Полоска охристо-золотого света легла на пол.

Она!

Заглянула в дверной просвет. Лицо немного смущённое. Не в первый раз, а всё равно стесняется. Славная какая девочка.

– Лизанька, заходи! Всё-таки пришла? Вот и умница. Ждал тебя. Рад, очень рад!

График усадил её на окантованный латунью деревянный ящик с красками, накинув сверху на его заляпанные бока кусок драпировки. Привёз тканечку, не поленился. Пленэр пленэром, а всякий может подвернуться случай. Вроде модели такой расчудесной – просто нельзя не воспользоваться.

Готовился он всегда не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. Постоял прищурясь и, выставив вперёд подбородок, задумчиво поскоблил кадык пятернёй. В его мягкой, рыжеватой, аккуратно постриженной бородке, словно пух одуванчика, давно уже запутались седые клочья. Засучил рукава видавшего виды свитера с замшевыми круглыми заплатами на локтях, разложил карандаши, сложив кисти рук замко́м, потянулся, хрустнув суставами. Потёр большим пальцем подушечки остальных, словно щедро посолил вокруг. Ритуал перед сеансом. У каждого художника – свой.

Надвинул очки на нос. До чего хороша!

Нежная, ровная кожа. Пушок на ней – золотистый, едва заметный только в контражуре. И вокруг головы – будто свечение. Да, контровой свет хорош…

На лицо и открытые плечи Лизы падали из маленького окошка янтарные полоски вечернего солнца. Красным светилась мочка открытого, красивой формы уха. А губы! Кармин, настоящий кармин! Однако решено: сегодня только наброски, чистая графика. Сангина. Думал сначала об итальянском карандаше, но нет – сангина: сангвинически задорная, светлая, для шатенки – самое то.

– Ты ведь у нас шатенка?

Улыбается. Сразу ямочка на щеке.

– Каштанка? Хаханьки! Конечно нет. Шатенка… Будда блондинкой называет? Это он о другом, верно. Не о цвете волос. Подшучивает так. Не обижаешься? Ну и умница. Всё-всё, не улыбайся. Посиди спокойно, пожалуйста.

На листе плотной кремовой бумаги пока осторожно, черта за чертой выступает первый на сегодня набросок – чёткие дуги бровей, высокие скулы, немного припухлые щёки, правильная линия прямого носа. Да-да, веснушки, это чуть позже. Глаза – большие, смотрят в упор чуть исподлобья.

– Где ж он тебя нашёл, такую красавицу? В Екатеринбурге, говоришь? Да ведь я тоже там живу. Совсем не уральский тип. Родители не коренные уральцы? Это понятно…

А шея! Какая линия, какой изгиб! «Какие пёрушки! какой носок! и, верно, ангельский быть должен голосок…»

– Ты петь любишь? В хоре? Ушла? Петь нравилось, а песни тамошние – не очень? Понятно. А танцевать? Классическая хореография. Ах вот оно что!

«Вот откуда эта стать, эта шея лебединая. И за сдержанностью, за потупленным взглядом – страсть. Характер. Сразу не поймёшь, а ведь сильный характер, страстный, независимый…

Ключицы – девичьи, трогательно выступающие. Растушевать?»

График ловко, слегка манерно зажав карандаш, шуршит плашмя по бумаге часто-часто, перекладывает в левую руку. Смотрит на рисунок, в двух местах осторожно касается листа мизинцем. Потирая подушечками пальцев, снова смотрит, неудовлетворённо качает головой. Надо бы одной линией попробовать поработать, а не то уходит сразу эта острая, напряжённая грация. Лист отложен в сторону, взят новый.

– Чуть-чуть голову вбок, детка.

Подбородок плавной скобкой, ямочка на щеке.

– Да подожди улыбаться, мы не закончили ведь. Нет, ещё не скоро.

«Интересно, как в действительности выглядела Лолита?.. Нимфетки… у них с пропорциями что-то такое, волнующе-отталкивающее одновременно. Да, они, пожалуй, в стиле модерн, такие вытянутые, плоскостно-угловатые. Эгон Шиле эдакий. Дерзкие и, как шутил один с кафедры живописи, «анемично-неприличные»… Лиза другая. Впрочем, ей уже скоро шестнадцать. Хрупкость, изящество – всё при ней, а угловатости – лишь чуть-чуть…»

– Подопри-ка подбородок рукой. Нет, не кулаком, внешней стороной ладони. Да-да, чтоб было видно опущенные пальцы.

«Пальцы длинные, запястье тонкое, рука изящная. Повезло Будде такую девчонку встретить. Идеальная модель! Ещё б этот Сашка рисовал! График от бога, а занимается одной актуальщиной. И зачем он тебе, девочка? Тебе нужен такой, чтоб ты у него любимой и единственной моделью была».

– Фотографировались, говоришь, нынче?

Вот-вот. А рисунок позабросил совсем. На пленэр приехал, называется.

– Вместе? Серия парных фото? Ах, для фото-инсталляции…

«Инсталляция. Вот я и вижу, что ты, Сашка, со своей моделью сотворил. Что родители-то девочки подумают. Впрочем, дело молодое. И по молодости поправимое. Это у меня, старика, лысина обратно кудрями не зарастёт. Зато такая она трогательная после этого… Глазищи, голубые тени на висках; раньше их не было видно. И форма головы идеальная. Волосы, пожалуй, это только скрывают».

– Был у нас преподаватель по истории архитектуры в институте, он не выносил деревья. Просто терпеть не мог. Разве зимой, когда они без листьев. А лучше чтоб и вовсе не было: мол, архитектурные фасады в городах зелень закрывает. Возмущало это его.

Глаза смеются, щёки покраснели. Намёк сразу поняла, умненькая. Повезло же некоторым!..

– Завтра придёшь? Приходи. Будда недоволен? Да неужели?

Ревнивец, оказывается. Опекает, следит, поучает.

– Можем безо всяких ню, если что. Хотя я – только за, только за… Нет так нет. Сама решай. Конечно-конечно, ты сама решаешь.

Сама. Ишь глаза-то как сверкнули! Сашка думает, нашёл себе Элизу Дулитл, Пигмалион уральский! Не тут-то было.