Если это предположение верно, то принципиально иной характер приобретает и участие во всей этой истории барона Бретейля, сменившего в августе 1775 г. Рогана в Вене. Присмотримся повнимательнее к этому крайне любопытному персонажу – ему предстоит стать одним из основных героев бегства в Варенн.
Луи-Огюст ле Тоннелье барон де Бретейль был на год старше Рогана, он родился в 1733 г. в департаменте Энгр. Происходил из младшей, обедневшей ветви влиятельного клана Бретейлей. Образование в престижном лицее Людовика Великого получил по протекции дяди, известного аббата Бретейля, управляющего имениями герцога Орлеанского, участвовал в Семилетней войне. На дипломатическую службу поступил в 1758 г., был посланником в России, послом в Швеции, Голландии, Неаполе и, наконец, в Вене.
Политические взгляды, да и характер Бретейля сформировались под влиянием его принадлежности к тайной дипломатии Людовика XV. 30-летний дипломат был посвящен в «Секрет» в связи со своим назначением в Петербург в феврале 1760 г. И сразу оказался в исключительно сложном положении: официальные инструкции, полученные им от Шуазеля, находились в кричащем противоречии с тем, что требовал король через графа Брольи. Герцог Шуазель предписывал содействовать скорейшему окончанию неудачно складывавшейся для Франции Семилетней войны, не останавливаясь и перед принятием русского посредничества между Францией и Англией. По линии же «Секрета», опасавшегося усиления России в случае успешного посредничества в установлении мира, ему поступали указания противоположного характера[169]. Знаменитый шевалье д'Еон, служивший одновременно с Бретейлем во французском посольстве в Петербурге и наставлявший его в искусстве тайной дипломатии, впоследствии похвалялся своему другу Бомарше, что благодаря политике «Секрета короля» Семилетняя война продолжалась на три года дольше[170].
В принадлежности Бретейля к тайной дипломатии и заключается, как нам кажется, корень той, по выражению Екатерины II, «двойственности», склонности маскировать свои истинные цели, добиваться их неочевидными, часто далеко не самыми эффективными путями, ставшей со временем главной особенностью его профессиональной деятельности. В Петербурге (1760–1763) Бретейль непостижимым образом упустил возможность приобрести признательность Екатерины, обратившейся накануне переворота 28 июня 1762 г. к французскому посланнику с просьбой о финансовой помощи, – правда, англичане, профинансировавшие приход великой княгини к власти, также не извлекли из этого никакой пользы. Оказавшись после Петербурга в Стокгольме, он пропустил летом 1772 г. второй переворот, на этот раз совершенный шведским королем Густавом III. Явно неудачной была и его роль в деле об ожерелье. Катастрофой закончилось готовившееся им бегство в Варенн.
Граф Брольи в письме Бретейлю от 11 августа, а затем король в рескрипте от 10 сентября 1762 г. дали резко негативную оценку его поведению в Петербурге. Брольи, перечислив все провинности Бретейля, прямо, причем в довольно грубой форме, обвинил его в переходе на сторону Шуазеля. «Будьте уверены, господин барон, – писал он, – что фавор людей самых могущественных и преимущества, происходящие от этого, не стоят внутреннего удовлетворения, которое испытывает человек, пожертвовавший личными интересами ради выполнения своего долга и уверенный в том, что его государь знает, что он служит только ему»[171]. Интересно, что через 30 лет, во время разборок, последовавших за провалом бегства в Варенн, жена герцога Шуазеля, к тому времени покойного, обвинит Бретейля в противоположном грехе: утаивании от своего непосредственного начальника секретной корреспонденции с графом Брольи.
Личность Бретейля как дипломата и политического деятеля окутана неким флером таинственности. Всю жизнь он шел против течения, приобрел гораздо больше врагов, чем друзей, и все же в по-настоящему критические моменты оставался едва ли не последним ресурсом королевской семьи – и франко-австрийского союза. В ходе Тешенского мирного конгресса 1779 г. Бретейль, выступавший вместе с русским дипломатом Н. В. Репниным в роли посредника между Австрией и Пруссией, весьма эффективно содействовал прекращению войны за баварское наследство. В знак благодарности Мария-Терезия хотела сделать его князем Германской империи. Бретейль отказался, написав в ответном письме императрице: «Честь быть подданным великого короля и пользоваться его доверием позволяет мне желать и принимать только почести и отличия моей страны»[172].
Для разгадки «парадоксов Бретейля» важно учитывать, что, по мнению биографов, он, выдвиженец и протеже Шуазеля, вовсе не был поклонником «низвержения альянсов» 1756 г. В переписке Марии-Антуанетты и Иосифа II есть указания на то, что последний, став императором, предпочел бы на посту руководителя французской внешней политики Бретейлю Рогана. В отличие от матери, уважавшей и отличавшей Бретейля, Иосиф II и Кауниц относились к нему прохладно, особенно, кстати говоря, после Тешенского конгресса, когда тяжелое поражение потерпела проводившаяся ими экспансионистская политика. Мерси также недолюбливал Бретейля со времени совместной работы в России: тот без энтузиазма реагировал на попытки австрийского посла – по указанию из Вены – наладить взаимодействие союзных дворов в отношении Екатерины, сразу же после прихода к власти обозначившей стремление к самостоятельной, ориентированной на собственные интересы политике в Европе.
М. Прайс точно отметил: «Самая трудная задача Бретейля, несомненно, заключалась в том, чтобы соединить свою дружбу с Марией-Антуанеттой с глубоким неодобрением политики ее брата Иосифа II. Впрочем, в определенном смысле здесь не было противоречий: Мария-Антуанетта всегда была для него не сестрой австрийского императора, а супругой короля Франции»[173]. Королева питала к послу доверие и, кажется, даже симпатию. Во всяком случае, она называла его «папа Бретейль», сделала его в 1783 г., после возвращения из Вены, министром, обращалась за советами и содействием, в том числе в таких деликатных вопросах, как приобретение Сен-Клу. Похоже, что она имела для этого свои причины. В Швеции Бретейль установил близкие отношения с фельдмаршалом графом Ферзеном, сын которого Аксель, приехав в Париж, стал Акселя протеже барона. Одно время даже шли разговоры о браке Акселя с его дочерью, но дело расстроилось. Аксель Ферзен, возможно, бывший любовником Марии-Антуанетты, вместе с Бретейлем сыграл главную роль в подготовке и осуществлении бегства в Варенн.
В принципе, личной преданности «партии королевы» барону было не занимать. Однако у Бретейля были и другие достоинства. Один из его ближайших сотрудников Марк-Мария маркиз де Бомбель – мы подробнее поговорим о нем, когда речь пойдет о подготовке бегства, – отмечал ясность мысли посла, его организованность, прекрасное знание европейской политики. «Он не мог бы перечислить, как звали капитанов кораблей Александра Великого, но мог дать мгновенную и точную справку по самому запутанному вопросу европейской политики за последние тридцать лет»[174].
Яркую, но и объективную характеристику дал Бретейлю хорошо знавший его принц де Линь, возможно самый тонкий психолог среди мемуаристов XVIII века. «Копрольи (под таким псевдонимом Бретейль проходит в его воспоминаниях. – П. С.) так искренен, что. когда он не искренен (а это случается только тогда, когда как дипломат он не может себя вести прямо), он дурачит всех. Он откровенен до брутальности. Сует свой нос повсюду. Тиран по отношению к друзьям и даже просто знакомым, он всегда желает им только самого лучшего. Он знает, сколько у них денег, подсчитывает их траты, бранит их или хвалит. Он постоянен в дружбе. Помнит своих врагов так же хорошо, как и друзей. При весьма скудной образованности, проникшей в его плоскую голову, талант и знания ему заменяют собственные суждения. Резкие манеры, которые временами сходят за твердый характер, делают его хорошим товарищем. В целом, это оригинальное смешение деспотизма и доброты очень забавно»[175].
Де Линь считал, что как дипломат Бретейль мог действовать эффективно только в том случае, когда им руководил активный и талантливый министр. Ни Мария-Антуанетта, ни Людовик XVI для этой роли не подходили, что, на наш взгляд, во многом объясняет неблагоприятный для французской монархии оборот как процесса об ожерелье, так и бегства в Варенн. В эпоху глубокого кризиса вокруг трона остаются преданные, но недалекие исполнители.
Впрочем, в первые годы царствования Людовика XVI в Версале преобладали еще центростремительные, а не центробежные тенденции. И Бретейль, и Роган находились, если можно так выразиться, по одну сторону баррикады. Убежденные монархисты, оба они жили в Вене иллюзией возможности сохранить Старый порядок, не замечая, что сами поджигают фитили, подведенные с разных сторон под уже заложенную под него бочку с порохом.