Берлин. Среда 7/19 Июля [1876]. Милый друг мой Анечка, сегодня, в половину седьмого утра я приехал в Берлин и остановился в Britisch Hotel Unter den Linden. Ho где то ты теперь, вероятно еще в Новгороде. Я ужасно беспокоился о тебе Аня всю дорогу. Главное что ты все последние дни ничего не спала, а работала и металась за четверых, а теперь опять этот переезд. Пока не получу от тебя письма (а когда еще это будет) беспокоиться не перестану и все время для меня будет отравлено, я теперь это узнал по опыту, не смотря на развлечения дороги и хлопоты. Что до меня, то я доехал порядочно, без больших оказий, и в вагоне за эти двое суток, успел таки поспать. Впрочем и в русском и в немецком вагонах было непросторно, а напротив набито, но люди были сносные. Подъезжая только к Эйдкунену ко мне привязался один жид, севший в Вильно, так сказать из высших жидов, богатый, имеющий двух сыновей в Петербурге — одного доктора а другого адвоката. Он ужасно и беспрерывно плевал в вагоне и наплевал целые озера. [Он] С этими качествами он уселся напротив меня и начал излагать мне длиннейшую историю о том как он едет в Карлсбад лечиться от гемороя, и какой у него геморой, и когда закрылся, и какие шишки и проч. и проч. и я все это должен был выслушать из деликатности, но никакой возможности не было убежать, так что он промучил меня часа четыре. В Эйдкунене разменял 100 руб. и дали с первого слова 265 марок с дробью, а в Петербурге едва-едва дали 262 марки. Пожалел что остальные деньги были запрятаны и нельзя было разменять тут же. Затем вагон полетел. Товарищи — все немцы, народ превежливый и преласковый, все купцы, все об деньгах и о процентах, и не понимаю только, чем я им показался, но все просто ухаживали за мной и относились ко мне почти с почтением. Они-то и дали мне поспать выдвинув для меня подушки вагона и проч. Один был молодой немец из Петербурга и все рассказывал [те] остальным, что у него в Петербурге торгует папаша, что он бывает в Петербурге в высшем обществе, ездил в одном самом высшем обществе на охоту за медведями, представлял как медведь встает на дыбы и ревет, как он выстрелил и ранил медведя и как тот, раненый, пустился бежать, выбежал на железную дорогу и бежал рядом с поездом, летевшим по дороге в Москву, и только на 8-й версте помер. Этот немецкий Хлестаков имел чрезвычайно солидный вид и повидимому дельно толковал об гешефтах и процентах потому что остальные немцы, (и особенно один) были кажется знатоки дела и люди весьма солидные. Но и в русских и в немецких вагонах — все только об гешефтах и процентах, да об цене на предметы, на товары, об веселой матерьальной жизни с камелиями и с офицерами и только. Ни образования, ни высших каких ни будь интересов — ничего. Я решительно не понимаю кто теперь может что ни будь читать и почему Дневник писателя еще имеет несколько тысяч покупщиков? Но все-таки эти немцы народ деликатный и ласковый, если не выведут из терпения, конечно, когда нельзя не обругать их. В Бромберге в час ночи объявил кондуктор что стоим 8 минут. Этот Шнель-цуг коли 8 минут, то значит три. Я побежал поспеть в известное место на минутку, едва отыскал и вдруг слышу два звонка, бросился бежать назад (ужасно далеко) и вдруг слышу что кондуктор уже захлопывает вагоны. Бегу сколько сил есть, прибегаю и не могу отыскать вагона, а №163, в темноте не видно. Кондуктор уже ушел дальше, свисток хотят трогать. Вдруг в одно отворенное окошко, вагона за два от места где стою, слышу: pst, pst, hier, hier! А думаю, это наши: увидали меня и кличут подбегаю, смотрю; выставил немец голову из вагона и — не знакомый. Я ему кричу однако: 1st das hier? Он мне: Was hier? Эй чорт! хочу бежать дальше, а он мне: hören sie, hören sie, was suchen sie? A, der Teufel mein wagon! [ist das] ist das hier? О, nein, das ist nicht hier… Ну так чего же ты зовешь олух! и вдруг начинают трогаться и вдруг я узнаю рядом мой вагон! На лету отворил, мои помогли и успел выскочить, а то бы остался. Это со мной другой раз в жизни на этой дороге случается. Помнишь как в Дрездене мы спрашивали немца где Gemälde Galerie? Затем, с одним немцем, весьма почтенной и богатой наружности вдруг сделалась рвота и его рвало до самого Берлина, в окно разумеется. Мы все, шесть человек, приняли участие и каждый ему что нибудь советовал — один выпить пива побольше и он на первой станции выскочил и выпил — не помогло. Я посоветовал коньяку. — «Коньяку, я и сам это думал»! Выскочил на следующей станции и выпил. Советы доходили до того, что один посоветывал съесть марципанный пряник (они начали продаваться с самого Эйдкунена) и он съел пряник. Наконец немец-Хлестаков посоветывал Шампанского, но уже подъезжали к Берлину, и тот сказал что как только войдет в Берлине в отель, то немедленно спросит Шампанского. Ночью поднялся дождь и мы въехали на скучный Берлин в проливной дождь, который продолжается и теперь. Между тем надо ехать на почту, потому что не знаю как афраншировать письмо. Вечером в Эмс отправляюсь в 10 часов. Голубчик Аня, поцалуй деток милых и Лешиньку особенно. Как то мне его особенно жалко. Как жалею что не могу походить по Берлину, а должен сидеть в отеле. Вижу что надо бы купить плед: ночи холодны, не забудь написать адресс Прохоровны и как вы порешили с пальто? Прости, голубчик, за все беспокойства, которые я тебе наделал. Жалею эти 500 руб. на Эмс. Одним утешаюсь что из этих 500 сделаю 5000 если получу здоровья. Милая моя как мне хочется тебя поцаловать. Поцалуй Лилю и Федю, и Лилю особенно и Федю тоже. Поговори с ними обо мне, с Федей побольше. Как скучно мне будет. Дай тебе бог отдохнуть и поправиться ангел мой. Цалую тебя всю, много раз, столько-же сколько накануне отъезда. Вспоминай меня. Твой весь и весь Ваш Ф. Достоевский. Р. S. Пиши обо всем, поболее частностей, мелочей. Теперь напишу не раньше как после завтра когда уже буду у Орта и успею нанять квартиру. Твой Дост[оевский]. Эмс Пятница 9 Июля/ 27 [Июня] 76. Милая моя Анечка, вчера в половину двенадцатого прибыл благополучно в Эмс. В Берлине, после того как написал тебе письмо, отправился на извощике, в проливной дождь, на почту, и отдав письмо, вместо того чтоб лечь спать (потому что все же я две ночи не спал) отправился в Музей, смотреть картины, статуи и древности, где пробыл часа три. Выйдя из него и в продолжавшийся дождь, пошел в Берлинский Aquarium, в котором платят за вход одну марку, и о котором я еще и в Петербурге слышал много, и провел там часа два, рассматривая различные чуда, огромных крокодилов, змей, черепах, морских живых диковин, рыб, птиц и наконец настоящего живого Оранг-Утана которого видел первый раз в жизни; затем обедал, затем хотел купить плед и не купил, отложив до обратного пути, и наконец поехал на железную дорогу, от скуки и чтоб не опоздать, за два часа до срока. Дорогой тоже кое-как заснул, немцы опять были вежливы, но влезли в вагон один Русский с дочерью — все что есть казенного, пошлого, надутого из скитающихся за границею, а дочь труперда и дуботолка, они меня даже рассердили. На рассвете, не доезжая до Гиссена, случилось видел одну картинку Шама (Scham) в натуре. Остановились на десять минут, перед тем долго не останавливались и все естественно побежали в местечко pour Hommes, и вот, в самый разгар, в местечко pour Hommes, наполненное десятками двумя посетителей вбегает— одна прекрасно одетая (зачеркнуто одно слово) дама, по всем признакам англичанка. Вероятно ей было очень нужно, потому что она добежала почти до половины помещения прежде чем заметила свою ошибку, то есть что вошла к Männer, вместо того чтоб войти рядом в отделение für die Frauen. Она вдруг остановилась как пораженная громом с видом глубочайшего и испуганного изумления, продолжавшегося не более секунды, затем вдруг чрезвычайно громко вскрикнула, или вернее взвизгнула, вот точь в точь как ты взвизгиваешь иногда, когда вдруг испугаешься, затем всплеснула перед собой, размашисто и подняв их несколько над головой, свои руки, так что раздался звук от всплеска. Надобно заметить что она увидела все, т.е. буквально все и во всей откровенности, потому что никто ничего не успел припрятать, и напротив, все смотрели на нее в таком же остолбенении. Затем после [все] всплеска она вдруг закрыла обеими ладонями свое [глаза] лицо и довольно медленно повернулась (все пропало, все кончено, спешить уже нечего!) и наклоняясь всем станом вперед, не торопливо и не без величия вышла из помещения. Не знаю пошла ли она für die Frauen, если англичанка, то я думаю тут же и умерла от целомудрия. Но замечательно что хохоту не было, немцы все мрачно промолчали, тогда как у нас наверно бы захохотали и загоготали от восторга. — Остановился я здесь сперва в гостиннице, день довольно холодный, 14 Реомюра, ветер и изредка дождь, а говорят что все была хорошая погода. Сходил в ванну, затем переодевшись пошел на почту и на телеграф, разумеется ничего не нашел. Но на почте, да и везде, во всем Эмсе, (лавочники, трегеры, бабы продающие фрукты, магазинщики) все меня узнают и все мне с улыбкой кланяются. Эмс показался мне до безобразия скучным. Толпа большая. Затем пошел к Орту. Он тотчас узнал [мне] меня и осмотрел всего внимательно, раздевши до гола. Результат постукивания и осмотра тот, что в верхних частях груди, справа и слева, — улучшение (оттого и не ноет орган как прежде) но за то место под правым соском, под 5-м ребром, на которое я иногда зимой жаловался что болит, и которое еще одиннадцать лет тому назад указал Боткин, предсказав что отсюда разовьется болезнь, это место ухудшилось и может быть очень. Орт впрочем говорит, что еще не может определить, потому что я позволил себе большую надсадку, почти не выходя из вагона с понедельника до четверга, но что дня через три, когда я отдохну, он еще раз меня осмотрит. Затем, на мой усиленный вопрос сказал что смерть еще далеко, и что я еще долго проживу, но что конечно Петербургский климат, — надобно брать предосторожности и т.д. и т.д. Прописал мне Кренхен, сначала по два стакана утром и по стакану вечером, с молоком, и по стакану гаргаризации горла, утром и вечером, Кессельбруненом. Ну вот и все пока про лечение. Затем пошел искать квартиру: в Люцерне все занято, но, встретили меня чуть не с восторгом и рекомендовали мне разом две или три квартиры; но третьегодняшняя М-me Бах, владетельница отеля Ville d'Alger, в котором я жил третьего года, поймала меня на дороге у своих ворот (она почти рядом с Люцерном) и заманила меня к себе. Я прямо ей объявил, что она очень дорога, хотя мне у ней было очень покойно, но она, поторговавшись, спустила охотно все цены, так что за комнату с спальней прекрасно меблированную, и которая третьего года ходила (я помню это) за 14 талеров в неделю, взяла теперь с меня всего десять. Равномерно спустила с завтрака, с чая и с ужина, и даже обед мне будут приносить на дом лишь за 1½ марки, вместо 2-х как третьего года. Сторговавшись я тотчас и переехал. Моя комната рядом с той комнатой (точно такой же как моя) в которой я прожил третьего года. Но переехав, я тотчас наткнулся на неприятность: эту комнату рядом (мою третьегодняшнюю) и отдельную от теперешней моей лишь запертою дверью, заняли две только что приехавшие дамы, мать и дочь, кажется из Греции, говорят по гречески и по французски, но можешь себе представить — они говорят без умолку, особенно мать, но не то что говорят, а кричат буквально, и главное без умолку, ни одной секунды перерыва. В жизнь мою я не встречал такой неутомимой болтливости, и однако мне надо будет работать, читать, писать — как это делать при такой беспрерывной болтовне? и потому очень бы желал бы перебраться в верхний этаж, который дешевле и без балкона, и хуже, но в котором тихо. Но М-me Бах говорит что ту квартиру уже обещала и что не знает как решить. Хорошо кабы решилась. Во всяком случае мой адресе: Bad — Ems Allemagne, a Mr Th. Dost-у poste restante, а в экстренных случаях (телеграмм например) Allemagne, Bad-Ems, hotel Ville d'Alger. Я прожил вчера вечером очень тяжелые минуты. Мне ужасно всегда оставаться одному. Пока в дороге — еще не было так больно, а теперь как уже живу без вас, один, — очень тяжело. Думаю что ты уже у детей. Как-то ты, бедная, доехала? Поскорей-бы от вас хоть что-нибудь. Вчера на ночь горячо об вас молился. Тебя видел во сне. Хотел поспать подольше, но в шесть часов раздались стуки по всему дому и затрещали за дверью чечетки. Лечение я начну завтра, ибо день надо отдохнуть, но сегодня вечером все таки схожу пополоскать горло Кессельбрупеном, а может быть и выпью вечерний стакан Кренхена. Анечка, голубчик, смотри за детьми, ради бога: води их в чистоте и говори им обо мне. Что Леша? Феди скоро рождение. Обнимаю тебя крепко на крепко. Люблю душой и еще другим образом до последнего атома, пошли бог тебе здоровье. Кланяйся Маше и всем нянькам. Цалуй детей. Теперь напишу в Понедельник. Вероятно получу до того времени от тебя письмо. Цалую твои руки и глазки. Твой весь Ф. Достоевский. Был вчера в Курзале. Там к удивлению моему не нашел ни одной русской газеты. [Там в курзале] Прошлого года было 5 или 6 газет. Не знаю чему приписать. Впрочем схожу еще раз. На поле первой страницы написано: Купил печатный лист посетителей: русских множество, но все или Strogonoff или Golitzin или Kobyline chambellan de la cour, да и то их только жены с семействами, а самих нет, — или русские жиды и немцы из банкиров и закладчиков. Ни одного знакомого. Эмс 25/13 Июля, Вторник/76. Бесценный голубчик мой Анечка, твое (первое) письмо от Среды получил только сегодня во Вторник и теперь припоминаю, что кажется и прошлою года приходили на 5-й только день. Это задерживают в проклятом петербургском почтамте. Но только я такую муку вынес вчера, что и не знаю каких только мыслей не перебывало у меня в голове о тебе. Главное, у меня какое-то убеждение было, что с тобой что нибудь случится в дороге, болезнь или что нибудь. Вспомни, и прощаясь в Петербурге я об этом все говорил тебе. — Вчерашнюю ночь спал не более 4-х часов, все не мог заснуть и думал. Это лечению не поможет, здесь главное чтоб был покой. Но слава богу, теперь я так рад и пишу сейчас. Вчерашнее письмо мое может быть тебе очень не понравилось; что мне делать голубчик, я чуть с ума не сошел. В зачеркнутых строчках во вчерашнем письме212 я было написал, что если и по телеграфу во Вторник не получу ответа, то в Среду уеду отсюда и так бы непременно сделал. Но слава богу, все хорошо, а тебя цалую и обожаю. Ужасно рад тому что ты написала о детях. Как ты удивительно хорошо умеешь писать Аня! Твое письмо я каждые три или четыре строчки цаловал читая. Рад за Федю и за Лешу особенно, но об Лиле ты мало упомянула. Вообще жду от тебя больше подробностей в следующем письме, которое получу стало быть послезавтра в Четверг. Должно быть я имел очень отчаянный вид вчера на почте, потому что, представь себе, почтмейстер прислал мне твое письмо сам, на квартиру, узнав где я живу по Курлисту адрессов, в 10 ч. утра, только что пришла почта и когда почтамт был еще заперт для всей остальной публики. Какова любезность! Главное сделал это сам, потому что уж конечно я не в праве был его просить об этом. Сделает это какой нибудь наш гав…й чиновник! Теперь разскажу тебе о себе. Вообще приключений никаких и скука нестерпимая. Два дня стояли до того жарких, что надо было по нескольку раз менять рубашку. А между тем вчера, в жарчайший день вдруг, два раза, утром и вечером, все померкло, начинался вихрь, налетали тучи (совершенно как-бы неожиданно) и лил дождь, правда не подолгу. Здесь ужасно легко простудиться и я уже простуживался. Третьего дня со мной было некоторое действие вод (чего не было в прошлые годы): вдруг в роде обморока (eblouissement), но не более как на секунду, я тогда шел по аллее и ухватился за дерево. Затем настало сердцебиение продолжавшееся до ночи и чрезвычайный прилив крови к темени. Но я нисколько не растревожился: все это написано в книге об Эмских водах, только разница в том, что надо мной действие вод оказалось слишком поспешно, т.е. в первые трое суток. Орт сказал мне вчера, что это и прекрасно и увеличил прием Кренхена до трех стаканов поутру. Я встаю в б часов утра, в 7 пью воды, и это берет 1½ часа. Тут играет музыка и снует кругом и везде шеститысячная толпа. За тем в половину девятого пью кофей с сухарями, — сквернейший кофей, но с ужасным апетитом. Впрочем такой кофей пью не я один, а вся Германия. Во всей Германии не знают лучше. За тем в час обедаю два грубые блюда супу и говядины с картофелем и компот (2 марки) — но апетит от вод усиливается и я ем как будто обед Дюссо. Вечером в 5-м часу пью опять воду и слушаю музыку, затем иду гулять, а в 8 часов, пью чай, съедаю маленький кусочек говядины и в 10 ложусь спать. Беда только в том, что все не могу выспаться, вчера например, да третьего дня, ктому же будят соседи, особенно слишком рано по утру. — Я моих греческих чечеток соседок не вынес (возможности не было) и М-mе Бах пустила меня наверх и теперь я занимаю две комнаты несколько пониже и хуже меблированных, но дешевле. Не знаю только будет-ли мне в этом Ville d'Alger хорошо, хотя М-me Бах очень внимательна. Она овдовела и оказалось что она француженка, но из Алжира, а я и не знал этого, по крайней мере теперь говорю по французски. Ей тридцать три года и к ней ходит жених — степеннейший сорокалетний Эмзец, тоже Гутбезитцер и которого она не принимает в комнатах, а сидит с ним лишь на скамейке у ворот, но зато все сутки. Когда я выхожу, то она вся краснеет как виноватая. Я ей сказал что самое лучшее ей поскорей выйти замуж, хотя у ней трое детей и на лицо она уже старенька. — Затем купил галстучки, записался на библиотеку, разложился с вещами, отдал мыть белье, пожертвовал на blödige Kinder и т.д. и т.д. Знакомых никого, русских пропасть, в Курзале есть четыре русские газеты, «Нового Времени» нет. Двое русских попались на променаде на встречу и один сказал другому (я слышал это) «знаешь ведь это Достоевский». А меж тем знакомых нет. Многие мысли меня мучат, мучат буквально и ужасно. Главное то, что надо писать Дневник, а у меня и мыслей нет и когда начну — не знаю, а Орт, когда я его спросил о литературных занятиях, положительно запретил их. Разумеется я его не послушаюсь, но вот уже 5 дней прошло, а я еще ничего не сделал. Про детей, об которых думаю с какою то болью в сердце, я не беспокоюсь, потому что ты с ними, а на тебя-ли не понадеяться. Но беда в том, чтоб не захворала ты, вот об чем мучаюсь. Ты очень надорвалась в последнее время. Тогда кто за вами всеми присмотрит? Анечка, голубчик, я только и делаю что об тебе думаю; думаю во всевозможных картинах и представлениях. Ты знаешь, что я каждый раз после длинной разлуки в тебя влюбляюсь и приезжаю в тебя влюбленный. Но ангел мой, этот раз несколько иначе: Вероятно ты заметила что я и уехал из Петербурга, этот раз, уже в тебя влюбленный. После нашей крупной ссоры я мог брюзжать и укладываясь в дорогу быть нетерпеливым (это уже мой характер), но в тоже время я начал в тебя влюбляться и тогда же дал себе в этом отчет, даже подивился. Во время нашего девятилетнего супружества я был влюблен в тебя раза четыре или пять, по нескольку времени каждый раз. (Раз и теперь с наслаждением вспоминаю, как, года 4 назад я влюбился в тебя когда мы как-то крупно поссорились и друг с другом несколько дней не говорили; мы куда-то поехали в гости и я сел в угол и смотрел оттуда на тебя и с замиранием сердца любовался как ты весело с другими говорила). Представь себе, мне здесь пришло в голову, что я влюбился в тебя в Петербурге в последние дни отчасти и потому что мы вместе спали. Мы давно уже с тобой не спим вместе, много лет (начиная с детей) и это вдруг на меня могло подействовать. Не говори, Аня, что эта мысль слишком материальна; тут не одна материальность. Мысль что это существо мое, всецело, не хочет от меня обособляться и даже спит со мной водной постели, — эта мысль ужасно действует. Правда я был эгоист; ты спала на стульях и тебе было неловко, но все таки, каждый раз как я, к утру, ложился сам, мне становилось так приятно что ты подле, что уж конечно это ощущение было для меня совсем новое, хоть прежде мы и спали но я это давно забыл. Суди же теперь, когда мы в разлуке, с какою сладостью я об тебе вспоминаю. И хоть, повторяю это, я и был в тебя влюблен раза четыре по нескольку дней, в разное время, но никогда как теперь. Думаю о тебе и представляю тебя каждую минуту, перебираю все что мы переговорили. Но ты была так занята, только один раз и было когда мы возвращались с обеда накануне отъезда, да еще безумные (зачеркнута целая строчка). Вспоминаю теперь, ангел мой, что я тебе позволил (зачеркнуто одно слово) а теперь боюсь. Ты может смеешься слову (зачеркнуто одно слово). Божество мое Аня, знаю что все в одной твоей власти и (зачеркнуто несколько слов) но я так высоко ценю и верю в твой ум и характер что знаю одно: (зачеркнуто несколько слов) но если моя Аня скажет сама себе в сердце своем, (зачеркнуто пять строк) но Аня, верю в твой огромный ум, (зачеркнуто несколько слов). Пиши мне, голубчик, хотелось бы тебе исписать страниц 10 на эту тему. Цалую тебя всю до последнего атома а сам здесь цалую тебя поминутно всю, всю решительно. Я до мучения тебя люблю Аня, не смейся надо мной. Мне сладостно даже признаваться тебе в любви. Цалуй детей. Благословляю их всех. Твой Ф. Достоевский. Всем поклоны. Дома ли мама или уехала? Эмс 15/27 Июля. Четверг/76. Милый друг мой Аня, вчера получил 2-е крошечное письмо твое, от 9-го Июля, и спешу, не дожидаясь наших сроков, тотчас тебе ответить. Дело в том, что письмо твое произвело на меня тяжелое впечатление. Значит тебе трудно будет поправиться здоровьем; но почему же ты пишешь, что придется взять лишь 15 ванн. Но может быть регулы и не 10 дней будут, а в новом воздухе и при новых условиях жизни, пройдут, обыкновенно, и к тому же, если даже и 10 дней, то все же останется тебе слишком месяц для ванн: разве ты их берешь через день? И разве нельзя брать каждый день? Ангел мой, я только и мечтаю здесь об том, что ты, после этого года родов, кормления и трудов за Дневником, поправишь наконец в Руссе свое здоровье. — Ах, родная моя, у меня сердце болит по тебе; я здесь перебрал все, как ты мучилась, как ты работала — и для какой награды? Хоть бы мы денег получили больше, а то ведь нет, и если есть что так разве еще в надежде на будущий год, а это журавль в небе. Я, Аня, до того влюбился в тебя, что у меня и мысли нет другой как ты. Я мечтаю о будущей зиме: поправилась бы здоровьем в Руссе и, переехав в Петербург, уже больше не будешь мне стенографировать и переписывать, я это решил, а если будет много подписчиков, то непременно возьмешь помощницу, хоть Никифорову. Но впрочем подробнее изложу все мои мысли когда свидимся. Рад за детей, если здоровы. Люби Лешу, мне так хотелось бы видеть Федю. Не пренебрегай Лилей, а если можно, начни ее хоть по маленьку учить читать. У Лили, по моему, твой характер: будет и добрая, и умная, и честная и в тоже время широкая; а у Феди характер мой, мое простодушие. Я ведь этим только может быть и могу похвалиться, хотя знаю, что ты, про себя, может быть не раз над моим простодушием смеялась. Так ли Аня? Но впрочем тебе все позволено: ты хозяйка моя и повелительница, ты владычица, а мне счастье подчиняться тебе. То есть я свое за собой оставляю, и уж от капризов и ипохондрии моей избавиться не могу, но ты никогда не знала Аня сколько у меня, не смотря на все это, любви к тебе было, а теперь, я чувствую, точно обновился и точно вновь начал любить тебя, да и никогда не любил тебя так как теперь. Подожди, ангел мой, я еще тобой займусь, и ты может быть увидишь и во мне хорошее. — Про себя мне почти нечего написать: умираю здесь от скуки, а главное — без тебя. Лечение мое до сих пор идет просто плохо. Нервы расстроены ужасно, бывает горловая спазма, что, в последние годы, чрезвычайно редко случалось, разве при крайнем расстройстве нервов. Вчера и третьего дня начинал чувствовать как-бы наступление припадка, т.е. захватывало душу, как бывает в последнее мгновение перед припадком, когда случался на яву. Возможность припадка пугает меня, тогда что станется с «Дневником», за который еще я не принимался? Да и напишу-ли еще что, потому что чувствую себя расстроенным и как то расслабившимся. Впрочем хожу, гуляю, апетит есть, но сплю мало, часа по три, по четыре в ночь, потому что все потею. Потею и днем ужасно и это не от того что стоят жаркие дни: это кризис вод, я знаю это, и кто знает — может быть мне и не пойдут на этот раз в прок воды, ибо они оказывают хорошее влияние под непременным условием спокойствия нервов. По ночам же, когда в поту, является скверный сухой кашель. Здесь, несмотря на прелестные дни, не проходит дня чтоб не налетал часами, вдруг вихрь, в буквальном смысле слова, а третьего дня была страшная гроза. С этим вихрем ужасно легко, при постоянной испарине, простудиться. — Приготовляясь писать, перечитываю мои прежние заметки в моих прежних письменных книгах и кроме того перечитал всю захваченную мною сюда переписку. — Подписался в Библиотеке для чтения — (жалкая библиотека), взял Zolà, потому что ужасно пренебрегал за последние годы европейской литературой, и представь себе: едва могу читать, такая гадость. А у нас кричат про Zolà как про знаменитость, светило реализма. Что до житья моего, то кормят меня скверно и не скажу, чтоб мне было очень покойно: жильцы ужасно бесцеремонны, стучат по лестницам, хлопают дверями, кричат громко. Не знаю что скажет Орт; ему бы только поскорей отвязаться от больного, никогда не рассмотрит подробно, кроме 1-го разу, да и первый то этот раз единственно смотрит из приличия, чтоб не испугать больного небрежностью с самого первого разу. Впрочем может быть и поправлюсь; только бы нервы успокоить, тогда лечение пойдет на лад. Но непременно пошло бы на лад, еслиб мы приехали сюда с тобой вместе, т.е. еслиб только это было возможно. Без тебя я не могу оставаться по долгу, это положительно. А между тем, уезжая, я хоть и знал как мне тяжело будет, но все же, в основе, радовался что отъездом облегчу тебя, потому что слишком заморил тебя при себе и скукой и работой, так что ты отдохнула бы от меня и освежилась душой. И вот в своем post-scriptum'e ты вдруг поражаешь меня. Да и написаны то эти 4 строки таким быстрым почерком и такими разбежавшимися литерами, точно у тебя рука дрожала от волнения. Значит ты встретила его в самый последний час, в субботу утром. Да еще прибавляешь «подробности после» — это значит мне дожидаться до Воскресенья! А между тем Анька, я просто боюсь. Друг мой милый и единственный: хоть я знаю, что муж, не скрывающий в этаком случае своего страху сам ставит себя в смешной вид в глазах жены, но я имею глупость Аня не скрывать: я боюсь, действительно боюсь, и если ты, смеясь своим милым смехом (который я так люблю) приписала: «ревнуй», то достигла цели. Да, я ревную, Аня! у меня характер Федин и я не могу скрыть перед тобой моего первого ощущения. Голубчик, я тебе сказал: «веселись», (зачеркнута целая строчка) что люблю тебя даже до невозможности. Твой богатый, милый, роскошный характер (сердце и ум), при твоей широкости, небывалой у других женщин, завял и соскучился подле меня, в тоске и в работе и я мог (зачеркнута целая строчка) веря в широкость, в совесть и главное в ум Аньки. (Зачеркнуто далее 10 строк), Веселая и очаровательная… (зачеркнуто 11 строк). Милая, прелестная ты моя, я пишу это все и… (зачеркнуто 16 строк). Анька, идол мой, милая, честная моя (зачеркнуто слово) не забудь меня. А что идол мой, бог мой — так это так. Обожаю каждый атом твоего тела и твоей души, и цалую всю тебя, всю, потому что это (дальше написано на поле 1-й страницы) мое, мое! До свиданья — а когда оно будет! Напиши все подробности (зачеркнуто несколько слов). В каком платье ты была? Становлюсь перед тобой на колени и цалую каждую из твоих ножек бесконечно! Воображаю это поминутно и наслаждаюсь. Анька, бог мой, [не обидь]. На поле первой страницы приписано: Детей благословляю, цалую, говори с ними обо мне Аня! Еще раз цалую тебя да каждую минуту тебя цалую и даже письмо твое, это самое, 2-е, цаловал, цаловал раз 50. Твой весь Ф. Достоевский. Эмс 18/30 Июля. Воскресение/76. Милый друг мой Аня, получил вчера твое письмецо (от Понедельн. 12 Июля). В том, что ты пишешь об няньках, вижу большие затруднения и предчувствую, что может быть и совсем не придется, коли все так, добыть хорошую няньку, а это и для тебя и для детей очень будет вредно. Как это право не сносно, вот тебе Старая-то Русса, а что всему вредят Прасковья и Аграфена, то в этом сомнения нет. И какая-же мерзкая эта нянька если била Федю. Помнишь, 4 года назад, когда мы вдруг уехали в Петербург из Руссы с Любочкой, то оставили Федю на Прохоровну; ну вдруг теперь-бы случилось уехать и пришлось бы оставить детей лишь на няньку как тогда, и она-бы принялась бить их — что бы они вынесли одни, без папы и без мамы? Как тосковали бы в грусти их маленькие обиженные души. — Кстати, ради бога береги их от коклюша, про который ты пишешь. Но все таки дал-бы бог тебе няньку, а то в самом деле тебе отдохнуть и успокоиться нельзя будет. Это меня очень беспокоит. Обрадовало меня однакоже то, (что ты пишешь,) что сама со Вторника начнешь (т.е. теперь в эту минуту давно начала уже) купаться. Значит регулы были не 10 дней, а всего только три-четыре дня. Это прекрасно; я верю водам и что они тебя непременно поправят, а я об этом только и мечтаю. Напиши мне и о няньках и о твоем купаньи в подробности. — То что пишешь об Леше и что он умнеет, меня очень позабавило. Поцалуй и Лилю от меня за то что хочет «потрудиться для бога», а Федю поцалуй и скажи что здесь все большие и дети катаются на ослах и что очень много собачек возят тележки и что я непременно когда нибудь повезу (зачеркнуто одно слово) его с Лилей за границу посмотреть и покататься. Мне здесь по прежнему ужасно скучно, хотя нервы поправились, сплю я хорошо и вошел мало по малу в силу. Орт утверждает, что все это — самое обыкновенное действие вод, над всеми наблюдаемое и утверждает что лечение мое идет правильно и успешно и что у меня расширилась и очистилась грудь, так что воздуху я вдыхаю за раз больше и легче. Это и действительно так. Я в третьем этаже, 4 лестницы, а я всхожу по ним без малейшей одышки. У Орта я бываю каждые 6 дней и даю ему каждый раз 10 марок, т.е. 3 талера 10 грошей (малый золотой) чтоб был внимательнее. Думаю описать Эмс в «Дневнике», но Дневник еще только составляю, а все еще не начинал и он ужасно меня беспокоит. Когда гуляю все останавливаюсь у детей и любуюсь ими, или заговариваю. Останавливаюсь и у маленьких годовых ребят — все воображаю в каждом Лешу, который наверно меня не узнает. Какой то Мельницкий, из Москвы, еще молодой человек подошел раз ко мне и объявил что мы познакомились в Эмсе еще третьего года; [когда] я обошелся вежливо, но его не помню и он теперь не подходит. Здесь много чрезвычайно даже хорошеньких женщин и прекрасно одетых, но я на них не смотрю. Читаю газеты и изредка Zolá, табак у меня кончился и я сел на сквернейшие папиросы. Деньги так и идут, хотя я сильно экономизирую. Много думаю (с тоской и мукой) об окончании года, о Дневнике и обязательстве Некрасову. Ужасно, ужасно! А главное, я совсем один, совсем один. Ты, «чтоб я не очень беспокоился» (твои слова) разъясняешь мне встречу «с ним» — встречей в Петербурге твоего прежнего жениха В. Милый друг Аня (хотя друг коварный) я думаю, что ты меня капельку обманываешь, с самым впрочем добрым намерением с твоей стороны, именно «чтоб меня успокоить». Ты, будучи в приятном и веселом волнении, кончила запрошлое письмо известным post-scriptum'ом. Этот post-scriptum совсем не гармонирует с письмом: видно, что он вдруг приписался, от волнения, почти нечаянно, а кончая письмо ты и не знала что напишешь его еслиб в промежутке не последовало встречи с ним (зачеркнуто несколько слов). Да и почерк другой, литеры поставлены как попало, рука дрожала — это все видно, ну могло-ль бы это быть еслиб встреча эта относилась к В-ну еще 4 дня назад? Отчего же ты в первом своем письме не записала об этой встрече, а только во 2-м? И наконец, ты сама знаешь, я никогда, никогда не ревновал тебя к В-ну, да и знаешь что не буду ревновать, а ты пишешь: «отгадай кого и (ревну) ревнуй». Просто за просто я объясняю так: встретила его, (зачеркнуто одно слово) хорошо танцующего и похожего на меня, была увлечена, сердечко вспрыгнуло и вот, чтоб подразнить папу (что впрочем очень было мило, потому что невинно и весело) — написала post-scriptum): «угадай кого и ревнуй». Затем отослав одумалась, раскаялась, пожалела папу: «начнет дескать ревновать», дай напишу про В-на. (Зачеркнуто 3 строчки.) Чтоже до В-на, то конечно и того повстречала в Понедельник в Гостином Дворе и я этому совершенно верю. Вот он и пригодился теперь как отвод. Весь этот вывод, Аня, я сделал невольно, на тебя не сержусь, ножки твои цалую, а все таки мне тяжело, что ты отнимаешь от меня доверие, потому что это дурной для меня знак. — Ты уж не вздумай рассердиться на меня; я надеюсь на твой ум, ты не рассердишься. Но, голубчик мой бесценный, очень тяжело здесь мечтать и соображать, подводить выводы, шансы и проч. Ну довольно, цалую тебя беспредельно, а любовь моя прибавляется с каждым днем. Не вздумай что это ревность прибавляет любви и что помучить человека ревностью в таком случае иногда очень полезно. Чтоже до Г-на В., то я, ангел мой, с большим, с большим удовольствием, прочел что ты обошлась с ним ласково и приветливо и что вы «расстались друзьями». Об этом Г. В. я здесь довольно много думал и сообщу о нем тебе мои мысли при свидании. Что же до мнения Марьи Михайловны, то она хоть и премилая женщина, но и довольно ограниченная и никогда не поймет иных вещей. По моему твои слова: «А право я была тронута таким восторженным приемом» — самые естественные и благородные. Нельзя не интересоваться таким искренним и совершенно бескорыстным чувством как его чувство к тебе. Сколько, я о нем получил через тебя, понятия — это не такой человек, который бы решился загрязнить свое чистое чувство к тебе исканием интриги: тогда разрушился бы его идеал, воплощенный в тебе, и он бы разочаровался и стал несчастным. Равно и ты. Ты до того развита и великодушна, что сама понять можешь, что перейдя через меру — только горестно удивишь его и не только не станешь ему милее, но даже выйдет совсем напротив. К нему-то уж я никогда ревновать не буду, да ведь ты и сама это знала. Вот почему и слова твои в Post-Script. «Отгадай кого и ревнуй» и восклицание: «Его!» я совсем не могу отнести к нему: совсем неправдоподобно. Напротив, если я ревновал (а я тебя всего и ревновал-то однажды) то это именно, к тому, (зачеркнуто две с половиной строчки) не сердись, не сердись ангел мой, Анька, женка ты моя бесценная, согласись что если и есть во мне маленькая ревность, то ведь это чувство «невольное»… Цалуй детей покрепче, меня не забывай. Дай вам всем господь покой и порядок, чтобы хоть недели-то три отдохнуть. Пиши Анька. Всякое известие о тебе и о вас всех — обновляет меня здесь и оживляет, точно лекарство. Письмо твое, каждое, по обыкновению перечитываю раз по десяти. А обо мне не беспокойся, я сам об себе беспокоюсь. Кстати, здесь ужасно легко простудиться. Например третьего дня: накануне стоял жар в 24 градуса в тени. Утром в 6 часов просыпаюсь — туман сел на все, все белое как зимой. Выхожу ровно в 7 часов на источник и вдруг чувствую такой холод, что воротился и надел пальто. Когда пришел к источнику и взглянул на термометр, — то увидал верить ли 10° в тени — ведь это зима! Прошел час, взошло солнце, туман исчез, подхожу к термометру 18° в тени. В тот же день в час по полудни — 24° в тени. На расстоянии шести часов — 14° разницы! Ангел мой, сегодня утром слышал увертюру из Фиделио Бетховена. Выше этого ничего не создавалось! Это в легко-грациозном роде, но с страстью, у Бетховена везде страсть и любовь. Это поэт любви, счастья и тоски любовной! Ну до свидания, до свидания все! Молюсь за тебя. И так мама уехала. Дай Вам бог покоя. Боюсь за вас ужасно! На поле первой страницы приписано: Еслиб случилось что с тобой или с детьми, — то ничего не скрывай, пиши тотчас. Твой весь Ф. Достоевский, цалует тебя бессчетно, день и ночь. Эмс 21 Июля/ 2 Августа/76 Среда. Милочка Анечка, Вчера получил твое письмо от 15 Июля. Во первых и прежде всего, расцалуй Федю и поздравь с прошедшим днем рождения; если я и не написал прежде, то здесь про себя помнил о его празднике и мысленно поздравил его. Во вторых напиши маме и поблагодари ее от меня за ее приписку и поздравление. Милый друг, если мама уехала, а у тебя еще и няньки нет, то воображаю как тебе тяжело оставаться одной с детьми при нашей дрянной прислуге. Да неужели нет возможности переменить их всех, — иначе они нас просто в кабалу возьмут, а тебя измучают. Все это меня беспокоит не мало, верь мне Анька. Я очень рад что ты вздумала отслужить молебен, так и надо. — Всего больше скучаю о том, что так редко получаю твои письма: из двух дней в третий (а в сущности в 4-й) получать от тебя известия очень тяжело. Нельзя-ли, голубчик, через день; хоть ничего нового не будет в письме, а все таки я прочту твое: «мы здоровы» и буду спокойнее. Я не требую больших писем, пиши хоть по одной страничке (да и нельзя иначе при переписке очень частой), а все таки присылай почаще. Всетаки я буду покойнее. Я, мой ангел, замечаю что становлюсь как бы больше к вам всем приклеенным и решительно не могу уже теперь, как прежде, выносить с вами разлуки. Ты можешь обратить этот факт в свою пользу и поработить меня теперь еще более чем прежде, но порабощай Анька, и чем больше поработишь, тем буду я счастливее. Je ne demande раs mieux. C 18 на 19 число я вынес ночью ужасный кошмар, то что я тебя лишился. Еслиб ты знала, Аня, как я [то] мучился. Вся твоя жизнь со мною припомнилась мне и я укорял себя как мало ты была вознаграждена, и поверишь-ли кошмар продолжался и весь день после того как я пробудился так он был жив. За 19-е число я продумал о тебе и протосковал, и еслиб возможно было хоть на 10 минут с тобой свидеться, то кажется я был-бы безмерно осчастливлен. Напиши непременно не случилось ли с [того чего] тобой чего нибудь восемнадцатого или 19-го числа. А в следующую ночь, т.е. на утро в 5 часов когда проснулся и встал ногами с постели, то почувствовал такое сильное головокружение, что не мог держаться на ногах и падал и так было минуты три. Затем головокружение, хоть и в меньшей степени гораздо, продолжалось весь день. Я был на источнике, потом у обедни, но все не проходило. Когда стал читать, то буквы мелькали тускло, хотя и мог читать. Вечером пошел к Орту (о котором отчасти переменяю мнение: он человек довольно симпатичный и когда очень надо, то вникнет, а знание его как врача, здесь не подвержено сомнению и он пользуется даже славой). Я попросил его осмотреть меня и сказать не будет-ли со мной удара? Он осмотрел меня чрезвычайно внимательно, со всеми приемами; сжимал мне голову, прислушивался, закрывал мне глаза и внезапно открывал их, — и положительно сказал мне что нет ни малейшей опасности, [но что все] что не только удара не может быть, но что у меня даже и не к голове прилив крови, а только так кажется; но что все это происходит от моей болезни (легких), что вследствие аффекта действия вод, несколько парализован был желудок, который в моей болезни, совершенно подчинен расстроенным легким, но что все это временное и при дальнейшем питье Кренхена уничтожится; кроме того, воды действуют на меня, на этот раз, несколько сильнее чем прежде, но что все это по ходу болезни, и что все эти припадки головокружения через два три дня пройдут сами собой. Впрочем дал мне порошки [Зейдлица] от нервов и желудка и приказал, не ужинав принять на ночь, «и вы проспите прекрасно и все пройдет». Так я и сделал, принял порошок и спал превосходно и сегодня, 21-го чувствую себя как всегда. На вопрос-же мой (положительный) — так ли развилась моя болезнь, что мне уже не долго жить? — он даже засмеялся, и сказал мне что я не только 8 лет проживу, но даже 15 — но прибавил: «разумеется если климат, если не будете, простужаться, если не будете всячески злоупотреблять своими силами, и вообще если не будете нарушать осторожную диету». Все это, милый мой ангел, пишу тебе в такой подробности чтоб ты за меня не беспокоилась (что видно из письма твоего): все стало быть по старому: болезнь хоть не пройдет, но будет действовать очень медленно, разумеется при некоторых мерах всегдашней предосторожности; но мало по малу ведь и это можно устроить. Здесь, вчера утром на водах я встретил Елисеева213 (обозревателя «внутренних дел» в Отеч. Записках); он здесь вместе с женой, лечится и сам подошел ко мне. Впрочем не думаю, чтоб я с ними сошелся: Старый «отрицатель» ничему не верит, на все вопросы и споры, и главное совершенно семинарское самодовольство свысока. Жена его, тоже должно быть какая нибудь поповна, но из разряду новых «передовых» женщин, отрицательниц. Он хотел здесь, по случаю приезда священника, склонить его торжественно отслужить молебен за успех Черногорского оружия (была телеграма о большом сражении и победе Черногорцев) и склонял меня уговаривать Тачалова (священника). К обедни сам не пошел, а я Тачалову сказал, но тот благоразумно уклонился под предлогом, что известие о победе еще недостаточно подтвердилось (и правда), но я уговорил Тачалова сделать русским приглашение подписаться на славян. Это он сделал, был у меня, написал бумагу, [над] (возвание), под которой подписался и сам пожертвовал 15 марок, я подписался сейчас после него и тоже дал (зачеркнуто одно слово) 15 марок, за тем от меня он пошел к Елисееву: не знаю только подпишется ли Елисеев, ибо семинаристы любят лишь манифестации, а пожертвовать что нибудь очень не любят. Затем бумага пойдет, через церковного сторожа, по всем русским. Составится ли что нибудь неизвестно. Сегодня я Елисеевых на водах не встретил. Не рассердился-ль он на меня, за то что я вчера кольнул семинаристов. Жена же его на меня положительно осердилась: она заспорила со мной о существовании бога, а я ей между прочим сказал, что она повторяет только мысли своего мужа. Это ее рассердило очень. — Вообрази характер и самоуверенность этих семинаристов: Приехали оба лечиться, по совету Петербургского доктора Белоголовова214, а здесь не взяли никакого доктора, свысока уверяют что это вовсе не нужно и принялись пить Кренхен без всякой меры: «Чем больше стаканов выпьем, тем лучше» — и не имея даже понятия о диете. Голубчик мой, я все еще не принимался за работу, и клянусь тебе, Аня, отчасти виною ты: все об тебе думаю, мечтаю, жду твоих писем, — и не работается. В такой тоске, в которой я пробыл 19-е можно-ли было работать? Но ради бога, пиши мне о всех своих обстоятельствах и не скрывай в письмах неприятностей: иначе я буду мучиться и преувеличивать. — Есть ли, наконец, нянька? Ах ангел мой, тяжело мне здесь без вас. Я впрочем все исполняю: пью воды, делаю моцион. С кушанием только справиться не могу: дают страшную скверность. Напрасно, милочка, не прислала мне письмо того провинциала, который ругается. Мне это очень нужно для «Дневника». Там будет отдел: «Ответ на письма, которые я получил». И потому, если можно, пришли его с первой почтой не жалея марок и не уменьшая письма своего. Напиши мне тоже ясно и точно и непременно о моем пальто: где я его, приехав в Петербург, найду? Ну до свидания, ангел мой, цалую тебя до последнего атома и в особенности ножки. Госпожа ты моя и владычица, не стою я тебя, но обожаю, и женку мою никому не отдам, хоть и не стою. Цалуй детей, Федю, Любу, особенно Лешу. Благословляю их. Твой весь всем сердцем Ф.Достоевский. 24 Июля/5 Авг. Суббота/76. Бесценная моя женка, Анечка, цалую тебя за твое ангельское письмецо от 18 Июля взасос. Дорогая моя радость, с чего ты взяла что ты «золотая средина»? Ты редкая из женщин, кроме того что ты лучше всех их. Ты и сама не подозреваешь своих способностей. Ты ведешь не только целый дом, не только дела мои, но и нас всех, капризных и хлопотливых, с меня начиная до Леши, ведешь за собою. Но ты, в моих делах лишь разменялась на мелкую монету. Ты ночей не спишь ведя продажу книг и «контору» Дневника, а между тем мы пока еще собираем гроши, да и будут-ли рубли-то впоследствии? Но сравнительно с тобою это все мелочь. Сделай тебя королевой и дай тебе целое королевство и клянусь тебе ты управишь им как никто — столько у тебя ума, здравого смысла, сердца и распорядительности. Ты приписываешь «как могу я любить такую старую и некрасивую женщину как ты». Тут ты уж совершенно лжешь. Для меня ты прелесть, и подобной тебе нет. Да и всякий человек с сердцем и вкусом должен сказать это, если приглядится к тебе, — вот почему я иногда и ревную тебя. Ты сама не знаешь какая прелесть твои глаза, твоя улыбка и твое иногда одушевление в разговоре. Вся вина в том, что ты мало бываешь в людях, а то сама [подив] бы подивилась своим победам; но мне, впрочем это на руку, хотя Анька, царица моя и госпожа души моей, я пожертвовал-бы всем и даже приливами ревности, еслиб ты полюбила выезжать и развлекаться. Как бы я был счастлив мыслью что тебе весело. А еслиб и ревновал, то мстил бы тебе любовью. Я вправду тебе скажу, Анька, что когда ты чуть-чуть принарядишься для выезда и капельку оденешься, то ты не поверишь как ты вдруг делаешься безмерно моложе на вид и хороша удивительно! Я много раз даже дивился. Вся беда что ты вечно дома в работе, а потому иногда просто (зачеркнуто одно слово). Нет, Анька, повторяю это, ты должна в эту зиму наделать себе костюмов и выезжать со мною или без меня все равно. Ты должна веселиться для моего наслаждения. Работы должно быть меньше и с Дневником во чтобы то ни стало надо устроиться иначе, что и введем постепенно, но как можно в скором времени. И наконец как ты можешь дивиться что я так люблю тебя, т.е. как муж и мущина? Да кто же меня так балует как ты, кто слилась со мной в одно тело и в одну душу? Да все тайны наши на этот счет общие. И я не должен после того обожать каждый твой атом и цаловать тебя всю без насыщения, как и бывает? Ведь ты и сама понять не [имеешь] можешь какая ты на этот счет ангел-женочка! Но все докажу тебе возвратясь. Пусть я страстный человек, но неужели ты думаешь, что (хоть страстный человек) можно любить до такой ненасытности женщину, как я тысячу раз уже тебе доказывал. Правда все те бывшие доказательства — ничто; а теперь, возвратясь, я тебя кажется съем. (Ведь это письмо никто не прочтет и ты никому не покажешь). Ну теперь о деле: Мама уехала, а ты одна, а про няньку ни слова, значит ее все еще нет, ну так какое же после того, твое спокойствие? Не успокоюсь прежде чем узнаю о няньке. Рад что берешь ванны. Милый Лешка, я ужасно буду рад когда его увижу. Пиши тоже мне и об Феде. Милая Лилька! Ах Анька, как бы нам что-нибудь заработать. Ты пишешь мне свою обыкновенную поговорку, что мы странные люди: десять лет прошли а все больше и больше любим друг друга. Но проживем и 20 лет и пророчу тебе что и тогда ты напишешь: «странные мы. 20 лет прожили, а все больше и больше любим друг друга». Я покрайней мере за себя отвечаю, но проживу ли 10 лет за это не отвечаю. Впрочем здоровье мое хорошо, но не знаю успешно-ли будет лечение. Нервами я несравненно крепче, во время прогулок мне надобно вдвое против прежнего пройти чтоб устать. Впрочем и лечение кажется будет успешное. Здесь мне встретился некто барон Ган, Артилерийский генерал в Петербурге, с которым мы вместе сиживали у Симонова под колоколом. Он рассказал мне, что Фрёрах в Берлине сказал ему что он неизлечим, но он (прошлого года) ездил к Вундерфрау в Мюнхен (ты вероятно слышала, она лечит от всех болезней каким то своим секретным способом и всех вылечивает и к ней съезжаются со всего света, а доктора в Германии — ни слова не смеют сказать против, потому что вылечивает совсем неизлечимых) и что она очень помогла ему, так что и теперь он себя чувствует прекрасно. Впрочем он тоже пьет здесь Кренхен. Вот бы на будущее лето мне съездить в Мюнхен, да и с тобой бы (от малокровия) тем более что она денег почти не берет. Все лечение у ней не более 10 дней, так что, в случае неудачи всегда можно отправиться потом на Кренхен. Это я разумеется в том случае говорю, когда твердо буду уверен что 500 руб. на поездку воротятся потом пятью тысячами. — Но во всяком случае здесь, теперь, и здоровье и кажется лечение мое как нельзя лучше идут. Но вот в чем страшная беда, Анька: Дневник, Дневник! — Я только что сел писать и вижу по всему что запоздал до невозможности. Мне остается здесь писать дней 12, но что это за дни! Веришь-ли, совсем нет времени! Встаю в 6, одеваюсь и в 7 пью воду. Возвращаюсь в 9, завтракаю и отдыхаю до 10, (ибо все моцион делал). С 10 писать, полчаса на подготовку и пишу до 12, но с 12 до часу опять моцион, так предписано. В час обед, после обеда нельзя сейчас приниматься, а главное это время у меня на письма иногда уходит (вот почему Анька не сердись, если теперь начну писать маленькие письма). В 4 часа опять на воды, в 6-м домой; тут надо сесть за переписку, но в 7 опять вставать и делать большой моцион. В 8 чай, а за тем в 10 спать, — так что в сущности всего часа 2 на сочинение и часа 1½ на переписку — ужас, ужас! что я написать могу? То ли дело дома ночью? Да и Дневник выходит такой дрянной, такой мизерный, а его как нарочно, надо бы издать как можно щеголеватее, иначе капут! Одним словом Анька я в тоске, в литературной тоске. Да кроме того тоска об вас: не случилось ли с вами чего? От этого я уже решил что не могу избавиться. Я думаю, Аня, что выеду отсюда 7-го Августа. Я рассчитал что могу еще дней 9 заниматься и писать в Старой Руссе, то-то бы хорошо. Ангел, я у твоих ног, цалую и обожаю тебя. Молюсь тебе и за тебя. Цалую в засос, всю, всю. Цалую деток. Скажи им что папа приедет скоро. Ах, голубчик кабы вас уберег господь! Ах Анька, кабы бог тебе послал хоть капельку поздороветь. Пишешь, что нет книг. Но друг мой, ведь есть Библиотека для Чтения на которую можно подписаться. Не жалеть же грошей. Твой весь, обожатель твой и влюбленный в тебя муж твой Ф. Достоевский. P. S. Анька, радость, вспомни (зачеркнуто 1¼ строчки). Сдержи слово моя (зачеркнуто одно слово). Это очень важно, очень важно. Слышишь-ли, понимаешь-ли? (зачеркнута строчка). Цалую 5 пальчиков на твоей ножке. — Цалуй детишек. Эмс 26 Июля, 7 августа/76. Понедельник. Бесценная Анечка, спешу тебе ответить на твое письмо от 21 (именно спешу, потому что времени совсем нет из за Дневника). Напрасно, ангел мой, так встревожилась моею ревностью, я хоть и помучился но теперь я опять во все [время] хорошее верю, а в Аньку я всегда верил и буду верить. Но об этом потом, приеду наговоримся. Аня, я решил что 7-го Августа (т.е. в субботу на будущей неделе) непременно отсюда выеду, потому что в пятницу кончится ровно4 недели моему леченью. Орт говорит, что и не надо больше. Вот только не знаю пойдет-ли в прок мне леченье. Боюсь что мало, хотя уже теперь чувствую себя сильно укрепившимся: нервы спокойны и даже физической силы больше, нужно вдвое пройти пешком против прежнего, чтоб почувствовать усталость. За то здесь с самого приезда чувствую усиление хрипоты [орган,] но вместе с тем ощущаю ясно и чрезвычайное расширение дыхания, т.е. уменьшение одышки. Что то скажет конец лечения. Гаргаризирую горло и боюсь не простужусь-ли, потому что беспрерывно осипаю. Завтра схожу к Орту. Елисеевы находят что я очень поправился и удивлялись когда я сказал что мне 54 года; они дают мне 40 лет с небольшим. (Ужасно странные люди, она же пресмешная нигиляшка, хотя и из умеренных). Но во всяком случае выеду 7-го и потому, милый ангел, на это письмо ты мне ответишь, а потом напиши 2-го Августа (непременно, т.е. напиши 1-го а чтоб непременно пошло 2-го). Я получу его 6-го, т.е. накануне отъезда. Ты же после этого письма, т.е. которое отправишь 2-го, уже не пиши больше. Я же буду продолжать писать до конца и даже напишу накануне, чтоб ты успела выслать мне Андрея туда где пристают пароходы (у Звада, что-ли?) Но вот беда: хоть и решил что выеду 7-го, но не знаю приеду-ли в Руссу 12 го, ибо пожалуй замешкаюсь день и приеду 13-го. Впрочем [если] напишу еще [или] накануне выезда, а если надо будет то и из Берлина, потому что письмо из Берлина во всяком случае прибудет в Руссу раньше моего. Пишешь о детях и опять ничего о няньке! Стало быть все еще нет этой проклятой няньки и тебе не удастся отдохнуть! Да и не понимаю как же живут теперь дети без няньки. Не можешь ты все за ними ходить, а они не могут подле тебя сидеть. — Цалуй детей крепко. Ангел мой, за работой бьюсь и тоскую: Нет времени работать да и только; подвигаюсь ничтожно, выходит дрянно. Вообрази, сегодня мог только писать, но ни строчки не успел переписать. Давно надо сходить в ванну и [нет] не нахожу времени. Письма писать буду маленькие. Вс. Соловьев прислал мне ответ на мое письмо и статью свою в Р. Мире215 об июльском Дневнике, наполненную самыми восторженными похвалами. Статья длинная. Пишет что отрывки из нее перепечатало «Новое Время» и отозвалось с величайшей похвалой. Он пишет что Июньский Дневник производит сильнейшее впечатление, и что он знает это наверно, и что слышал и слышит беспрерывно множество хвалебных отзывов. — Ты, ангел мой, пишешь, чтоб я не беспокоился и как приеду, ты мне все перепишешь. Но, добрейшая ты моя, каково же мне то, только что приеду и сейчас опять тебя впрячь в работу. Это мне слишком тяжело, слишком огорчительно. Впрочем хотя медленно, а все же подвигаюсь. Главное, я надеюсь что приехав буду иметь еще дней 9 или даже 10 работы и что нибудь все же успею сделать. Хоть бы в два то с ½ -й листа выдать, и кабы не совсем дрянь. До свиданья моя бесценная, моя жена и [любовница] (зачеркнуто ½ строчки). Голубчик, обещаешься (зачеркнуто два слова) вот это так прелесть: и здоровья больше и всего будет больше. Ангел мой, не взыщи за слова, я тебя во сне вижу. Цалую тебя беспрерывно. Цалуй детей. Твой весь, весь до капли муж Ф. Достоевский а ты его госпожа. P. S. Да любишь-ли ты меня? Правда ли? P. S. S. Не беспокойся за меня что я мучаю себя работой. Я не мучаю. Напротив, время от 8 до 10 вечера перед сном положил совсем не работать, чтоб свежее была голова и тем сам у себя уменьшил часы работы. Во всяком случае работа тем хороша, что ужасно сокращает время. А то скука, скука! Цалую твою ножку и пяточку. (Цалую и не нацалуюсь, все воображаю это). А ты меня ни разу во сне не видала?.. Эмс 30 Июля/11 Августа/76 Пятница Бесценная моя Аня, вчера получил твое письмо от 24 Июля, Суббота (а пошло из Ст. Руссы в Воскресенье 25-го, что значится по конверту) и отвечаю лишь сегодня, потому что страшно занят работой, а подвигаюсь ужасно медленно и ничтожно; что из этого выйдет — и думать боюсь. Но не беспокойся обо мне. И так няньки нет, Нет, Аня, что ты там ни пиши а без няньки худо и не верю я чтоб дети не мучили тебе нервы? Да неужели, опять таки, нельзя прогнать совсем Лукерью и Аграфену, иначе они нас в кабалу возьмут. Я из письма твоего даже замечаю, что ты недовольна Лукерьей. За известие о детях, спасибо, милый друг. И как ты умеешь хорошо это все заметить и написать. Федины слова об ослах верх совершенства. Верю, что ты возишься с детками и наблюдаешь их не хуже няньки, но это худо, худо. — Правду ли ты пишешь что леченье тебе приносит пользу? Ах [кабы] кабы так, милочка. Ты была очень расстроена и устала и трудно представить чтобы уж [на] одиннадцатью ваннами ты начала поправляться. Обещалась потолстеть, дай тебе бог не для одного того. То само собою и мы спуску не дадим. Но дай тебе бог совсем поправиться и стать к 30 годам толстой, здоровой барыней, уж цаловать-то буду за это и утешаться на тебя. И совесть и дух и сердце мое будут спокойны. Я уже тебе написал в последнем письме, что 7-го Августа, в Субботу, наверно отсюда выеду. Так и постараюсь сделать. Если правильно поеду, без особых задержек и приключений, то 12-го буду в Руссе. Во всяком случае двенадцатого вышли лошадей в то место, куда пристает пароход. Впрочем напишу об этом накануне выезда отсюдова. Леченье кажется принесет мне пользу наверно и даже приносит и теперь. Язык у меня совершенно чистый, чего никогда не бывает в Петербурге, а апетит у меня жестокий, хотя кормят меня решительно дрянью. И веришь ли я потолстел и если не похудею к 12-му, то сама заметишь, потолстел наверно больше твоего. Вот только нервы иногда расстроены и боюсь не навернулся бы припадок: вот уже будет некстати. Ктому же здесь, наконец, скука становится до безобразия невыносимою и хоть и тяжело работать, но работа все же сокращает время. Елисеевы кажется на меня рассердились и сторонятся. Дряннейшие казенные либералишки и расстроили даже мне нервы. Сами лезут и встречаются поминутно, а третируют меня в роде как бы наблюдая осторожность: «не замараться бы об его ретроградство». Самолюбивейшие твари, особенно она, казенная книжка с либеральными правилами: «ах что он говорит, ах что он защищает». Эти два [гад. г. . на] думают учить такого как я. Сюда приехала Лихачева (Лихачевой и Сувориной издания), была в Белграде из либерализма, нечто засушенное в либерализме и только и говорит что о гуманном сострадании к Сербам, но кажется сплетница. Узнав что я фельетонов Суворина из Константинополя не читал с Петербурга, она предложила мне Новое Время, которое было при ней и прислала его мне с своим сыном 16-м подростком. Он тоже был в Белграде и мне понравился. Я оставил его у себя на четверть часа и начал его учить нелиберализму, причем ввернул что семинаристы у нас многому повредили, не намекая ничуть на Елисеева. Вечером же встретив их, увидал холодность и полагаю (по некоторым данным) что мальчик передал мой разговор матери, а та им. Очень рад буду не встречать их. Встречаясь с ними я только расстраивал мои нервы. До свидания ангельчик мой, красавица моя, свет мой и надежда моя. Ты лучше и выше всех женщин; ни одна то не стоит тебя. Мы сошлись по душе. Дай бог еще нам подольше прожить вместе. А что я буду чем дальше, тем больше тебя любить — это факт! Ну, до свидания, до близкого кажется, слава богу. Но только как тяжело будет тянуться это неделя. Твой весь Ф. Достоевский. Деток благословляю, перецалуй их. Цалую обе твои ножки и все, все. Часто очень тебя вижу во сне. Госпожа ты моя, а я тем счастлив. Эмс. 2/14 Августа/76. Понедельник Дорогая моя милочка Анечка, вчера получил твое письмецо от Вторника 27 (пошло 28). Рад, что вы все здоровы, но ты наколола палец, боюсь чтоб не разболелось как у меня 10 лет назад. Во всяком случае с нарывом должно быть страдала. С'умела-ли лечить-то? На счет няньки я все тех же мыслей как и прежде и не успокоюсь до тех пор пока не будет няньки. Пойми, голубчик, что когда я приеду, то тебе втрое тяжелее будет ходить за детьми, да и нам будет это страх не сподручно во всех отношениях. Ты говоришь что дети ведут себя хорошо, но смотреть-то ведь все таки за ними надо же. Хорошо кабы ты взяла побольше ванн еще до моего приезда. — Я все в той же уверенности что выеду в Субботу, 7-го Августа; так и готовлюсь. Надоело мне здесь как каторга, несмотря на то, что дни стоят восхитительные, за то просто замучила удушающая невозможная жара. 26 градусов в тени и это почти уже две недели. Поди работай в такое время. Ты спрашиваешь на счет гаргаризации? Но ведь я об этом писал; не знаю что будет, а полощу горло прилежно. Непременно что нибудь будет, эмские воды действуют сильно. Если хочешь всю правду, то я склоняюсь к одному заключению, к тому именно что курс мой должен быть в 6 недель, а не в 4. Здесь курс двух видов: в 4 и в 6. На одних довольно 4-х, другим мало и им 6. Это здесь по старому вековому опыту. Мне страшно помогли воды 3-го года, когда они совсем переродили меня. Тогда я лечился 5 недель и 5 дней. Прошлый же год я лечился всего 4 и 5 дней и уже действие вод было не совсем такое. Еслиб возможно было пробыть и нынешний раз 6 недель, то может быть что нибудь и вышло-бы в роде 3-го года. Но ведь нет никакой возможности пробыть 6 недель в виду Дневника. К тому же утешаюсь что все это — лишь одно мое предположение. Иные лечутся всего 3 недели. Прошлая зима была очень тяжела погодой, а потому и чувствовал себя хуже, чем 3-го года. Ктому же ощущаю что питье вод сильно на меня действует, т.-е. нынешний год. В первую половину лечения обыкновенно расстраиваются нервы, снятся кошмары и проч.: это признак что воды сильно подействовали. Никогда не было этого расстройства и таких кошмаров как в этот раз. Стало быть и думаю что воды подействовали. Теперь у меня нервы здоровы, апетит хороший, силы больше и проч. и проч. Об этом я писал уже. Письма присланные тобою (от корреспондентов) я не развертывал вовсе, некогда. Целый день занят, пишу и переписываю, а подвигаюсь так медленно как никогда. Приехав в Петербург сдам в типографию, по расчету, не более 1 листа и 4-х страниц. Значит большую половину придется кончить в Ст. Руссе. О содержании уже и не говорю, плох. На этот счет я в очень дурном расположении [ъ] духа. А впрочем увидим. В Ст. Руссе выгадаю себе minimum 10 дней работы, если только не будет припадка. — Очень сержусь на тебя зачем не ходила ни к Славянскому, ни к Вейнбергу, ни в театр. Несравненно бы сделала мне больше удовольствия еслиб пошла, да мало того: взяла бы ложу, а в ложу детишек. Им пора повидать комедию. Ну да не будет же этого. Ворочусь, и всю эту зиму ты должна не отказывать себе в удовольствиях. Я так хочу, слышишь ли, иначе я буду несчастлив. Здесь у меня все попрежнему. За небольшие письма и наскоро — не сердись. Право слишком много дела. Ну да скоро встретимся, тогда обо всем переговорим. (Ради бога к тому времени найди няньку, и не торопись, а получше). Деток перецалуй, говори им что я скоро приеду. Полагаю что буду 12. Распорядись на счет лошадей. Жду не дождусь когда обниму тебя. Долго я пробыл без тебя (не в одном в этом отношении говорю, а душа истосковалась. Иногда нападает вдруг ужасный и внезапный страх: не случилось-ли с вами чего?) Да и говорить с тобой хочется, душой поделиться, слишком долго я пробыл один. Да и в этом отношении пора бы нам встретиться (ух пора!) Анька, Ангел ты мой, все мое, альфа и омега! А, так и ты видишь меня во сне и «просыпаясь тоскуешь что меня нет». Это ужасно как хорошо, и люблю я это. Тоскуй ангел мой, тоскуй во всех отношениях обо мне — значит любишь. Это мне слаще меду. Приеду зацалую тебя. А ты мне снишься не только во сне, но и днем. Но обожаю и не за одно это. Ты в высшей степени мне друг — вот что хорошо. Не изменяй мне в этом, напротив умножь дружбу собственной откровенностью (которой у тебя иногда нет), тогда у нас пойдет еще в 10 раз лучше. Счастье будет, Анька, слышишь. Не понимаю для чего я так понадобился Языкову216. Пустяки какие нибудь. Елисеевы опять [вчера] повернули ко мне, и любезнее чем когда либо. Ну да все равно. Хотели уехать 5-го, но теперь как то [оттягивают] оттягивают. Боюсь чтоб не пришлось возвращаться с ними в одном поезде. Это беда. Но довольно. Еще раз напишу в Пятницу. Тогда напишу наверно когда выеду, и все таки ты письмо получишь дня за 2 до моего приезда. А теперь цалую тебя всю, жадно, с мучением и ножку твою бессчетно. Люби меня и жди меня. Деток благословляю, сохрани их бог. Твой весь весь Ф. Достоевский. Эмс, 6/18 Августа, Пятница/76. Бесценная моя Аня, получил твое письмо и сегодня в Пятницу последнее. Хорошо что пришло сегодня, а то завтра в Субботу отправляюсь отсюда в 6½ часов утра, и еслиб пришло в Субботу, тоя бы не получил. Теперь же пишу лишь несколько строк, потому что занят ужасно, а укладываться даже и не начинал, и скверная прачка не приносит белья. — Таким образом если не будет задержки в дороге прибуду 12 августа — вышли лошадей. Если будет задержка (которой не предвижу вовсе) то уведомлю из Берлина, а если не будет — не напишу уже больше ничего. Пишешь о квартире и о 50 экземплярах. То-то и беда, что если ключи у Коли, то как успею я дать ему знать и взять их у него, когда в Петербурге буду всего одни сутки? У меня с одной типографией будет сколько возни. Все написанное мною и что сдам в типографию надо будет еще раз перечитать с пером в руках, потому что здесь не успел. И потому если ты сама не напишешь Коле, то и не знаю как это сделать. (N.В. С получением же этого письма нечего уже Коле писать: будет поздно). Думаю что достану 50 эк. в Типографии. Впрочем как нибудь дело решится. Пишешь тоже что Федя ждет что я привезу; но, голубчик, если мне и удастся купить им платьице, то это не произведет никакого эффекта: он ждет диковинок, игрушек, а как я привезу игрушки? Я об этом много и сам думал, а теперь еще больше озабочен. — Медлить мне здесь лечиться совсем невозможно было, иначе ни за что бы не был кончен Дневник, а теперь еще есть надежда, что я допишу его в Ст. Руссе. Приехав расскажу мои рассчеты. Вчера простился с Ортом: он осмотрел меня подробно и положительно сказал мне: Vous aurez un bon hiver. На мое сожаление о невозможности остаться дольше, он ответил мне, что дольше 4-х недель и совсем мне не надо оставаться, потому что для приезжающих каждое лето совершенно довольно 4-х недельного срока. Но довольно, голубчик, спешу; тысячу мелочей еще сделать надо. Обнимаю тебя и цалую крепко детишек тоже и благословляю их. Боюсь в дороге припадка. Спасибо что хочешь написать еще письмецо на имя Александры. Елисеевы едут завтра же, но — в Париж. Обнимаю тебя и цалую. Твой Ф. Достоевский. Твои чрезвычайные заботы (зачеркнуто 4 слова). Эта забота так мила, что я размечтался. (Зачеркнута фраза и слово) прелесть моя (зачеркнуто несколько слов), а я только цалую тебя отсюда мильон раз. (Зачеркнута фраза.) Кстати о Петербургских расходах: Ужасно будет жаль мне если не удастся сделать, по недостатку денег или почему нибудь, один тоже совершенно дозволенный расход в Петербурге. Это меня очень озабачивает, тем более что и здесь слишком много думал об этом расходе. Сокровище ты мое, ангел моя жоночка, цалую твои ножки, о которых мечтаю со страстью. Но до свидания, до свидания.