Слова если не загадочные, то, во всяком случае, не вполне понятные.
Попробуем порассуждать. Известно, что под именем мадам Корф ехала графиня Турзель. Королева играла роль ее гувернантки мадам Роше, король – камердинера Дюрана. Мадам Элизабет в паспорте, по которому путешествовала королевская семья, вовсе не значилась – это, кстати, вполне могло стать (но не стало) причиной ее задержания при проверке паспорта в Варенне.
Так почему же Ферзен, прощаясь с королевой, назвал ее мадам Корф? Ответ, на наш взгляд, может заключаться в следующем: по первоначальному, известному шведу плану Мария-Антуанетта должна была бежать под этим именем. Иначе трудно понять, почему, несмотря на по крайней мере два инструктажа, которые король проводил перед побегом, о распределении ролей беглецам пришлось договариваться уже в пути, после смены лошадей в Бонди.
Далее. Мы знаем, что генерал Буйе настаивал на том, чтобы королевскую семью сопровождал д'Агу, опытный офицер гвардии, брат посвященного в секрет подготовки побега епископа Памье (кстати, именно он арестовал 15 августа 1785 г. в Версале кардинала Рогана). Поясняя причины, по которым король все же отказался от услуг д'Агу, королева и Ферзен ссылались на то, что в последний момент пришлось брать с собой гувернантку «детей Франции», которой нельзя было отказать.
Но, как мы уже отмечали, имя мадам Турзель еще 3 февраля фигурировало среди тех, кого предполагалось взять с собой. Ее майское недомогание, на которое впоследствии ссылалась Мария-Антуанетта, вряд ли могло служить даже формальным поводом для отказа хотя бы потому, что подготовка побега – в части, касавшейся камеристок, для которых Турзель была единственной начальницей, – без ее прямого и активного участия была бы предельно осложнена, если вообще возможна. И наконец, учитывая, что паспорт на имя баронессы Корф был получен 5 июня, организаторы побега располагали вполне достаточным временем, чтобы разобраться, кто и под каким именем едет в Монмеди.
Разумеется, путаница с именами могла быть связана с неочевидными сопутствующими причинами. Не будем забывать, что о загадочной фразе Ферзена и о договоренностях, кто под какой фамилией путешествует, нам известно из воспоминаний мадам Турзель, бывшей, конечно же, в курсе непростых подтекстов отношений в треугольнике король – королева – Ферзен. И не только в том, что касается подготовки побега, но и такой болезненной темы, как циркулировавшие в Версале, да и в стране слухи относительно отца дофина.
Ферзен, иностранец, да еще имевший репутацию интимного друга королевы, по понятным причинам не годился на роль главного спасителя французской монархии. Хотя сам он, похоже, до последнего момента не оставлял надежды переубедить Людовика XVI. Незадолго до побега Ферзен испросил у Густава III разрешение сопровождать короля в Монмеди в голубой с белым форме шведских драгун, которая, как известно, очень нравилась Марии-Антуанетте[304]. Шведский король с его известной склонностью к театральным эффектам не только одобрил действия Ферзена, но и сам выехал в Аахен, поближе к месту действия.
И тем не менее Ферзен остался за бортом экспедиции, которую так тщательно готовил. О причинах этого мы можем только догадываться, хотя вряд ли когда-либо удастся распутать все узелки этой деликатной истории. В контексте заявленной нами темы важнее другое – уточнить смысл, глубинные мотивы, явные и скрытые, вареннского эпизода в истории крушения французской монархии, параллельно присмотревшись к нему как к своеобразному прообразу политических технологий управления системными кризисами в других странах и исторических условиях.
По мере погружения в источники и литературу о «вареннском происшествии» складывается и крепнет ощущение, что едва ли не все известное о нем, за исключением базовых фактов (отъезд – задержание в Варенне – возвращение), не соответствует, а то и прямо противоречит официальной версии. Конечно, ее создателям – Г. Ленотру, А. Кастело, В. Фурнелю, которые ввели в научный оборот основной корпус документов, относящихся к бегству в Варенн, было крайне сложно разбираться в многочисленных, но нередко взаимно противоречащих бумагах, отложившихся в различных французских архивах. Похоже, что чем дольше они – особенно А. Кастело – работали над этой темой, тем менее были уверены в выводах. Это парадоксальное, на первый взгляд, явление хорошо знакомо исследователям-архивистам: чем больше появляется документов, тем многочисленнее и сложнее основные и побочные версии и тем меньше уверенности в том, что произошло на самом деле.
Собственно, ощущение недосказанности в каких-то важных аспектах этой истории во многом и предопределило сохраняющийся на протяжении почти двух веков интерес к вареннской драме. Трудно отделаться от мысли, что неубедительна, абсурдна сама идея побега. Летом 1791 г. бежать, тем более в направлении австрийской границы, было поздно. Даже чисто теоретически возможность создания контрреволюционного очага вокруг вырвавшегося на свободу короля уже не вписывалась в новые реалии, утверждавшиеся как во Франции, так и по всей Европе. Король бежал в никуда. В Монмеди его не ждали, П. и П. Жиро де Курсак убедительно доказали, что Буйе лишь имитировал подготовку к приезду королевской семьи, так как не был уверен, что Людовик XVI захочет и сможет выехать за пределы Парижа.
Логика поведения участников вареннской эпопеи обретает смысл только тогда, когда их цель, как отмечал Луи де Буйе во втором, бескупюрном издании своих мемуаров, – «спасти, если это окажется возможным, жизнь Людовика XVI, но превыше всего – монархию»[305]. Из этих поразительных в своей откровенности слов видно, что Людовик XVI, единственный из Бурбонов понявший неизбежность тяжелых компромиссов с победившей буржуазией, становился обузой даже для убежденных монархистов. При такой иерархии целей – судьба монархии важнее участи и даже жизни короля – не такой уж бессмысленной выглядит и деятельность Артуа и Калонна в Италии.
Далее. Поскольку в Монмеди, как мы скоро убедимся, короля не ждали, ему рано или поздно пришлось бы проследовать за границу, в Австрийские Нидерланды или в одно из прирейнских германских княжеств. Но Людовик XVI ни при каких обстоятельствах не мог ни планировать, ни согласиться на выезд за пределы Франции. Это в корне расходилось с его представлениями о характере и природе королевской власти, религиозными убеждениями. В соответствии с принятым весной 1791 г. декретом Учредительного собрания в случае пересечения им границы Франции короля автоматически объявляли низложенным. Побег за границу могли допускать только Мария-Антуанетта и ее окружение, конкретно – Ферзен и Бретейль. И у того и у другого имелась для этого серьезная мотивация.
Конечно, речь не могла идти о прямом обмане короля. В случае успешного побега и содействия со стороны австрийцев и швейцарцев Монмеди мог на какое-то время стать и конечным пунктом следования если не всей королевской семьи, то по крайней мере Людовика XVI. Все дело, однако, было в запасном варианте, который в подобных случаях нередко становится основным. Не будем забывать, что сразу же после событий октября 1789 г., окончательно смоделировавших, помимо прочего, схему «плохая королева – хороший король», в якобинских кругах – и не только – в разных вариантах обсуждался вопрос о разводе «короля французов» с «австриячкой» с последующей отправкой ее на родину. Готовился якобы и соответствующий декрет Учредительного собрания[306]. Еще Мишле считал, что королева боялась этого «больше всего на свете».
И тем не менее в воображении таких людей, как Ожар, рождались контрпроекты раздельного выезда королевской четы из Парижа. Их было несколько, бежать в разных каретах предлагал и Буйе. Но каждый раз реакция Марии-Антуанетты была одинаковой: она напоминала, что после событий 5–6 октября они с мужем поклялись не расставаться, поэтому бежать следовало только всем вместе. Фраза красивая, но благородство здесь, по крайней мере в том, что касается позиции самой королевы, кажущееся. После штурма Версаля, когда она чудом осталась жива, Мария-Антуанетта не могла не понимать, что едва ли не единственным гарантом ее личной безопасности является муж.
Вообще вареннскую историю пора несколько деромантизировать. Процесс этот, правда, уже идет. Ф. Кермина в сравнительно недавно вышедшей биографии Ферзена документально подтвердила, что при безупречно рыцарском отношении к королеве у него и до Варенна, и после него была и вторая возлюбленная, Элеонора Салливан, которую он к тому же делил с Квентином Кроуфордом. Пробравшись в феврале 1792 г. с риском для жизни в Париж, он провел у Марии-Антуанетты в Тюильри одну ночь, а у Элеоноры, вполне роковой женщины, начинавшей танцовщицей в родной Лукке, неделю.
Негоже, разумеется, копаться в грязном белье, к тому же людей вполне достойных. Однако трезвый взгляд на отношения Ферзена и Марии-Антуанетты необходим для того, чтобы попытаться преодолеть глубоко укоренившиеся стереотипные подходы к оценке мотивов их действий в период Варенна.
Вопросов много. Часть из них уже проанализирована в контексте выявленных в последние годы новых документов, подтвердив предположения о том, что после революции Мария-Антуанетта нередко проводила, особенно во внешних делах, собственную линию, далеко не во всем совпадавшую со словами и делами Людовика XVI.
Другие документы остались без внимания. В том числе значимые, позволяющие лучше представить себе скрытые смыслы происходивших процессов. Вот, в частности, такой: как все же удалось королевской семье выйти из Тюильри? Версия, в соответствии с которой эту сложнейшую операцию осуществили Ферзен с Марией-Антуанеттой, хотя бы и располагая некими анонимными помощниками из числа дворцовых слуг, совершенно неправдоподобна. Вывести пять членов королевской семьи, с каждого из которых не спускали глаз сотни национальных гвардейцев и слуг, из дворца, охранявшегося как военный лагерь, да еще в ситуации, когда побег был секретом Полишинеля, можно было только в случае договоренности о выходе всей семьи или ее части на очень высоком уровне.
Это, кстати, понимали современники, для которых вопрос заключался не в том, что и как, а – с кем? В ходе судебного процесса 1793 г., приведшего Марию-Антуанетту на эшафот, обвинение назвало имена троих возможных пособников бегства в Варенн: Лафайет, Гувион и архитектор Ренар. Королева отрицала какие-либо договоренности с тюремщиками, но вряд ли можно было ожидать от нее признаний в сговоре с Лафайетом – они только высветили бы ее ведущую роль в подготовке побега, усугубив и без того крайне сложное положение, в котором она находилась[307].
О слухах относительно вовлеченности Лафайета в подготовку побега упоминают и ряд мемуаристов, в частности Шуазель, который, однако, тоже высказывает серьезные сомнения на этот счет – и, что характерно, со ссылкой на беседы с королевой[308]. Эстергази, правда имея в виду планы Мирабо по выезду в Нормандию, относившиеся к лету 1790 г., полагал, что командующий Национальной гвардией был скорее заинтересован в том, чтобы помешать побегу[309].
И тем не менее версия, что Лафайет как минимум знал о побеге и не препятствовал ему, многое в этой истории ставит на место. Разумеется, если исходить из того, что речь шла об отъезде только королевы с детьми и, возможно, графа Прованского. Но не короля – в период подготовки Варенна Лафайет еще не исключал достижения с ним компромисса по конституции. Королева же, по широко распространенному в кругах конституционалистов убеждению, являлась основным препятствием на пути налаживания взаимодействия монархии с революцией. Хорошо иллюстрируют настроения Лафайета накануне побега слова, сказанные им Луи де Буйе в январе 1791 г.: «Король служит Конституции – одного этого было бы достаточно для того, чтобы я был доволен. Вы же знаете – он хороший, но совершенно бесхарактерный человек. Я делал бы с ним что захотел, если бы не королева, которая мне очень мешает. Она иногда демонстрирует некоторое доверие ко мне, но никогда не следует моим советам, которые могли бы сделать ее более популярной»[310]. Буйе-младший, кстати, так симпатизировал Лафайету, что передал при случае его слова королеве.
Версия, по которой Лафайет был в курсе планов королевской семьи, проясняет и ряд деталей, не вписывающихся в иные интерпретации событий. Речь в первую очередь идет о порядке выхода из дворца. Мадам Турзель с детьми и Мария-Антуанетта, как напоказ, выходят через апартаменты Виллекье, за которыми строго следят. Причем идут они из двора принцев в королевский двор прямиком под окнами квартиры Гувиона (вспомним и то место в инструкциях графини Турзель, в котором ей дозволялось «взять с собой Гувиона, если он согласится помочь побегу»). Затем детей в сопровождении гувернантки показывают, будто случайно, Лафайету, карета которого дважды, при въезде и выезде, фактически проезжала рядом с беглецами. Вероятны ли такие случайности?
Дальше – больше. В чем смысл маневров Ферзена во дворах Тюильри и на площади Карусель? Зачем, взяв детей в королевском дворе, надо было выезжать из дворца и долго плутать по городу, многократно увеличивая риск быть узнанными и остановленными, если не для того, чтобы убедить Лафайета, что к тому времени, когда он беседовал с отходящим ко сну монархом, королева с детьми уже два часа как находилась на пути в Брюссель? Похоже, кстати, что вторая встреча королевы с Лафайетом, если она вообще имела место, была действительно случайной, что, на наш взгляд, объясняет охватившую ее панику, так ярко описанную Валори.
Мадам Элизабет, до которой мало кому было дело, но которая была очень неприязненно настроена по отношению к Ферзену (это важно), покидает Тюильри без какого-либо содействия с его стороны, через выход из павильона Флоры. Она идет пешком на улицу Эшелль, а в фиакр садится только после вторичного приглашения шведа, исполняющего роль кучера.
И наконец, главное. Король вышел из дворца совершенно иным, по всей видимости, самым опасным путем – через оживленную и тщательно охранявшуюся главную лестницу. Об этом определенно, с убедительными подробностями говорит графиня Турзель. Однако королева, давая письменные показания комитету Учредительного собрания, расследовавшему события в Варенне, не упомянула об этом, заявив: «Мы вышли через апартаменты г-на Виллекье отдельно и в несколько приемов»[311].
Эта деталь представляется ключевой для высказанных нами предположений. Можно, конечно, допустить, что Мария-Антуанетта, не упоминая о том, что король вышел по главной лестнице, хотела (как, кстати, и сам король, настоявший на том, чтобы все помогавшие ему были амнистированы) просто вывести из-под удара своих помощников. Но в этом случае ей пришлось бы признать, что она нарушила договоренности с Лафайетом о порядке выхода, если, разумеется, они существовали.
Остаются непроясненными и многие другие детали. В частности, очень слабо мотивирован финальный заезд Ферзена на улицу Клиши. У этого маневра, в результате которого беглецы потеряли три четверти часа, появляется смысл только в том случае, если ему было нужно предупредить кого-то (Шуазеля?) об изменившихся обстоятельствах.
Каких? Ну, допустим, такой вариант. Если Лафайет, как утверждал Ожар, действительно «закрыл глаза» на известные ему намерения Марии-Антуанетты[312], то речь могла идти только о договоренности не противодействовать, но не помогать побегу, – шансов на то, что король справится сам, практически не было. Не в том ли дело, что он, вопреки всякой вероятности, все же вышел из Тюильри? Диспозиция, согласованная Ферзеном с Лафайетом, а возможно и с другими «американцами» (Шуазель, Дама), менялась. Встречать в Понт-де-Соммевеле следовало уже не только королеву с детьми, но и короля.
Подобное прочтение вареннской комбинации объясняет и последующее молчание всех ее участников о том, как в действительности обстояло дело.
Самым трудным, однако, остается объяснение намерений Марии-Антуанетты и Ферзена. Невозможно допустить, что при каких бы то ни было обстоятельствах они цинично «сдали» Людовика XVI. Скорее всего, речь шла о сложной игре с Лафайетом, который готов был выпустить из Парижа королеву, но не короля. При полном, хотя и вряд ли обсуждавшемся вслух, неверии в способность Людовика XVI действовать самостоятельно.
Отсюда, как нам кажется, и подтексты фразы, обращенной Ферзеном к Марии-Антуанетте при прощании с ней в Бонди. В соответствии с известным ему резервным (или основным?) планом побега одной королевы с детьми, когда она автоматически выходила на первые роли (Ферзен рядом в форме шведского гусара), Мария-Антуанетта должна была путешествовать под именем мадам Корф.
Получилось по-другому.