. Этим Ортом я, все время, не совсем доволен; он обращается как то легкомысленно и лечит точно на угад. Штакеншнейдер болен, кажется, еще больше меня и приехал сюда всего только на 3 недели, так как буквально не может пробыть дольше, и его доктор, Гроссман, которого мне здесь многие хвалили за его старательность и чрезвычайную внимательность к своим больным — Гроссман назначил ему разом и Кренхен и пульверизационное лечение горла (здесь всех этим лечат) и минеральные ванны. Я же еще вчера приставал к Орту, не прибавит ли он еще чего к леченью моему и он отвечал что ничего не надо. Штакеншнейдер удивился услыхав что Орт даже горло мое не рассматривал никогда. Мне давно уже говорили чтоб я сходил к Гроссману. И вот я вчера утром, перед Ортом, пошел к Гроссману. Тот выслушав что я лечусь уже 5-ю неделю у Орта, на отрез отказался меня выслушать: «У вас дескать есть доктор, так чего же вы ко мне приходите». Вот какие у них здесь нравы. Он, из camaraderie ремесленной своей чести, [и чтоб] отказывает больному, тогда как больной имеет полное право не доверять своему доктору, а он обязан помогать всякому приходящему. Больной, таким образом, не смеет даже доктора переменить.
Таким образом я пробуду здесь, от сегодня, еще неделю, и может быть ½ недели следующей, а там конечно уеду, тем более что более 6 недель никто и никогда здесь не брал курсы. Если не вылечился в такой срок как 5 недель, то оставаться долее бесполезно. Таким образом думаю, голубчик Аня, что по получении этого письма, если захочешь мне сейчас ответить, то ответить можешь (и я даже прошу тебя непременно написать) ибо очень может быть что письмо еще успеет дойти. На всякий случай напиши его покороче. К тому же ведь [во] я же оставлю здесь адресс на Петербург poste restante и письмо это непременно нам воротят, прошу же я непременно написать потому, что может быть останусь и дольше, как решит Орт; я же пойду к нему не раньше Понедельника или Вторника послебудущей недели, т. е. дней через 9 от сегодня, чтобы получить полнее результат по отбытию всего назначенного им срока. —
Чтоб заключить о себе, скажу еще что вообще здоровье мое здесь чрезвычайно укрепилось, хоть я и не потолстел вовсе. Все отправления мои (сплю, ем и проч.) превосходны, каких уже много лет не было и даже силами я гораздо крепче, чем когда приехал сюда бодрее, меньше устаю. Штакеншнейдер находит что я цветом лица несравненно лучше, чем как он помнит меня в Петербурге. Все это я приписываю не Эмскому климату, который ужасен, а решительно действию Кренхена (вот почему все еще надеюсь что он и груди поможет, потому что здесь самый явный признак успешного лечения, — это тот, когда весь организм параллельно исправляется). Что же до скуки моей здесь, то она безмерна, неисчислима. Я не знаю куда деваться от нее. Считаю что это даже ненатурально, а болезненно. К Эмсу я чувствую отвращение, ненависть, злобу. Теперь я вижусь лишь с одним Штакеншнейдером, да и то у источника; мы пьем и прохаживаемся вместе. Он по моему прекрасный и препростодушный человек. Молодая жонка его больше сидит дома и даже немного больная (ногами). Они звали меня и я раз у них был. Они очень экономят, хотя и получили деньги. — Да и я не знаю как съэкономить, потому что деньги очень выходят, не смотря на то что все расходы мои ведутся точно и правильно. Обедаю я теперь дома (мне приносят из отеля, за талер) чтоб не обедать за табльдотами, где почти везде, в залах, сквозной ветер. — Дома же очень работаю над планом, об этом ничего не пишу. Но если выйдет план удачный, то работа пойдет как по маслу. То-то как бы вышел удачный план! А выйдет ли? Мне бы хотелось написать что нибудь из ряду вон. Но одна идея что От. Записки не решатся напечатать иных моих мнений, отнимает почти у меня руки. Но об этом не упишешь в письме. Вообще думаю о будущем очень. Думаю и о том чем будем жить: задача большая. Выручал бог до сих пор, как то будет дальше. Подлинно на одну только милость его надеюсь.
Голубчик ты мой, скоро может увидимся. Как я мечтаю об этом! Письмо это продержу как можно долее, в надежде что придет сегодня от тебя. Ах кабы пришло, а то не поверишь, как я боюсь. Обнимаю тебя и детишек, благословляю их. Мне все снятся дурные сны, брат, отец, а их явления, никогда не предвещают доброго‹‹170››. Ты знаешь, я этому давно уже принужден верить, по грозным фактам. Цалую тебя крепко, стал мечтать об тебе больше, а это тяжело. Скажи что нибудь от меня детишкам. Живы ли, здоровы-ли они, мои ангелы? Всем кланяйся, няне особо. Твой всегдашний и неизменный
5 часов вечера. Сейчас отперли почту и от тебя нет ничего! Господи что же это с вами случилось! Но если ты больна почему же Александр Карловичь не может уведомить, а слово дал. Аня, Аня, еслиб ты знала как я теперь буду мучиться! Мне и без того до того тошно что хоть руки на себя наложить от тоски! Но что если в самом деле беда, а не одна твоя забывчивость! Господи, да хоть бы какое нибудь уведомление, хоть несчастное, только б не эта неизвестность?
Эмс.
16/28 Июля 74.
Милый друг мой, Аня, вчера, в Понедельник, т. е. 15/27-го, получил твое письмо от 7-го Июля, с деньгами; выходит что письмо твое, (помеченное Воскресеньем) шло 8 дней. Согласись сама, что так как ты обещала написать во Вторник и письмо должно было придти в Субботу, а я не получил ни в Субботу, ни в Воскресенье, ни даже в Понедельник утром (8 дней), то и был как сумасшедший; я вообразил что и бог знает что с вами со всеми случилось. С Воскресенья на Понедельник (может быть отчасти и от беспокойства) у меня был припадок, т. е. каких нибудь две недели спустя после бывшего недавно, так что теперь у меня очень тяжела голова, хотя припадок, сколько судить могу, был далеко не из самых сильных‹‹171››. — Письмо это пишу тебе наскоро, чтоб уведомить поскорее о получении твоего письма и поспеть на здешнюю почту. Удивила ты меня присылкой 50 р. Аня; но ведь я тебе кажется уже писал что у меня не хватит денег съездить в Париж, и я ехать и не располагаю уже давно. — Еслиб был в Париже, то конечно купил-бы тебе твою матерью, и мне очень странно, что ты в своем письме стараешься уверить меня что ты тоже имеешь право на эти деньги. Да разумеется имеешь; мне то уж не следовало этого писать.
Я по крайней мере весьма, часто упрекаю тебя что ты, при деньгах, не делаешь себе ничего нового (шляпки н. прим. и проч.) Но еслиб я и побывал в Париже, то признаюсь [твое поручение] ужасно боялся бы не угодить покупкой, потому что в этом деле понимаю мало. Ты пишешь: если не фай, то 2 костюма, суконных. Но я уж совсем не знаю какое тут сукно надо купить. Ты пишешь что ни в каком другом городе, в Германии, не покупать, надеясь на французскую дешевизну. А вон Штакеншнейдеры только что из Парижа, где кое-что купили, и говорят что в Париже вовсе не дешевизна; даже напротив, с тех пор как уменьшилось во Франции повсеместно производство, все даже вздорожало. — Впрочем, повторяю, мне в Париж проехать будет трудно, за недостатком денег, а потому наверно не поеду. Деньги же твои постараюсь не истратить. В Берлине, мне кажется, товару очень много, много и чистого парижского, и не знаю слишком-ли дороже, чем в Париже.
Сегодня Вторник 16/28, а когда я отсюда отправлюсь — не имею понятия. Пробуду неделю положенную Ортом (срок выйдет на следующей неделе), а там, надо полагать, он наконец меня и отпустит. Сколько приглядываюсь, почти никого уже не остается из той публики, которая была во время моего приезда, все кончили курс и выбрались. Один я решительно всем глаза намозолил. Если уж в шесть недель не вылечился, то вряд ли можно взять количеством. Говорят здесь что воды, не сейчас оказывают действие, а потом, зимой скажутся. Дай то бог. Здесь мне еще в начале замечали что 3-я неделя леченья вообще всем благоприятна, а на 4-й опять начинает становиться хуже. Точь в точь так было и со мною. На 3-й неделе Кренхена я иногда чувствовал себя точно как бы совсем был здоров и возмечтал о совершенном излечении. А на 4-й неделе стало видимо хуже. Правда, портили мое лечение припадки; от припадка как то сжимает грудные мускулы и вчера, н. пример, сейчас после припадка у меня ужасно усилилась хрипота. — Погода у нас тоже не лекарственная; вот уже дней 6 тарабарщина страшная, то солнце, то ветер, то дождь (вдень раза три) то туман. А сырость мне пуще всего. Еслиб Эмские воды да не в таком климате, право бы они всех излечивали. Здесь теперь особенно наехали русские. Штакеншнейдеры скучают как и я, но им конечно веселее жить, так как все таки они вдвоем. Я же один как перст. Иногда, особенно после обеда, тоска с которой ничто не может сравниться, а вечером и тошно и грустно, и в добавок ветер или дождь. Во все шесть недель ни разу барометр не стоял на хорошей погоде, так что если и были хорошие дни, то непременно завтра же надо было ждать перемены. Сама М-me Штакеншнейдер все сидит дома; она больна ногами, простудила еще в детстве и ревматизм; хоть она и недурна собой и, кажется, порядочный человек, но все таки странная охота жениться на больной женщине. — Других знакомых я почти не имею, с иными только кланяюсь. Немцы же здесь несносны, нестерпимы. Княжна Шаликова мне уже написала письмо из Рейхенгаля. — Остальные разъехались. Задача для меня, отпустит-ли меня на будущей неделе доктор, иль нет? Если б ты знала как мне здесь тяжело, то поняла бы что я об том только и забочусь когда отсюда выеду.
Твоему письму я пуще потому обрадовался, что узнал что вы живы и здоровы. Еслиб вчера не пришло оно, то вчера же послал бы телеграмму, с тем и шел. Напишу тебе во всяком случае, еще письмо (а может и два). Расцалуй и поздравь за меня Федичку три года — экой большой человек! А ведь я видел его когда ему было три минуты. — Рад ужасно что и твое здоровье (по письму твоему) лучше, а то я об тебе здесь таки думал. Заботы, Аня, лежат впереди! За работу надо садиться, а я все еще над планом сижу. Стал ужасно на этот счет мнителен. Как бы только удачно начать! Думаю, что падучая оставит меня в покое хоть в 1-е месяцы работы. А что если я слабее стал для работы, т. е. слабее материально, так что и работал бы, да голова долго уж выносить не может, как прежде бывало? До свидания, ангел мой, обнимаю тебя крепко, детишек благословляю, цалую. Ведь вот опять скоро в город, и опять деткам за двойными рамами сидеть Всем поклон, Ал. К-чу, Батюшке, няне. Карточку Гамбеты привез бы, да где достать? Еще раз обнимаю тебя, люби меня тоже, люби в самом деле. Только бог один видит как я тебя люблю.
Эмс.
17/29 Июля/74.
Бесценный друг мой, Аня, приписываю сегодня несколько слов ко вчера отправленному тебе письму, в ответ на твое, полученное мною вчера после обеда, уже после того как отправил тебе вчерашнее письмо. Ты верно и не воображала что твои оба последние письма придут почти в одно время. Но таков наш российский почтамт, — который делает, что хочет, что вздумается ему и на который нет закона. Задержать 4 дня лишних письмо, потому только что оно страховое! (Не в Германии же его задержали!) Ты пишешь, что рада моему оздоровлению, а в результате — я вовсе не вылечился, разве что легче немного, а каково то будет зимой. Впрочем у меня все еще продолжается припадочное состояние (третий день припадка). Эти припадки очень расстраивают грудь (сдавливают там что-то) и сверх того вчера и сегодня, здесь у нас, в проклятом Эмсе — дождь как из ведра. У нас и до того был 5 дней дождя, но вчера и сегодня это чорт знает что такое. Кренхен-ли или климат, но только здесь все почти очень потеют. Каково же при поте быть в такой сырости? По неволе простужаешься. Благодарю что незабываешь писать мне об детках, только об них и думаю, их и во сне вижу. Но прошу тебя, Аня, не давай мне больше комиссий. Вообще женщины думают, что если уж поехал куда, так у него в десятеро больше времени, чем у другого человека. Так н. прим. пишешь чтоб я зашел в Петербурге к Мих. Мих-чу спросить на счет тех 400 р. но векселю Голубевой. Но друг мой, я нахожу твое распоряжение весьма дурным. Кроме того, что я в Петербурге буду лишь мимоходом, жить в нем не могу, да и не хочу — я просто могу не застать Мишу: тогда оставаться лишний день в Петербурге, что-ли? Это все легко говорить. К Мише я конечно зайду, хотя и не обязуюсь выжидать его, но я удивляюсь почему ты не хочешь написать Мише? 30 июля срок, и если ты даже думаешь, что и ответу от Миши не дождешься, то все же надо бы ему написать, чтоб напомнить, чтоб показать что мы не забыли, и кроме того не хорошо оставлять такую сумму в его руках, а потому напоминание может подействовать охранительно. Не то чтоб я не доверял ему, но ведь… написать же тебе надо всего 4 строки счетом. А я почему еще знаю когда буду проезжать через Петербург. На будущей неделе я пойду к Орту, и что он скажет так и будет. Если он настоятельно велит остаться еще неделю, то я останусь. Велел же Кашлаков 6 недель Кренхена; а я пью Кренхен всего еще 5-ю неделю. Не нравятся тоже мне твои распоряжения о сю пору на счет писем в Париж и в Берлин. Но я еще может быть здесь промедлю. Если же буду проезжать через Берлин на скоро (потому — что мне там делать?) то будет хлопотливо нарочно бегать на poste restante за письмом. Что же до Парижа, то я, как ни рассчитываю, заключаю, что мне в нем не быть, — денег нет. Так наше письмо там и останется на веки веков. Ты пишешь: «это на случай того если ты уедешь 16 Июля», но если я и писал об этом когда-то, то ведь не наверно же, да и тогда прямо говорил что завишу от доктора. 16-е Июля было вчера, а я не только не уехал, но может еще 10 дней здесь пробуду.
Впрочем, не прими с моей стороны за ворчанье. Я только хочу сказать, что ты слишком скора и не принимаешь в соображение многих посторонних обстоятельств.
Не прими тоже этой писульки за письмо. Я просто приписываю ко вчерашнему. Вчера мне было очень очень скучно. Здесь время тянется как-то мертвенно. Кое что составил в плане, но и сам не знаю доволен или нет‹‹171а››. Мне все думается Аня что с осени начнется для нас очень скучное, а может и тяжелое время. Впрочем в припадке, в дожди, и в скуке как здесь — не будут мерещиться красивые картины.
Теперь, если здесь и кончу когда нибудь лечение, то сколько останется переезду — господи создатель? До Берлина, до Петербурга, до Старой-Руссы, дни и ночи не спи! Вообще очень некрасиво время.
До свидания голубчик, цалую тебя очень и детишек. Я Любочку всю ночь во сне видел. И что это, в самом деле, у меня так загостилась падучая, Эмс что-ли способствует климатом? Это очень может быть; в этом подлейшем месте наверно заключены все гадости. Обнимаю тебя.
Детишек цалуй и говори им обо мне.
Эмс.
20 Июля/1 Август. Суббота/74.
Получил вчера, милый друг мой, Аня, письмецо твое, на которое и спешу тебе ответить, хотя все еще не имею ничего написать определенного, так как к доктору пойду лишь во Вторник. Думаю наверно что он меня, на сей раз, отпустит и я в Среду же, если не во Вторник и выеду из Эмса — вероятнее всего в Петербург, хотя еще сам не знаю, может быть и проеду куда ни будь для прогулки, поближе, потому что Эмс наскучил до смерти. Тем не менее все еще это не наверно, (хотя я и думаю наверно). Он может еще предложить мне остаться неделю, и тогда я, разумеется, останусь, в случае если он будет говорить особенно настоятельно. — А про Париж. — я как ни считаю, все до такой степени выходит в обрез, что вряд-ли с такими финансами благоразумно бы было рискнуть на поездку. — Если в Берлине остановлюсь то посмотрю тебе фая (смотр не беда). Там товар продается с настоящей парижской пломбой, и как уверяют люди, можно купить не дороже парижского, потому что в Париже умеют слупить с путешественников, и, как рассказывают, заставят непременно купить не дороже, а больше чем нужно; Это тамошняя говорят манера. Разумеется если худой товар и дорого, то я не куплю. Я к тому что товару в Берлине бездна. — Хоть и получишь это письмо, и хоть очень вероятно что я выеду в половине будущей недели, но все же обращаюсь к твоему благоразумию и советую не принимать буквально. Орт все может переменить. Если переменит, то разумеется уведомлю. Но если оставит еще на неделю, то я последние излишки мои из оставшихся денег принужден буду здесь прожить. Вот уж прошла почти неделя, назначенная в последний раз Ортом, а что пользы? Скрип в груди (от припадка ли или от ненастья) не проходит. Одним словом хоть и есть облегчение от всего лечения, но болезнь остается. Вся надежда, что лечение скажется, говорят, еще в последствии, зимой. Ну там что еще будет.
Благодарю тебя, милая моя, что об детишках пишешь: Я Любочку как будто вижу перед собой. Соскучился я по них ужасно. Сегодня ночью видел тебя во сне и очень жалел, проснувшись, что тебя со мной нет. Видел тоже и Любочку: она плакала и что-то говорила мне. Очень я на их счет стал мнителен, чуть три дня и я уж задумываюсь не случилось ли чего. Сегодня, в первый день кажется после припадка, освежилась совсем голова. Еслиб не эти припадки право мне леченье помогло бы больше. Одно что несомненно, — то что я, во всем остальном, чувствую себя несравненно здоровее прежнего: Силы, сон, апетит — все это превосходно. Хоть этот выигрыш, приписываю Эмским водам, и тому что 6 недель акуратно вставал в 6 часов. Штакеншнейдер уверяет что он никогда не видал у меня такого свежего лица как теперь. — Во время последних дождей и туманов здесь многие простудились. Несомненно простудился и я — С некоторой заботой помышляю о том как мне придется возвращаться и главное заботит меня дорога из Петербурга в Ст. Руссу: еще чего-доброго придется ждать парохода, возиться с озером. Как грустно что нечего и не на что привезти вам гостинцу. — Все таки я думаюк Августу или в начале нашего Августа я в Руссе буду, так как и предполагал. Боюсь как мы жить будем в Петербурге, т.-е. о средствах; все об этом думаю. Как будем нанимать квартиру? Вот тоже забота! — Приготовил я здесь 2 плана романов и не знаю на который решиться. Если в Августе вполне устроимся, то в конце Августа примусь писать, и знаешь-ли о чем думаю: хватит ли сил и здоровья для таких каторжных занятий, какие я задавал себе до сих пор? А что-вышло: романы оканчивал, а здоровье все таки, в целом, расстроил. Если здоровье будет такое же как в первую половину прошлой зимы, то будет не совсем хорошо для работы.
Хоть Эмс и начал понемногу пустеть, но русских в нем тьма сколько. И какой он скучный в дождь, все в тумане, совершенный ноябрь. (Жалею что не имею шерстяных носков для езды ночью по Новгород. дороге и по озеру в случае ненастья). Дай бог чтоб в Руссе застать хорошую погоду. Хорошо-бы приехать тоже в Петербург не к Воскресенью или в праздник, чтоб можно было застать людей. Штакеншнейдеры тоже уезжают на следующей неделе, в Гатчино, но я постараюсь поехать не с ними вместе. Кстати, выходит что во Франции самая высокая плата за дорогу из Эмса в Париж 70 франк. без поклажи, и что всего хуже — вторые [кр.] классы даже и не существуют в прямом сообщении. По крайней мере на дебаркадере здесь, продаются до Парижа особые билеты mixt, т.-е. по Германии во 2-м классе, а по Франции в 1-м. Штакеншнейдеры прокутились и экономят ужасно, а между тем по Франции ехали в 1-м классе, уверяя что французский 1-й класс, хуже немецкого 2-го, потому что как сельди в боченке напиханы, и сиденья ужасно устроены. Езда уж слишком сильная, оттого [они] антрепренеры дороги и куражатся. Кстати, Штакеншнейдеры мне положительно сказали, что фай в Париже уже не считается модной матерьей и что теперь им пренебрегают, говорят что он ломок, дает складку и в складке вытирается, а что модная материя из черных теперь другая и называется драп, и что на нее все накинулись и все берут. Они мне показывали этот драп; очень похожий на фай, но более на прежний пудесуа-глясе.
Хоть и скоро увидимся, а все об вас думаю с заботой, как бы только не случилось чего дурного. А там, Аня, опять жить на ура, или вернее как бог пошлет. И что всего хуже — все еще есть долги, ничего и скопить нельзя. Хоть бы на три годика хватило моего здоровья, авось бы как и поправились. Но обо всем этом подробнее поговорим и повздыхаем при свиданьи. А теперь что то скажет Орт. До свиданья бесценный друг мой. Ты одна в моей душе и в моих мечтах. Расцалуй и прибереги детишек, а я весь ваш всегда и везде, обнимаю вас крепко и душевно.
Все поклоны как следует.
P. S. Сегодня утром встало было яркое солнце, а теперь опять ветер и немцы и облака. Грустно здесь.
Старая Русса,
17 Декабря /74.
Милая Аня, у нас все благополучно. Детки пока еще очень умны, поселились в гостиной, наставили стульев и играют. Я встал в 2 часа, — никто не будил, видно слишком утомился от излишне-ревностного с тобой прощания. Детишки кушали телятину, молоко, сухари и ездили кататься; потом пошли снег отгребать, всего гуляли примерно минут 40. Я нашел что это возможно. Где то ты теперь, доехала ли до Новгорода. Буду ждать телеграмы. Главное не насилуй себя и не напрягай излишне в Петербурге: У тебя много времени, имей в виду главнейшее в делах, т. е. некоторых кредиторов (Варгуниных). Не забудь и про нас: все таки нам очень нужны деньги, а до некоторого времени я, отношения мои с Некрасовым даже и благонадежными считать не могу. На почту понесу как ты сказала незапечатанный конверт, но вряд ли будут какие опросы Мертвого Дома. Да и в Петербурге теперь развал, не до того. Предчувствую что у тебя с Пантелеевыми‹‹173›› выйдут неприятности, и если будут какие сделки с купцами, то вряд ли ты их уладишь. До свидания обнимаю тебя и цалую горячо.
Не торопись излишне; лучше окончи дела если б даже что и замешкалось.
Старая Русса,
Декабря/74.
Милая Аня, сегодня утром меня разбудили [утром] в 9 часов твоей телеграмой, чему впрочем я был рад. Благополучно ли доехала; теперь в эту минуту ты уже может быть видела и Ивана Григорьевича и Пантелеевых, (с которыми конечно побранилась). Ради бога, Аня, не тревожь себя и действуй спокойнее, не кидаясь, без отчаянья, а пуще всего береги здоровье‹‹174›› и больше спи и непременно исполни все то что я говорил тебе на счет докторов. У нас все благополучно, детки здоровы. Сегодня погода мягче и я отправил их, впрочем в 2 часа только, к батюшке и дал на извощика. Они ждут игрушек. У Феди я спросил вчера: где теперь мама. Он подумал и с глубокомысленным видом отвечал: «не знаю». Вчера во время папирос стали они танцовать и Федя выдумал новое па: Лиля становилась у зеркала, а Федя напротив у дверей, и оба в такт (при чем Лиля была очень грациозна) шли друг другу навстречу; сойдясь (все в такт) Федя цаловал Лилю, и поцаловавшись они расходились Федя к зеркалу, а Лиля на его прежнее место и т. далее. Они раз 10 повторили эту фигуру и каждый раз, сходясь, цаловались. Было очень грациозно.
Писем никаких, вряд ли и будет. Некрасов верно просто отдал печатать‹‹175›› но [пришлет] пришлет ли корректуры? Хорошо если б все наши дела уладились. До свидание Аня. Только 20-го разве получу от тебя что-нибудь с некоторым изложением обстоятельств. Но лучше расскажи приехав, больше интересу, а мне присылай разве простой перечень, да уж очень выдающиеся происшествия. До свидания, обнимаю тебя крепко.
Детки тебя цалуют.
Не беспокойся об нас, у нас пока все хорошо.
Старая Русса,
Декабря/74.
Милая Аня, пишу тебе вот уже третье письмо. Надеюсь что сегодня хоть несколько строк получу от тебя. У нас все здоровы и все благополучно. Детки гуляют и играют. Сегодни погода довольно теплая, но несколько сырая, но гуляли много. Ведут себя прекрасно Федя немножко слишком буянит, но очень невинно, Лиля очень мила. Заспорили о лопатках и так как Федя не хотел ей дать свою поиграть, то она объявила что он «сестру не любит». А Федя отвечает мне: «что она говорит, я ее день и ночь люблю». Потом из кабинета слышу ужасный плачь Лили. Вошел: она рыдая жалуется, что Федя не захотел сидеть у ней на коленях, как у няни. «Если ты только у няни сидишь, так пусть же она тебе сестра и будет». Я примирил тем что посадил Лилю, а Федю к ней на колени и действительно просидели с минуту.
Я послал тебе вчера письмо Черепина‹‹176››. Не важно спрашивает: 5 экземпляров! Все они боятся отдавать должные деньги, и наверно у него не 6 экземпляров «Бесов» продано, а больше, так что он, чтоб только деньги не отдавать, и не спросит [впере] еще «Бесов». Стало быть давать на комиссию не совсем выгодно. — Да и предчувствую очень что «Мертвого Дома» не много разберут‹‹177››.
Теперь в эту минуту, ты должно быть, ужасно хлопочешь, ходишь и ездишь. Не торопись, не рви, а главное береги здоровье. Мне все мерещится, что ты там простудишься и что нибудь схватишь. Хороша ли погода? Непременно будь у докторов.
Вчера прислала свое письмецо Прохоровна, которое я и послал тебе. Ради Христа, отыщи ее и дай ей что нибудь к празднику, но не менее 3-х рублей. Пожалуйста Аня.
Я здоров. Дети здоровы и спят хорошо. Скучно без тебя очень; очень. Обнимаю тебя и цалую, детки тоже.
Береги здоровье.
Старая Русса.
Декабря/74.
Милая Аня, вчера получил твое сонное письмецо, строк в 10 и был очень доволен, что ты хоть доехала благополучно. Главное здоровье. Как то ты проводишь время? Жду тебя не только с нетерпением, нo и с любопытством. Авось кое что порасскажешь. Деточки слава богу здоровы совершенно, только чтоб не сглазить. Мне они не мешают; я сплю по утрам по долгу. Хоть ныньче день и не особенно холодный, и не ветреный, но сыроватый, инейный. Я их однако отпустил гулять к батюшке и дал на извощика. Лиля премилая, Федя тоже, но не много отбился от рук, няню не слушается и шалит; по ночам спит очень хорошо, так же и Лиличка. Ждут тебя и вчера говорили что тебя очень любят. Вчера, в обед, зашел батюшка (Георгиевский) и просидел с часок, пока не пошли на почту. Увы, из книгопродавцев никто почти не откликается. Повидимому Мертвый Дом сядет, разве потом, медленно и исподволь по библиотекам разберут и кое-какие любители. Не очень то нас ценят, Аня.
Вчера прочел в «Гражданине» (может и ты уже там слышала) что Лев Толстой продал свой роман в Русский Вестник, в 40 листов, и он пойдет с Января — по пяти сот рублей с листа, т. е., за 20 000. Мне 250 р. не могли сразу решиться дать, а Л. Толстому 500 заплатили с готовностью!‹‹178›› Нет уж слишком меня низко ценят, оттого что работой живу. — Теперь Некрасов вполне может меня стеснить, если будет что нибудь против их направления; он знает что в Р. Вестнике теперь (т. е. на будущий год) меня не возьмут, так как [журнал] Русский Вестник завален романами. Но хоть бы нам этот год пришлось милостыню просить, я не уступлю в направлении ни строчки! Не знает-ли что Поляков о нашем деле? Кабы хоть какие нибудь деньги поскорее и на всякий случай получить! А то пожалуй останемся как раки на мели.
От Некрасова все еще нет никакого уведомления‹‹179››.
До свидания Аня, обнимаю тебя; получишь это письмо не ранее 22-го и кто знает может быть уже тебя не застанет. Это письмо от меня стало быть последнее; написать завтра — значит сильно рисковать что тебя не застанет. Так и знай, и не беспокойся. За детей тоже не беспокойся, я за ними смотрю и особой тягости это мне не составляет. Пожалуста не теряй и не бросай зря мои письма в Петербурге, где ты остановилась [чтобы не попадали другим]. Кланяйся Михаилу и Николаевичу‹‹180›› от меня, и брату если застанет письмо. Что Анна Николавна? Не уехала ли с Ив. Григорьевичем? Ей тоже поклон от меня.
До свидания. Береги в Петербурге здоровье; все пишут в газетах про тиф. Берегись ради Христа.
Твои все
Я, Лиля и Федя.
Ф. Достоевский.
Сейчас на почте, от тебя письма не получил. Что такое? Всю ночь промучаюсь!