Проблема границ Церкви – это, прежде всего, проблема идентичности, самоидентичности Церкви; проблема понимания того, что есть сама Церковь как целое[422].

И первый вопрос, который встаёт на этом пути, это вопрос о применении к области экклезиологии категории ипостасного (т. е. реального, конкретного) бытия, из которого вытекает та или иная концепция ипостасности, ипостасного в Церкви, или даже субъектности самой Церкви (в экклезиологии эти понятия оказываются связаны[423]). В XX в. предлагались различные варианты понимания ипостасности или субъектности в Церкви. Обозначим их, так сказать, диапазон, общие контуры, основные позиции.

Так, В. Н. Лосский одним из первых православных богословов в XX в. рассматривает различные варианты предполагаемой субъектности в Церкви и приходит к выводу, что субъектом Церкви не может быть ни сама Церковь (поскольку она не имеет собственной ипостаси)[424], ни Святой Дух (Который лишь собирает, созидает Церковь, но Сам остаётся как бы в тени её ипостасной активности)[425], ни Христос[426]. Его ответ – полисубъектность[427]; и этот ответ, конечно же, не может пролить свет на вопрос о границах Церкви.

Прот. Георгий Флоровский, выступая оппонентом Лосского, понимает под ипостасью Церкви Божественную ипостась Самого Христа[428].

Протопр. Николай Афанасьев видит в Церкви некоторую «общественную реальность», «общественный организм» (что представляет собой как будто определённый намёк на ипостасное бытие Церкви)[429], но его последователь, митр. Иоанн (Зизиулас), в вопросе об ипостасности в Церкви и ипостасности самой Церкви развивает линию о. Г. Флоровского.

Митр. Иоанн (Зизиулас) выступает уже не просто оппонентом, а прямым антиподом В. Н. Лосского по целому комплексу аспектов научной мысли, в том числе и по нашему вопросу[430]. Для него ипостасно Церковь – это Христос, но не только; вслед за Христом череду экклезиологических ипостасей по нисходящей представляют: константинопольский патриарх, предстоятели Поместных Церквей, митрополиты и правящие епископы[431]. Согласно позиции митр. Иоанна, именно это иерархическое последование имеет значение для самоидентификации Церкви, для утверждения и определения её границ. Всё же прочее, т. е. сама церковная жизнь, многообразие её членов, их общение и общность, хотя и имеет в богословской системе митр. Иоанна (Зизиуласа) не менее важное значение[432], однако само по себе не несёт «экклезиального» ипостасного выражения. Таким образом, согласно митр. Иоанну, иерархическая структура Церкви и представляет её реальный ипостасный облик, а значит, и реальные ипостасные границы[433].

Несмотря на столь существенный спектр интерпретаций субъектности в Церкви, весь ряд богословов-экклезиологов последнего столетия, пытавшихся рассмотреть внутреннее устройство Церкви с применением догматического понятийного аппарата, фактически обходят стороною вопрос реальной самоидентичности Церкви как целого. Так или иначе в ключевых экклезиологических подходах XX в. целое Церкви мыслится:

• либо внепонятийно, а, следовательно, тёмно и неопределённо (в том случае, когда подсознательно всё-таки присутствует некоторый ипостасный контекст, т. е. контекст конкретной реальности; когда мы говорим «организм», но не осознаём за этим словом никакой понятийно выраженной конкретики);

• либо в отношении единства природы (и в этом смысле оно находит своё понятийное выражение; учитывая этот момент, отметим симптоматичность для всего XX в. выражения «богочеловеческая природа Церкви»);

• либо самоидентичность Церкви как целого мыслится в Ипостаси Христа; тогда, в конечном счёте, такое понимание, как правило, также приходит к аспекту единства природы.

На фоне подобной понятийной неопределённости и формируются ключевые концепции границ Церкви.