О деле об ожерелье написано не меньше, чем о бегстве в Варенн. Перечень только специальных исследований аферы века составляет несколько десятков названий и постоянно пополняется[146].
Причин тому много. Главная, однако, заключается, на наш взгляд, в том, что официальная версия, в соответствии с которой кража ожерелья была сведена к мошенничеству ловкой авантюристки, явно не прошла испытание временем. Пожалуй, только Э. Кампардон, автор первой солидно документированной монографии по делу об ожерелье, не ставил ее под сомнение. Последующие историки и романисты (среди последних – В. Гёте, А. Дюма, С. Цвейг) высказывали различные точки зрения, не выходя, однако, за рамки чисто детективного сюжета махинации века. Классик французской историографии Ф. Функ-Брентано, к сожалению, с таким напором сосредоточился на доказательствах невиновности кардинала Рогана, что невольно способствовал еще большему распространению критического отношения к вынесенному парижским парламентом приговору. Его ученик Л. Астье пошел дальше, выяснив, к понятному неудовольствию историков-роялистов, что королева, скорее всего, имела какое-то отношение к свиданию в боскете Венеры и почти наверняка была знакома с Жанной де ля Мотт-Валуа. Крайне негативный для судьбы французской монархии оборот этого дела он не в последнюю очередь связывал с дурной репутацией «мадам Дефицит» в глазах французского общества.
Последовали предсказуемые возражения, подводя предварительные итоги которых современная французская исследовательница Э. Лёве констатирует: «Ни одна из этих версий не является полностью удовлетворительной. Если принимать во внимание все обстоятельства, то в этом деле остается еще немало тайн. Вся правда, несомненно, никогда не будет обнаружена»[147]. В пандан мнению лучшего, по-видимому, на сегодняшний день знатока дела об ожерелье звучит и мнение правнука ювелира Бассанжа, отвечавшего тем, кто обращался к нему с просьбой о доступе в семейные архивы: «Терпение! Архивы не будут открыты ни сегодня, ни завтра»[148].
Если это так, то неплохо было бы уточнить, что же все-таки нас интересует в связи с делом об ожерелье. Э. Лёве права, замечая, что «историк – не детектив, обязанный развязать запутанный клубок интриг в конце драмы. Его задача заключается в том, чтобы собрать документы, прокомментировать их и, главное, правильно изложить их в исторической перспективе». Добавим к этому – и в ретроспективе, попытавшись выявить причинно-следственные связи, уяснить не столько что произошло, сколько почему это произошло.
Ну что же, присмотримся внимательнее к главным героям нашей истории – кардиналу Рогану, барону Бретейлю, аббату Жоржелю. Их конфликты, амбиции, убеждения, отразившие острейшие интеллектуальные и политические коллизии и конфликты века Просвещения, во многом предопределили и непростые перипетии дела об ожерелье.
Начнем с Рогана. Его политическую судьбу определило назначение в 1771 г. послом в Вену. На престижном зарубежном посту Роган оказался стараниями партии антишуазелистов, группировавшихся вокруг мадам Дюбарри. Одно это сразу же противопоставило его Марии-Антуанетте, в то время дофине, и вовлекло в сложнейшие конъюнктуры борьбы приверженцев и противников австрийского союза. Вдобавок он нажил себе серьезного врага в лице барона Бретейля. Барон, которого Шуазель давно прочил на венское посольство, еще в 1770 г. в качестве будущего посла участвовал в подписании брачного контракта Марии-Антуанетты и уже направил в австрийскую столицу свои кареты и мебель.
Роган – в 1771 г. ему было 37 лет – в Вену не рвался. Роганы, родня Бурбонов через Генриха IV, вели свое происхождение из старинного дома бретонских герцогов. Клан Роганов и их ближайших родственников – Субизов, Гемене, Марсанов, Брионнов – был чрезвычайно разветвлен. С 1704 г. Роганы удерживали в семье должность князя-епископа Страсбурга, дававшую им место в римской курии и голос в имперском собрании германских князей (часть их эльзасских владений находилась на правом берегу Рейна). Дядя Луи де Рогана Арман-Жюв, напомним, был архиепископом Реймским. Эммануил Роган-Полдю, дальний родственник, – великим магистром Мальтийского ордена. Исключительно сильными позициями располагали Роганы и при дворе – на торжественных церемониях они шли впереди принцев крови и герцогов, что, разумеется, нравилось далеко не всем. У Роганов, укрепивших свои позиции при дворе Короля-Солнца (Луиза де Роган-Субиз была фавориткой Людовика XIV), всегда было много влиятельных недоброжелателей, и некоторые из них лелеяли еще обиды времен войн Контрреформации, когда один из Роганов, принц Анри, руководил защитой Ла-Рошели от осаждавшего крепость Ришелье[149].
Луи-Рене-Эдуард де Роган с 1760 г. был соправителем и наследником своего дяди Луи-Константина, князя-епископа Страсбурга. В ожидании интронизации (после смерти дяди) в качестве полусуверенного государя Эльзаса он вел в Париже рассеянную жизнь аббата-интеллектуала (кардинальская шапка была еще впереди), члена Французской академии, заслужившего, кстати, уважение Вольтера и «философской партии», завсегдатая салона мадам Жоффрен. Забегая вперед, скажем, что и в молодости, и в зрелые годы Роган никак не производил впечатления простачка, которого он так удачно сыграл в деле об ожерелье.
К предложению поехать послом в Вену, сделанному ему сменившим Шуазеля на посту министра иностранных дел д'Эгильоном и графиней Дюбарри, Роган сначала отнесся без энтузиазма: посольская должность казалась ему не соответствующей фамильному статусу. Понадобилось вмешательство мадам Марсан, гувернантки «детей Франции» и главы антишуазелистов в семейном клане Роганов (где, надо сказать, были и те и другие). И архиепископа парижского бомонда, обещавшего Рогану в случае его успеха в Вене протекцию в карьере, в частности чрезвычайно престижное место великого дародателя Франции. Запомним это обстоятельство – оно, как нам кажется, сыграло важную роль в дальнейших событиях.
Сборы Рогана в Вену поразили современников – к концу 1771 г. на экипировку посольства было потрачено около 100 тысяч ливров, но эта сумма не составляла еще и половины расходов[150]. Инструктировал нового посла Фавье, один из руководителей «Секрета короля», принципиальный и категоричный противник франко-австрийского союза. Он передал аббату Жоржелю, назначенному секретарем посольства, обстоятельную записку, составленную им по этому вопросу. «Размышления над ней, – вспоминал Жоржель, – не оставили ни у посла, ни у секретаря посольства сомнений относительно большой невыгоды, проистекавшей для Франции из австрийского союза. Крушение системы, так хорошо задуманной кардиналом Ришелье, усилило в пользу австрийского дома влияние, которым мы располагали на севере Европы и в Италии»[151].
Жан-Франсуа Жоржель, бывший иезуит, 18 лет преподававший гуманитарные предметы и математику в иезуитских коллежах в Страсбурге и Дижоне, появился в ближайшем окружении Рогана в 1763 г., за год до запрещения королем деятельности иезуитов во Франции. В Эльзасе, однако, Суверенный совет отказался регистрировать эдикт Людовика XV о запрете ордена, и они продолжали чувствовать себя так же вольготно, как и в соседней Лотарингии, где находились под защитой Станислава Лещинского[152]. Как ни парадоксально, но в Вене Жоржель был вынужден помогать Рогану выполнять не отмененные д'Эгильоном инструкции Шуазеля об обеспечении поддержки Марией-Терезией запрета иезуитов во всех странах – членах Семейного пакта. 21 июля 1773 г., когда под нажимом союзных дворов папа Климент XIV принял буллу о запрете иезуитов, они продолжали открыто действовать только в Пруссии и России.
Такой оборот событий вряд ли мог способствовать симпатиям Жоржеля к д'Эгильону или австрийской политике. Новый министр, писал он впоследствии, «был образованнее Шуазеля и так же умен, но он не имел смелости действовать невзирая на обстоятельства. Мелкие хитрости, мелкие средства, талант к мелким интригам – вот его характеристика»[153]. Он, однако, понимал, что, посылая Рогана в Вену, д'Эгильон руководствовался не только суетным желанием «облагородить свое министерство»[154], но и далеко идущими расчетами. В инструкциях, данных новому послу, ему предписывалось всячески укреплять франко-австрийский союз, хотя и сам министр, и его могущественная покровительница из корыстных видов не возражали, если бы «неприкасаемый» коадъютор помог избавиться от «наследия Шуазеля», бывшего «смертельным врагом клана Роганов»[155].
Судя по всему, Мерси-Аржанто, еще в июне 1771 г. сообщавший, что коадъютор «полностью посвящен в интригу»[156], был неплохо информирован об антишуазелевской подоплеке направления Рогана в Вену. С учетом дальнейших событий нельзя исключать, что в кругу Дюбарри, подозревавшей наличие секретной, шедшей помимо министра иностранных дел переписки Людовика XV с его заграничными представителями, Рогану дали понять, насколько важным было раскрытие этого секрета.
Впрочем, и в Париже, и в Вене Роган неизменно демонстрировал полную самостоятельность. Он не явился за получением инструкций к д'Эгильону, ограничившись беседой с Фавье, а на первой встрече с Марией-Терезией тепло отозвался о Шуазеле, что той чрезвычайно понравилось[157]. Жоржель утверждает, что Роган в Вене никогда не нарушал этого пункта инструкций. «Зная, что таково было желание короля, он никогда не позволял себе поступков, инсинуаций или интерпретаций, которые могли бы поставить под сомнение его приверженность австрийскому союзу»[158]. Подобные утверждения выглядят сомнительными: уже в августе 1772 г. Роган отмечал в письме д'Эгильону: «Если Франция хочет вернуть себе влияние, которым она некогда располагала в Германии, она должна вернуться к союзу с Пруссией»[159]. Позже, однако, после раскрытия закулисных контактов агентов «Секрета» в Берлине, в его переписке с Версалем утверждается мотив незыблемости австро-французского союза, но – предвосхищая Верженна – на равноправной основе.
Подробное описание посольства Рогана не входит в наши задачи. Скажем только, что даже спустя много лет после его отъезда венский высший свет помнил введенные им в моду soupers[160], продолжавшиеся ночи напролет, с танцами и излишествами в еде и питье. Мария-Терезия считала, что Роган развращает молодежь. Иосиф II и Кауниц, напротив, симпатизировали послу, бросившему вызов ханжескому пуританству Марии-Терезии.
Для нашего рассказа существенно другое. За два с половиной года в Вене Роган, этот наивный простачок процесса об ожерелье, совершил по крайней мере три вещи, которые по самым строгим профессиональным меркам можно назвать дипломатическими подвигами. Он первым из французских дипломатов получил достоверную информацию о том, что союзный Франции венский двор принял вместе с Россией и Пруссией (и втайне от Версаля) участие в первом разделе Польши. Затем документально подтвердил существование тайной династической дипломатии Людовика XV, нанеся смертельный удар по «Секрету короля» и его агентам во Франции и основных европейских странах. И наконец – перехватил секретные депеши венского кабинета, адресованные Мерси-Аржанто, вскрыв механизм австрийского влияния на французскую внешнюю политику через Марию-Антуанетту. Похоже, что именно это последнее обстоятельство, а не известный инцидент с прочитанным у Дюбарри письмом Рогана д'Эгильону, содержавшим крайне нелестную, обидную для Марии-Терезии характеристику ее поведения во время первого раздела Польши, Мария-Антуанетта не могла простить ему до конца жизни[161].
Невозможно допустить, что столь обширную и чувствительную информацию было под силу собрать одному человеку – будь то Роган или Жоржель. Вывод: здесь не обошлось, как говаривала в подобных случаях Екатерина Великая, без «моих милых плутов-иезуитов». Посмотрим на подвиги Рогана в Вене под этим углом. В австрийскую столицу новый посол прибыл в январе 1772 г., за месяц до подписания предварительных договоренностей между Россией и Пруссией по первому разделу Польши (17 февраля). А уже 2 марта, то есть менее чем через месяц после присоединения к ним Австрии[162], Роган – единственный из французских дипломатов за рубежом – проинформировал д'Эгильона о секретных тройственных переговорах между Россией, Пруссией и Австрией[163].
Добытая Роганом информация носила настолько закрытый характер, что министр-резидент в Вене Дюран-Дистроф, опытный дипломат, многолетний агент «Секрета», которому министр и король отводили роль политического наставника нового посла, был уверен, что Австрия не пойдет на нарушение европейского баланса за спиной у своей союзницы. В Версале согласились с мнением Дюрана, хотя еще в феврале были предупреждены о грядущем разделе Фридрихом II, который вел сложную антиавстрийскую игру. 14 марта д'Эгильон официально сообщил Рогану, что «выводы господина посла не соответствуют тем позитивным заверениям, которые даны нам венским двором и подтверждены графом Мерси, а также обещаниями, данными недавно канцлером Дюрану». Послу предписывалось «прекратить работу в этом направлении» и точно придерживаться имеющихся у него инструкций[164].
Другими словами, речь шла о том, чтобы не беспокоить венский двор по польским делам, ожидая, пока Кауниц сам откроется относительно австрийских планов. Объяснения – в конце лета, уже после подписания Петербургской конвенции о первом разделе – последовали от Марии-Терезии, обосновывавшей свои действия стремлением сохранить баланс сил в Европе. Донесения Рогана на время утратили остроту, но вскоре он снова активизировался, засыпав д'Эгильона советами, каким образом использовать двуличие и коварство австрийской политики. Отношения министра и посла окончательно испортились. Д'Эгильон начал подозревать, что Роган поддерживает тайную переписку с руководителем «Секрета короля» графом Брольи, который в это время сам питал надежду сесть в министерское кресло.
Дальше – больше. Осенью 1773 г. произошел самый загадочный эпизод в истории венского посольства Рогана. На Жоржеля вышел некто, судя по всему, сотрудник ведомства канцлера, и предложил за скромную плату[165] копии ценнейших дипломатических депеш, перехваченных и расшифрованных в австрийском «черном кабинете». Уже в первом пакете, переданном незнакомцем, оказались копии секретных донесений французских послов в Константинополе графа Верженна и в Берлине маркиза де Понса, инструкции прусского короля своим агентам в Вене и Париже, с которыми незнакомец общался лично. В ходе последующих встреч (они продолжались около года) в распоряжении Рогана оказалась конфиденциальная корреспонденция не только большинства французских послов в Европе, но и дипломатов более низкого ранга, секретарей посольств, которые, как выяснилось, порой вопреки всякой логике, имели право личной переписки с королем. Указания им в обход официальных путей поступали от графа Брольи и его помощников – чиновника МИД Фавье и его заместителя Дюмурье.
Депеши, полученные от незнакомца, были отправлены в Версаль с чрезвычайным курьером, которому было приказано не спать в дороге и не выпускать из рук двух доверенных ему пакетов. В первом, который надлежало вручить д'Эгильону, находились «копии перехваченных прусских депеш, а также частных писем австрийского министерства императорскому послу в Париже. В этих последних графу Мерси предписывались публичные или секретные действия, которые надлежало осуществлять в тех или иных обстоятельствах в отношении короля или дофины»[166]. Второй пакет, запечатанный в двойной конверт, предназначался родственнику посла маршалу Субизу, который должен был передать его королю, – «в нем содержались доказательства таинственной переписки графа Брольи, адресованной Его Величеству»[167].
За первыми пакетами последовало множество других. Незнакомец, чье лицо было скрыто под маской, встречался с Жоржелем, – разумеется, по ночам – дважды в неделю. Д'Эгильон проинформировал об открытиях Рогана в Вене Королевский совет «в самой энергичной и благоприятной для него манере, подчеркнув важность услуги, оказанной послом государству». Людовик XV, находившийся в последний год своей жизни в состоянии интеллектуальной летаргии, лаконично констатировал, что «Секрет» «раскрыт Роганом», и сухо оповестил о крахе своей политики Брольи и посвященных в «Секрет» дипломатов. В начале мая 1774 г. он умер.
О высоком профессионализме, с которым если не Роган, то Жоржель вели это дело, свидетельствует то, что осенью 1773 – весной 1774 г. российский посол в Вене князь Димитрий Михайлович Голицын, так же как Жоржель, получил возможность читать перлюстрированную австрийским «черным кабинетом» переписку Дюрана, ставшего к этому времени посланником Франции в Петербурге. Письма эти, обошедшиеся русской казне в 20 тысяч рублей, ясно доказывали, по мнению Голицына, «презрительную и мерзкую глупость легкомысленного посла и бесовскую злость его». Из них следовало, что французские офицеры отправлялись на помощь к бушевавшему тогда на Урале восстанию Пугачева «Черным морем, а потом пробирались в Грузию»[168].
Однако руководитель российской внешней политики граф Н. И. Панин не поверил в подлинность перехваченной Голицыным секретной корреспонденции французского посла. В шифрованной депеше Голицыну от 12 апреля 1774 г. Панин сообщает, что «многие шифрованные депеши как предместников Дюрана, так и его самого имею я уже разобранными, следовательно, известно мне содержание оных, система цифирных ключей французского кабинета, стиль Дюрановых депеш и образ его о вещах рассуждения». Перехваченные же депеши Дюрана, в отличие от его официальных реляций, были зашифрованы устаревшим, так называемым литерным ключом, их лексика отличалась от языка, которым были написаны донесения французского посла («стиль совсем не Дюранов. Ни оборот фразесов, ни экспрессии отнюдь на него не похожи»).
Для нашего рассказа существенно, что Н. И. Панин, один из лучших, опытнейших дипломатов Европы, не смог разобраться в создавшейся ситуации, понять, что он имеет дело с двумя разными типами дипломатической переписки: графу Брольи агенты «Секрета» докладывали реальные оценки обстановки, а д'Эгильону – подогнанные под то, что хотели видеть в Версале. О существовании «Секрета» в России, являвшейся одним из основных объектов его деятельности, узнали много позже.
Любопытно и то, каким образом в российском посольстве ухитрились получить перлюстрированные копии важнейших документов. Нет оснований не верить Д. М. Голицыну, проинформировавшему Петербург о том, что его людьми был завербован один из секретарей Рогана, – торговля шифрованными депешами была делом не таким уж редким в дипломатии XVIII века. Учитывая, однако, что из всего потока перехваченных депеш в Петербург пошел только тонкий ручеек депеш Дюрана, нельзя исключить, что речь шла о направленной компрометации теми клерикальными кругами, с которыми были связаны Роган и Жоржель, ключевых агентов «Секрета короля», возможно, тех из них, кто был наиболее близок к опальному Шуазелю.