Различие кафолической Церкви и Церкви-общины, составляющей, в числе прочих общин, как часть, эту Церковь, становится очевидным не только через различие их структуры, но и через личностно-ипостасные характеристики обоих сосуществующих друг в друге организмов, каковые характеристики могут быть выражены через понятие – или принцип – самовластности или автономности[1341].

Действительно, община есть вполне автономный и своего рода самовластный синаксисо-ипостасный организм, подобный автономному и самовластному организму отдельно взятого человека. Единая Церковь же, которая объемлет в себе как жизнь составляющих её общин, так и отдельных человеческих ипостасей, есть организм не просто автономный и самовластный, и не просто ипостасный и синаксисо-ипостасный, но кафолический, то есть всецелый. Итак, единая Церковь есть ипостасное, синаксисо-ипостасное и кафолическое бытие, или организм.

Автономность, или самостоятельность, каждого из трёх уровней данной экклезиологической модели – человека, общины и всецелой Церкви – позволяет говорить об определённой независимости, и даже, при определенных исторических условиях, недовоцерковлённости человека или общины по отношению к единой и кафолической Церкви. Живя общей со Христом и всецелой Церковью жизнью, отдельно взятые человек или даже община (то есть члены или части Церкви Христовой) имеют в себе некую область зазора со Христом, некую область исторически-греховного бытия, ещё только надлежащую к восстановлению, к перихорестическому взаимо-проникновению со Христом, что и является, так сказать, их внутренней исторической задачей.

Община является носителем Христа, но не может, так сказать, сама по себе являться совершенным пребывалищем Святого Духа, поскольку Дух Святой являет Себя – и, вместе с тем, образ Своего действия – совершенно лишь там и тогда, где и когда обозначается общение и единство всей Церкви, всех её частей и членов. Ибо где только часть[1342], там не может быть полноты присутствия Духа. А община же, как и отдельный человек, всегда будет иметь признаки частной обособленности (в лучшем случае, выраженной как вектор пути ко Христу) и недостаток всех свойств Церкви – единства, святости, кафоличности и апостоличности, – недостаток, так сказать, самой церковности в сущностном аспекте бытия Церкви.

Элемент недо-воцерковлённости, возможный для каждой общины[1343], как и для отдельного человека, полагает границы их автономности[1344]. Оборотною стороною этого факта выступают возможности общины и человека, то есть то реальное достояние Церкви, на котором останавливается, достигая своего порога и границ, их власть и свободное, самовластное владение[1345].

Будучи носителем Христа, община с её священной иерархией является владетелем, распорядителем и преподаятелем таинств Церкви. Так, таинства всегда принадлежат общине и совершаются в общине. В таинствах являет себя Христос; община же и её члены лишь в меру своей готовности соединяются со Христом Духом Святым, участвуя в таинствах. Можно сказать и так, что таинства есть Сам Христос, являющий Себя в них, Христос, донесённый иерархией Церкви до каждого церковного члена через расстояния и века. Но Кафолическая Церковь, превышающая отдельно взятую общину, есть в ипостасном смысле большее, чем один Христос, стоящий у врат человеческого сердца («Се, стою у двери и стучу» (Откр. 3:20)). Созидаемая Святым Духом, Она есть полнота пребывания Святой Троицы с человеком. Итак, через таинства соделывается Церковь, но сами таинства не есть Церковь. Вернее сказать, таинствами не ограничивается Церковь, насколько кафолический организм Церкви не ограничивается своею Главою – Христом[1346].

Отдельный человек, в отличие от общины, имеет меньше «личных прав» как Церковь: он не способен сам по себе распоряжаться ни кафолической полнотой, ни таинствами, обладая ими (в меру своей святости) как член и часть своей общины и всей кафолической Церкви. Аскеза, будучи путём Церкви, есть, прежде всего, путь отдельного человека. Представляя собой тот же самый исторический путь отношений человека и Бога, что и таинства[1347], в отличии от них, аскеза имеет свой корень в воле и действиях самого человека, конкретной человеческой ипостаси[1348]. Точно также как таинства, при всём значении их для конкретного человека и для всецелой Церкви, практически коренятся в жизни и бытии общин, управляемых священной иерархией[1349].