– Николка, где клизма? Куда она опять запропастилась?
– Кли-и-изма? Комуй-то?
– Да холодильнику…
Тот будто и не слышит, переспрашивает нарочно громко, с притворным ужасом:
– Кому-кому? Герману?
Пошутил, юморист! Герка, краснея и хихикая, показывает Николке кулак. Начинается возня, переходящая в лёгкую потасовку.
– Холодильнику, говорю, – ворчливо повторяет Людвиговна, – будь он неладен! Опять шуба намёрзла, дверку не закрыть. Послезавтра Игорь с девочками приедет, гостинцев навезут к празднику-то. Куда будем продукты складывать? Вон какая жарища стоит!
– Продукты есть нужно, а не складывать…
– Всё разом, что ль, съесть? Они ж на неделю к нам едут!
– В подпол!
В подпол! Опять за рыбу деньги! В подпол Людвиговне не даёт спускаться артрит. А Николку туда пускать нельзя. Хотя чего это она… Вон есть же Гера, потом Игорь приедет. В этот раз надолго, на всю неделю они с девочками тут, в деревне, останутся. Помощников будет полон дом. Ладно, тогда можно и в подпол.
– Клизму вы мне всё равно отыщите! Нужная вещь! Вчера видела, как вы на огороде брызгались чем-то… очень похожим. Взрослые парни, а как младенцы резвятся…
Людвиговне лишь бы поворчать. Ворчит, а сама-то рада-радёхонька!
– Мамочка, не ругайся, спой лучше!
– Да ну!
– Без клизмы бабе Стасе не поётся! – шепчет Герка на ухо Николке.
И гогочут оба, бесстыдники! Людвиговна делает вид, что не слышит. Она и впрямь глуховата уже, но шёпот-то как раз понимает!
– Ма, «Лизавету»! «Лизавету» спой, – не отстаёт Николка, хитро подмигнув Герке.
– Ладно!
Ты ждёшь, Лизавета,
От друга привета.
Ты не спишь до рассвета,
Всё грустишь обо мне…
Пауза. Ворчливо:
– Ну, что стоим? припев-то подпевайте, что ли…
Герка с Николкой, переглянувшись, вторят:
Одержим победу,
К тебе я приеду
На горячем боевом коне…
За калиткой тарахтит приближающийся мопед. Колька-модник приехал.
– Здрассте, Станислава Людвиговна! – кричит он через ограду. – Это вы, что ли, поёте? А я думал, хор по радио передают…
Людвиговна машет рукой. Разве ж это хор! Вот в молодости она в настоящем хоре пела!
– Герка, айда в волейбол? – зовёт Колька. – Умеешь? У нас народу в команде не хватает. Тёзку моего бери: болельщики тоже нужны!
Герка с Николкой, проворно сменив шлёпки на кеды, уходят на зелёный стадион деревенской школы.
Людвиговна какое-то время сидит на ступеньках крыльца, гладит приласкавшегося Пуха. Вспомнив что-то, кряхтя, тянется назад. Там сбоку, под узкой скамеечкой, за галошами и кучей старых сланцев, стоит детская леечка. Людвиговна достаёт её, ставит себе на коленки и придирчиво рассматривает. Выцвела слегка, но ничего. Главное, целая. И удобная очень. Послужит вполне. Скоро внучка приедет, будет вместе с братьями огород поливать.
Она сидит с рассеянной улыбкой на лице. Жмурясь от удовольствия, урчит под боком старый Пух.
– Ну что, Пухлятина моя, растарахтелся, как Колькин мопед?
Издалека со стадиона несутся речёвки, свистки арбитра, хлопки, взрывы хохота. Станислава Людвиговна какое-то время одобрительно прислушивается к долетающим со стадиона звукам, потом спохватывается:
– Придут ведь затемно, да голоднющие… Пойдём, Пух, на кухню. Пойдём, старичок. Наше с тобой дело – ужин приготовить.
Вечереет. Пахнет печным дымом и сыростью. На засиневших в сумерках тополях с привычным гвалтом устраиваются ночевать грачиные стаи, а со школьного стадиона всё слышны возгласы, смех, глухие шлепки́ мощной Колькиной подачи. Наконец за линию горизонта, как в аут, мячом уходит солнце. День окончен.
Звякает в полутьме проволочное кольцо на калитке, по бетонной дорожке шлёпают кеды, из рукомойника коротко плещет вода.
В приржавевшем эмалированном тазу под умывальником всплывает звезда, за ней – вторая, третья. Но все уже в доме. Там, под лампой с оранжевым абажуром, гремят тарелки, шкворчит сковорода, свистит чайник. А на дворе тихо и темно, только хлопнется иногда в траву под яблоней очередная переспелка: на пороге зрелый, мудрый август.