Петербург. Среда, 6 Июля/77. Милый друг мой Аня, обнимаю тебя и цалую. Деток тоже всех поголовно. Как вы с'ездили? Жду с нетерпением твоего письма. Только об Вас и думаю. Я приехал вчера весь изломанный дорогой. Подробностей не пишу, потому что спешу как угорелый, дела ужасно много и застал много хлопот. Приехал поезд в 11 часов утра. Приезжаю на квартиру, а Прохоровна только что передо мной ушла, ждала меня со вчерашнего дня. Послал за ней. (Зачеркнута 21 строка.) Как приехал, сей же час, не дожидаясь Прохоровны, за которою отправил дворника, отправился в Типографию. Александров217 сказал мне что они все набрали, но ничего не отпечатали, потому что нет цензора. Ратынский уехал в Орловскую губ. в отпуск, Александров ходил и к Пуцыковичу (чтоб тот, в Комитете, выхлопотал мне цензора) и сам ходил в Комитет. Секретарь и докладывать не захотел, а выслушав объявил, что я из под цензуры вышел, так пусть и издаю без цензуры. Это значит, если все отпечатано будет к 9-му Июля, то выйдет (накинув еще 7 дней) 16-го числа. Затем стали считать набор. Вдруг оказывается что и с привезенным мною пакетом вчера и с объявлениями, не будет доставать 5 стран. Стало быть предстоит сочинять. Полчаса считали строки и вдруг мне пришло в голову спросить самый пакет и я увидел что они, последней отсылки, от 1-го Июля еще не получали, т.-е. 5 дней, и я приехал раньше. Предпоследнюю же посылку от 30 Июня получили 4-го числа, т.е. накануне моего приезда. — Я по крайней мере обрадовался что сочинять не надо будет. Затем поспешил в Цензурный Комитет. И секретарь и Петров, все хоть и вежливы, но уговаривали меня изо всех сил печатать нецензурно, не то у вас будут сплошь вычеркивать. (Вероятно, у них какие нибудь особые инструкции на счет теперешней литературы вообще, так что очевидно они мне не лично угрожали, а вообще такой ход дела что велено строже). Я этого ужасно боюсь, но я все таки стоял на том чтоб мне дали цензора, обещали вчера же, но вот уже сегодня утро, а известий никаких нет, и опять сейчас придется ехать в Комитет, а между тем можно бы первый лист уже печатать. Навалили на меня корректур. Вчера отдержал лист, но более не мог. В мое отсутствие заходила Марья Николаева218, написала мне записку, чтоб я ей назначил день, когда ей ко мне явиться. Ясно что я должен сам заехать. Между тем времени ни минуты. Сейчас еду в Типографию и Цензуру. За тем буду сидеть за корректурами. И проч. и проч. Вчера поздно вечером пришел в типографию пакет с текстом от 1-го Июля. Никого не видал. Николя заходил и вчера (без меня) и 3-го дня. Все думают что у меня времени куча, только к ним ездить да болтать с ними. Не съезди я сегодня к Марье Николавне — ведь обидится. На днях, после завтра, если не завтра, напишу подробнее. А сегодня ничего не знаю как еще меня решат. В этом и забота и обида. Цалую Вас всех: ты мне снилась в вагоне. Снилась и вчера. Цалую вас всех тысячу раз. Твой вечный и неизменный Ф. Достоевский. Кланяйся всем. Р. S. Сейчас заходил переплетчик. Бог знает как они все узнали что я приехал. Он хоть и хворый, но сам ведет дела. Я ему сказал что дам знать когда надо. — Потом заходил подписчик и подписался. (Сколько их должно быть перебывало, да с тем и ушли). — Давеча, когда еще спал изо всех сил звонил один мальчишка из Садовой от какого-то купца Николаева с требованием и с деньгами продать книгу, роман: Униженные и Оскорбленные (!) Разбудили меня. С тем и отправил. Пиши подробности о детях. Будь терпелива. Цалую твои ножки и еще всю, т.-е. в каждое место и об этом много думаю. Петербург. Четверг, 7 Июля/77. Милый друг Аня, пишу тебе это уже в полночь, так что письмо пойдет только в Пятницу, завтра, 8-го Июля. — Сегодня, (т.е. в Четверг) утром, в 6 часов, во сне, со мной был припадок и разломал меня так как редко когда. И устал, и обессилел, и нервы расстроены и мрак в душе! — А между тем дел и хлопот бездна, дела не перестают, а еще пуще наростают. Цензора мне дали, Лебедева, но все же я не знаю когда я выйду? Цензор вряд ли завтра, т.е. в Пятницу, все отчитает, а за тем все таки третья корректура, просмотр, печатание, а вдобавок Александров сегодня заболел и в Типографию не приходил! Ну что если разболеется и не придет завтра и после-завтра. Тогда все пропало, потому что никто в Типографии кроме него не может рассчитать и определить числа строк, а я, со вставками и вымарками в корректуре до сих пор не знаю: достает ли у меня тексту или перешло за 3-й лист? Если перешло, тогда ничего нельзя будет сделать, потому что и выкинуть уж невозможно, так как по мере получения от цензора, они сейчас же уже и печатают. С другой стороны, если хоть и выздоровеет Александров, то когда я выйду? — вот вопрос. В Субботу 9-го уж конечно не выйдет, 10-го же воскресение, да и выйдет ли еще и 10-го то? Ничего не знаю! А меж тем надо нести объявление о выпуске № газеты (N. В. А формы-то объявления я не имею, надо вновь сочинять). Вчера заехал к Сниткиным и видел Марью Николавну. Все Сниткины (т.е. Мих. Ник.) дома, но уезжают в начале будущей недели в деревню. О тебе много расспрашивали. Но Марья Николавна приняла меня свысока и дерзко: Была в большой претензии как это ты написала ей когда то чтоб она [приш] пришла ко мне 5-го, «и вдруг прихожу, вижу самовар на столе — и нет никого дома. Признаюсь я была чрезвычайно обижена!». Чем она могла быть обижена? Когда ты написала ей чтоб она зашла 5-го ты написала тоже что и я приеду к 30-му Июня; но я всего только успел приехать к 5-му. В письме ко мне которое она мне оставила она просит уведомить меня: когда она должна ко мне явиться. Мне она (хотя я и не спрашивал) объявила что она все объяснения посылает тебе по почте, а что ей мне нечего объяснять. «Оставила мне Анна Григорьевна какие то там пачки, под буквами и под цифрами, будут где-то на окнах лежать, а я все это забыла теперь и ничего не помню». — Вообрази как мне приятно это теперь, слышать. И вообще, она тонирует и говорит свысока, чувствует что в ней надобность. Полагаю что она наговорит мне каких нибудь грубостей и выведет из терпения Вообще, теперь я и без того в болезненном настроении, а все это, и ожидание дня выхода, производит на меня чрезвычайно гадкое впечатление. Впрочем постараюсь с своей стороны избегнуть этой дряни не замаравшись об нее и буду терпелив. Вчера вечером получил письмо от Победоносцева. Пишет наугад, беспокоясь за меня и не зная где я, на прежний адрес; не выходит дескать Дневник, не сделалось ли чего с вами? Сам он в Ораниенбауме, живет во дворце. Напишу ему, но вряд ли сам поеду — некогда. — На тараканов уже высыпал две стклянки купленного порошка — много [выбили] вымели мертвых, но остальные еще кишат, особенно в кухне, в дровах. Вот тут их главные гнезда. Завтра велю вытаскивать дрова в сарай. Дворник не сказал мне что 13-го Июня по 13 Июля у тебя все забрал: значит я ему заплатил по 13-го Августа, да еще 4 руб. сверх того вперед. Прошу тебя очень отыщи у меня на столе (или в зале на столе, но вернее это в моей каморке) статью Сев. Вестника, фельетон, о Корниловой, против меня219. Так как Сев. Вестн. мы совсем не получаем, то будет легко отыскать, всего какой нибудь один номер. Отыщи и припрячь особенно, чтоб сохрани бог не пропало, для того и пишу. Иначе у меня статьи на следующий № не будет. Одним словом, после завтра, или когда только будет свободная минута напишу и еще тебе. А теперь голова кружится, и весь изнурен и мысли не собираются! Кстати, Марья Николаева сообщила мне что Овсянников воротил ей 280 экз. за Апрель. Каково! Значит он всего 200 продал. Стало быть двойных № за Май — Июнь может-быть и совсем не возьмет, кроме тех, которые выменяет за 280 Апрельских. Марья Николаева дала мне 74 р. Но подробного счета не дала, говорит что тебе напишет. Из этих 74 р. прислал 42 какой то купец из провинции; он пишет что ему надо вместо 60 экз. присылать всего 40. Одним словом Дневник видимо падает. Что дети? Пиши, цалую их всех и благословляю, Аня, береги их! Напомни им об папе. Сегодня в 6½ часов очнувшись от припадка пошел к тебе, и вдруг Прохоровна говорит мне в зале, что барыни нету. — Где же она? — Да она в деревне на даче. — Как это можно? Она должна быть здесь, когда она уехала? — И едва поверил когда Прохоровна уверила меня что я сам только 3-го дня приехал. Как мне тяжело было давеча пробуждаться! Прощай Аня, обнимаю тебя, цалую крепко, всех вас вчетвером. Твой Ф. Достоевский. На поле четвертой страницы написано: Р. S. Александров заболел, а помощник его уведомляет его, что выйти раньше 12-го т.-е. Вторника невозможно. Чорт знает что делается на свете. — Погода у нас со вчерашнего дня вдруг переменилась на холодную и пасмурную. Петербург Понедельник 11 Июля/77 Милый друг мой Аня, цалую тебя и обнимаю. Деток тоже. По них болит сердце. Скучно мне без вас здесь ужасно. Сегодня вышел №. Он еще в Субботу ночью был готов и можно бы было выйти в Воскресение, но в Воскресение они не работали, а готово было всего только 3.000 экз. ктому же в Воскресенье. Вот я и отложил в Понедельник. Довольно все неудачно. Во 1-х публиковать успел только в Новом Времени. Правда, и это оказалось довольно, потому что все как будто только и ждали в Петербурге когда выдет №. По всем продавцам публика беспрерывно спрашивала и ко мне приходили все эти дни довольно, звоня и осведомляясь: когда выйдет. Переплетчикова дочь пришла еще вчера с вечера, но вчера и сегодня утром больше 500 экз. заклеить не могли, так и свезли в 3 часа только эти 500 экз. (Само собою городские были утром отправлены), тоже и 22 пакета городск. равно как сданы на почту в обертках по 5 по 4 и по 2. Большую половину посылок успели зашить, отправили раньше 3-х часов, там уже печати приложили, и что же: в конце концов чиновник отказался принять: «Поздно дескать и посылок много». Так и привезли их назад. Ездил сын переплетчика. Марья Николавна, как он рассказывает, сдала только 500 в бандеролях, а посылок не хотела дожидаться и уехала из Почтамта, думая что сын переплетчика один сдаст. Так и не знает теперь, что их не приняли. Сын переплетчика уверял однако, что еще 4-х часов тогда не было и у других принимали. Сегодня вечером дочь переплетчика заклеила все бандероли, а нянька и дочь ее зашили и приготовили посылки. Остается только завтра по утру Марье Николавне проверить бандероли, что делает она очень мешкотно например сегодня. Сегодня же например утром переписывала и адреса тех, которые переменили их, все это взяло время, а можно бы было с ее стороны раньше сделать. Наконец она долго провозилась с посылками в синей бумаге, заклеила их все, и не так, так что сама оставила до завтра переделывать. Думаю однако, что завтра 12-го, все пошлем, до капли, и гораздо раньше трех, Марья Николавна работала усердно но она большая размазня, хотя мы однако совсем не ссорились и вели себя по приятельски. Кстати, ты мне ни слова не сказала, и в инструкции ни одного слова не написала о тех бандеролях, которые лежали в дубовом шкафе (продолжение рабских цифр и проч.) Я их уже отыскал случайно, а их несколько сот. Поздно приехал Коля. Капельку и он помог съездив к Исакову. № брали в розничную продажу, но не так как в старину. Овсянников сдал 290 № Апрельского Марье Николавне, пришел ко мне сегодня и взял ровно 145 Май — Июньского, с тем и ушел ни на копейку больше: «Денег теперь нет». Я не предлагал на комиссию, Оглоблину я выдал 100 экз. Кузьмину 200, Глазунову 50, Попов взял всего только 40 экз. Магаз. Иногород. 200 экз. Невск. Кн. Торговл. — 50 экз. Кехри-барджи — 25 экз. Р. Книжная торговля — 25 экз., (и 10 подписч.), Мамонтов 78 экз. Конопытин 30 экз. (и 6 за 12 возвратн.) Семенников 16 экз. (и 2 подп.) Кроме того доставили Черкесову 10 экз. Соловьеву в Москву через Исакова 30. Исаков взял 33 экз. (и 87 подписчик) Егоров 10 на деньги и 10 на Комиссию, и наконец пришел некто — содержатель уличных торговцев, как и Овсянников, некто Димитриев (знаешь ли ты?) испросил было 200 экз. на деньги, но узнав что Овсянников взял всего только 140 экз., отказался и взял всего только 150 на деньги — Всего на все на деньги наторговал сегодня только 110 или 115 руб. (Еще не сосчитал акуратно). Может быть и еще соберу в эти дни, но разве очень не много. — Вечером заходил в пассаже к Кузьмину, он все болен и лежит дома, а торгует вместо него жена. Нарочно спросил у ней: хорошо ли продается Дневник, не боятся-ли полтинника? Она отвечала что точь в точь как прежде берут, ничего не боятся. — Заходили несколько незнакомых покупать № на дому, единственно чтоб узнать о моем здоровье. Голубчик мой, я устал ужасно. Сегодня 5-й день припадка, а у меня все мрак в душе, усталость, рассеянность. Сегодня встал в 8 часов утра, завтра верно тоже подымут рано. Ни на кого пожаловаться не могу, все служат и помогают, а дело все таки туго идет, но авось завтра все кончу. Хочу сейчас лечь, потому что очень устал. Обедал сегодня в 8 часов. Думаю об вас и беспокоюсь ужасно: все мне кажется что с вами какое нибудь несчастье. Молюсь за вас беспрерывно богу. Напиши мне об Леше как вы его носили, а потом о впечатлениях Феди и Лили в Киеве. Постараюсь как можно скорее отсюда. О тебе думаю (и мечтаю) беспрерывно. Думаю хорошо. Цалую твои ножки стоя перед тобой на коленях. По ночам доходит до странного состояния души от припадка: «хоть бы раз только думаю, их увидать перед тем как умереть». Прошу тебя Аня обо мне не беспокойся, отдыхай если можешь, купайся. Здесь три дня не показывалось солнце, свинцовые тучи, ветер и 8 градусов тепла в 4 часа пополудни. Тараканов сколько ни морю не могу вывести. Порошку всякого истратил уже на 4 руб., а все ползают. Куплю еще хоть до 10 руб. всего и рассыплю по комнатам, но вывести их отчаялся. Ни у кого не был, ни к кому не хожу. Заходил Пуцыкович, я об деньгах не говорил. Был у меня вчера Мещерский, он случайно дней на 5 в Петербурге, из Москвы, едет в Ревель, а потом в Азиатскую Турцию. — Прохоровной я очень доволен она очень работает, чистит, гладит, и твои вещи проветривает и посылки зашивает. Без нее я бы пропал. Обнимаю тебя и цалую, цалую каждый пальчик на твоей ножке, мечтаю о тебе, и сверх того жму тебя прямо к сердцу, как мою добрую милую Аню, друга моего. До свидания. Деток благословляю. Господи! неужели с ними что случится. До свидания же. Постараюсь отсюда вырваться поскорее. Всех вас цалую бессчетно. Ф. Достоевский. Петербург, 15 Июля/77. Милый друг мой Аня, Завтра. 16 Июля, хочу выехать из Петербурга, вечером с курьерским поездом. С самого 8-го Июля, когда получил от тебя письмо из Киева, от 6-го Июля, не получал от тебя до сих пор ни одной строчки! Что с вами сталось, что сделалось понять не могу! Неужели письмо пропало на почте? Почему же ни одно твое письмо, ни к дворнику, ни к Коле, ни к Марье Николавне, за все лето, не пропадало? Как мне не думать и не сомневаться? Вот уже трое суток хожу как пришибленный. Ночью сплю часа по 4 не больше, и все вижу кошмары. Удивительная задалась мне поездка, приехал — хлопоты, неудача и сейчас припадок. Тут в болезненном состоянии выпуск №, и вот только чуть-чуть освежилась голова — муки об вас, об тебе и об детках! Дальше выносить не могу и завтра выезжаю. Завтра подожду до 2-х часов: Если не придет от тебя письмо, то телеграфирую с нарочным, (если только примут телеграму в Мирополье или в Суджу, с доставкою в Малый Прикол). В телеграме буду просить тебя телеграфировать мне немедленно (а для того попросить послать для этого нарочно Гордея в Суджу) к Елене Павловне в Москву, на Знаменке, дом Кузнецова, у которой нарочно для этого остановлюсь. В Воскресение 17 Июля, я буду в Москве и прожду в Москве телеграмы до Понедельника до 2-х часов. Если не получу от тебя ответной телеграмы, то уже не поеду в Даровое, взглянуть на места моего детства, а отправлюсь прямо к вам в Прикол220. Что делать, Аня, тяжело мне теперь в эту минуту. Сегодня с вечера началось сердцебиение и не проходит. Все думаю, думаю и бог знает что приходит в голову. Мне все представляется что дорогою из Киева, который нибудь из них, Федя или Лиля, попал под вагон и ты в отчаянии. Таким образом это письмо придет может быть вместе со мною, а потому о подробностях по выпуску № и проч. писать здесь не буду, тем более, что во всяком случае скоро увидимся. Что-то будет, как-то свидимся! Сегодня перед вечером ездил к Марье Николавне, отвозил ей №№. — Она мне сообщила что ты ей еще очень недавно писала что намерена съездить в Киев и в Харьков. Это меня заставило задуматься: очень может быть что ты поехала и в Харьков, тем более что тебе, помнится мне, этого желалось. Таким образом, и особенно с детьми, ты спешила и рвала: устала, устали и дети, письма мне из Харькова писать не хотела, домой в Прикол воротилась поздно, а тут еще пожалуй Гордей пьян напился, — и вот письмо ко мне пошло вместо обещанной Субботы— в Понедельник или во Вторник. Только и тут ведь надо было бы ему уже придти. Подожду до завтра. В Москве буду ровно столько времени ждать твоей телеграмы пока нужнейшие дела покончу, т.е. буду в Понедельник у Салаева и куплю себе 8 бутылок Есентуки (по настоянию Михаила Николаевича Сниткина). Если же получу в Москве телеграму, то проеду на сутки в Даровое. Если ты была в Харькове, то в этом одно только дурное: то, что ты сделала это, по обыкновению твоему, скрытно от меня! Да, Аня, ты во все 10 лет нашей жизни была ко мне недоверчива, и не знаю виноват-ли я в этом? Думаю что нет, а недоверчивость в твоем характере. На счет же поездки в Харьков ведь ты знаешь что я бы не воспротивился. Все что ты делаешь — то хорошо. Твоему уму и расчету я [во всем] давно во многом доверяюсь, но ты мне не доверяешься, а еслиб доверилась, то написала бы мне не ожидая возвращения в Прикол, из Харькова, и я не сидел бы в такой муке, как теперь. Не знаю почему, но мне очень хочется поверить толкованию Марьи Николавны что ты была в Харькове. Потому что иначе приходится думать о несчастии, о смерти кого-нибудь из детей. (Зачеркнуто несколько слов.) Об делах, повторяю, при свидании. Да и мало их было, денег получил [всего ли] немного, а истратил много. NB. Рудин внес (очень недавно) 150 р. Печаткину, но хозяину не заплатил. Я не видал его. Завтра упаковка и хлопоты, равно как и телеграма. Завтра 16-го рождение Феди: цалую его и благословляю, равно Лилю и Лешу, поздравляю их всех, а тебя особенно. Милый Ангел мой, Аня: становлюсь на колени, молюсь тебе, и цалую твои ноги. Влюбленный в тебя муж твой! Друг ты мой, целые 10 лет я был в тебя влюблен и все crescendo, и хоть и ссорился с тобой иногда, а все любил до смерти. Теперь все думаю как тебя увижу и обниму. А думаешь ли ты обо мне сколько нибудь? Ну, до свидания, до близкого! В Троицкую Лавру, еслиб и получил телеграму, не поехал бы, так хочется поскорее с вами увидаться. А в Даровое, если получу телеграму, хотелось-бы съездить всего только дня на 1½: Иначе я эти места никогда уже не увижу более! Обнимаю вас всех еще раз. Твой весь Ф. Достоевский. Суббота 16 Июля. 2 часа пополудни. Продолжал письма до 2 х часов. (Киевское письмо тогда пришло ко мне в полдень). Не получил ничего, а теперь в сомнении и решил сегодня не выезжать, а выехать завтра единственно потому, что, как мне кажется, пускать теперь телеграму поздно. Пойдет она в 3 часа. Пока дойдет в Суджу, пока пошлют из Суджи нарочного — и приедет он в Прикол пожалуй в полночь, тебя разбудят, ты не выспишься, на меня рассердишься. Лучше пошлю завтра, в Воскресение 17-го часов в 9 утра и дойдет она к вам еще засветло. Если в Понедельник (18-го) отправите Гордея в Суджу подать ответную телеграму, то он даже в полдень поспеет подать ее, ну в 2 часа и все таки я к вечеру в понедельник могу получить ее у Елены Павловны. Я же, выслав завтра в Москву, поспею в Москву в Понедельник утром. В Понедельник будний день и я все успею сделать: и у Силаева буду и Есентуки куплю и даже пожалуй увижусь с Аксаковым. Затем, если не получу телеграмы, то выеду, если не успею в Понедельник же вечером, то во Вторник утром (все судя по поезду) и в Среду буду у вас. Если же получу телеграму и у вас благополучно, то съезжу в Даровое. Милый друг мой, сегодня ровно 8 дней как я не получал от тебя известия и ровно 10 дней как ты мне писала из Киева! Срок тяжелый, нельзя не задумываться. Не только одно, но и 2 письма могли бы уже притти! До свидания, Ангел мой, храни вас всех бог. Буду опять сегодня мучиться. Но авось придет еще письмо в продолжение дня, или завтра. Цалую тебя и детей, а тебя крепко-крепко. Твой весь Ф. Достоевский. Федю поздравляю. На поле 4-й страницы написано: Адресс Елены Павловны: Москва, на Знаменке, дом Кузнецова Елене Павловне Ивановой, [Г-ну Достоевскому]. Воскресение 17-го Июля/77. Петербург 4 часа пополудни. Бесценная, милион раз милая Анютка, цалую твои ножки, сейчас только получил твое письмо от Четверга (14-го) а телеграму уже послал в 10-м часу. Что делать дорогая моя, такова судьба. Я уже писал тебе вчера. Кроме Киевского ни одного твоего письма до сегодня я не получал. От Субботы письмо пропало. Я мог рассчитывать что одно письмо могло пропасть и не тревожиться очень. Но вот уже 9-й день как я без письма, а в этот срок могло притти и другое. По уговору нашему ты хотела писать каждые три дня. Следов. если написала в Субботу, то должна была написать во Вторник. Ну в среду так как в Среду ездят от Ив. Григорьевича в Мирополье. Рассчитывая единственно на эту Среду я не послал телеграмы вчера, считая что от Среды придет в Субботу, ну в Воскресение утром. Но вчера в Субботу не пришло ничего, и ту ночь которую я провел вчера буду помнить всю мою жизнь. Мучило, главное, соображение что 2 письма не могли оба пропасть. Следовательно что нибудь случилось или с тобой или с детьми. Аня, последние три дня я провел здесь ужасно. Особенно ночи. Не спится. Думаю, перебираю шансы, хожу по комнате, мерещутся дети, думаю о тебе, сердце бьется (у меня в эти три дня началось сердцебиение, чего никогда не было). Наконец начинает рассветать, а я рыдаю, хожу по комнате и плачу, с каким то сотрясением (сам не понимаю, никогда этого не бывало) и только стараюсь чтоб старуха не услыхала. А старуха поминутно по ночам кричит, что довершает картину. Наконец солнце, жара (здесь нестерпимо жарко) бросаюсь на постель часов в 5 утра, и сплю всего часа четыре и все страшные кошмары. Ну да довольно описывать. Я только для того чтоб ты не сердилась очень за телеграму. Не мог выдержать. Стоила телеграма 6 руб. Вся причина что посылала письма на имя дворника Василия Ивановича. Не говоря уже о том, что мне стыдно получать письма через Василия Ивановича, заходить к нему 15 раз справляться, молить и просить его чтоб не потерял как нибудь — я не понимаю почему нельзя было прислать прямо на мое имя, на которое пришло в последний год 400 писем? Не понимаю: а про письмо я уверен что оно на дворе затерялось. Но довольно. Спешу, боюсь опоздать. Сегодня выезжаю. Ответной телеграмы от тебя может быть и не дождусь в Москве. Проеду сейчас же почти в Даровое и поскорей к Вам, ибо смертельно хочется обнять детей, а главное тебя, жестокая и холодная Анька, холодная женка! Еслиб горячо любила — не дотянула бы до Четверга с письмом. Если б горячо тоже любила, написала-бы (по прежнему) что видишь меня во сне. Значит или не видишь меня во сне, или видишь кого другого. Анька, жестокая, зацалую тебя всю, всю до последнего местечка и выцаловав все твое тело, буду молиться на тебя как на божество. — Проклятая поездка в Даровую! Как бы я желал не ехать! Но невозможно: если отказывать себе в этих впечатлениях, то как же после того и об чем писать писателю! Но довольно обо всем переговорим. А все таки знай, в ту минутку, когда это читаешь, что я покрываю все тельцо твое тысячами самых страстных поцелуев, а на тебя молюсь как на образ. Цалуй детей бессчетно. Вчера Федино рождение, какой грустный день я вынес. Господи, да [и] выносил-ли когда что мучительнее. Про какие тетрадки розовую и зеленую ты пишешь? Ничего подобного не нашел нигде. Из столов же взял все по твоему приказанию и везу к тебе. Твой вечный и весь и нераздельный муж Ф. Достоевский. Люби меня Анька! Детей цалую без счету. На пале 1-й страницы: Пришел Коля и подал совет опустить письмо в кружку в Москве. Действительно по рассчету скорее дойдет, так и сделаю. На поле 3-й страницы написано: Если будет окладной дождь, или просто худая погода, то не поеду в Даровое.