Генеральная линия современной богословской мысли есть безусловно экклезиология. Но что такое экклезиология в своём современном развитии и простирании, сама богословская наука часто представляет лишь в самых общих и интуитивных чертах. В чём отличие современной экклезиологии от, скажем, экклезиологии святых Игнатия Антиохийского и Киприана Карфагенского? И почему все черты современной экклезиологии мы уже находим у этих древних святых, и, одновременно с этим, те экклезиологические проблемы, которые ставит перед церковным сознанием история сегодня, принципиально иные – глубже, шире и полноводнее проблем, поставленных на заре христианства? Где лежит начало тех, поставленных историей, предельных вопросов, которые составляют в своей совокупности обширную область экклезиологической проблематики или просто – экклезиологии?
Для ответа на этот вопрос обратимся к истории Церкви, Промыслу Творца о Ней в ходе человеческой истории, к внутри-временно́му со-бытию церковного сообщества с Богом. Образ горчичного дерева, представляющий нам самого Христа Спасителя (прп. Ефрем Сирин, прп. Симеон Новый Богослов, прп. Феодор Студит)[684], из которого вырастает грандиозное историческое дерево Церкви, изображает разные исторические периоды, эпохи её вызревания и роста. Семя, корни, ветви, почки, соцветия, плоды, семена – каждое из них по-своему и в новых реалиях окружающей среды, изменяющегося времени года, и, вместе с тем, внутренней зрелости, являет одну и ту же полноту совершенной природы Семени. Семя здесь есть образ Ипостасного Логоса, а семена – образ человеческих ипостасей. И именно в смысле и плане ипостасного (а для Церкви и соборно-ипостасного) контекста – выходящего экзистенциально за контекст природы[685], лежащего в некоторой совершенно иной смысловой плоскости – следует понимать слова Христовы: «Верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит» (Ин. 14:12).
Образ растущего дерева представляет собой историю как самой Церкви, то есть живого Организма, развивающегося от Божественного Семени-Христа, так и её Предания, то есть всего того, что составляет накопленный исторический жизненный опыт Церкви. Предание с внешней, видимой стороны охватывает совершенно конкретные одухотворенные «вещи» и события: конкретных людей, их освященные мысли, чувства и желания, слова и труды, деяния и наследие, тексты и исторические документы. С внутренней же, невидимой стороны, Предание неуловимо, его оживотворяет и питает Сам Дух Святой. Именно к Нему восходит дух многих церковных членов, усваивающих – каждый в свою меру – «ум Христов» (1 Кор. 2:16). Дух составляет в своём единстве невидимую основу Предания, а упомянутые освященные человеческие мысли, чувства, слова и дела составляют постоянно прирастающие «душу» и «плоть» Предания, передаваемого из поколения в поколение, обогащающегося новым одухотворенным содержанием, но, вместе с тем, являющим в себе то же самое Тело Христово. Область вероучения и церковных догматов составляет важнейшую часть видимой стороны Предания Церкви, ту часть Предания, которая способна направлять дух человека к Богу.
Приведённый образ дерева оказывается многомерен. Он представляет как саму Церковь, так и её Предание, как область догматов, так, наконец, и экклезиологию. Из всего сказанного следует тот простой вывод, что одно и то же учение Церкви о самой себе в различных исторических реалиях со-бытия Церкви с окружающим миром – равно как и в различных исторических реалиях зрелости самой Церкви, – представляет спектр разнообразных вопросов и богословских формул, которые в силу общей закономерности истории имеют тенденцию к накоплению и расширению.
Почему же, как показывает практика, именно экклезиология оказалась наиболее долго развивающейся областью вероучения, тогда как такие области богословия как учение о Святой Троице, Христе и даже отдельном человеке как церковном члене оказались, при всей их таинственности и потенциальной бесконечности, исторически, так сказать, «исчерпанными», доведёнными ходом исторической жизни Церкви и исторического развития её Предания практически до предельно возможной для земного нашего ограниченного бытия ясности? Не потому ли, что именно предмет экклезиологии – Церковь – окажется вполне исчерпанным лишь с окончанием её истории, которая в своём течении, согласно Промыслу Божию, всё время открывает новые и новые грани церковного бытия, требующие своего богословского осмысления?