Глава 3 Сеня

Другая жизнь наступила как по щелчку. Сеня собиралась утром — темные брюки, светлая рубашка, безрукавка, потому что в первой половине дня уже зябко, совсем по-осеннему, сверху плащ — и точно знала, в чем придет Лилька.

Та присылала в группу фотки у зеркала.

LILYALI00: Чего думаете? В синей блузке или в черной?

Обе блузки были роскошные. Воротник одной Лилька повязывала небрежным бантом, чтобы концы свисали на грудь. Пуговицы у второй и пуговицами-то не были — скорее маленькими хрустальными капельками. Хотелось дотронуться пальцем, вдруг холодные как ледышки. Сеня приблизила фотку, Лилька на ней получилась смазанной, или это зеркало было пыльным. Комната в нем отражалась смутной, особо не разглядишь. Но ковер во всю стену ни с чем не перепутать. Лилька на его фоне, в дорогущих блузках, короткой юбке и гольфах, смотрелась неуместно, будто пририсованная в фотошопе.

JenyaKiss: Мама приехала?

LILYALI00: И укатила уже. Так какую выбрать, але?

И прицепила к сообщению опрос. Черная с пуговками-ледышками понравилась Сене больше, так что она проголосовала за синюю.

PO4ITA$: Лучше без!

Афонин откликнулся ржущим смайликом.

LILYALI00: Отсосите.

PO4ITA$: У тебя, что ли?

И еще один ржущий смайлик от Афонина.

LILYALI00: Друг у друга.

— Ты долго копаться будешь? — это мама вошла в комнату.

Сеня неловко свернула окно, обернулась через плечо, прикрывая собой монитор:

— Сейчас домашку сохраню и выхожу уже.

— А завтракать? Я кашу сварила.

Есть не хотелось. Голод отступил, стоило начаться другой жизни. Каждый новый пост в тайной группе отодвигал в сторону желание сунуть в рот что-нибудь сладкое и мучное.

— Да я в школе, мам. Не переживай. — И даже улыбнуться получилось.

Маме этого хватило.

— Ну давай, — согласилась она. — Вас там небось правильно кормят, ты даже подтянулась с боков.

Сеня машинально провела ладонью по бедру. На ощупь ничего не изменилось, но со стороны маме было, конечно, видней. Сеня дождалась, пока она выйдет из комнаты, выключила компьютер, схватила сумку с учебниками.

— Привыкла уже? — спросила мама, пока Сеня натягивала плащ.

— Типа того.

Плащ будто бы перестал маломерить в плечах и груди, Сеня посмотрела на себя в зеркало. Да и щеки вроде бы втянулись немного. В сумке наливался тяжестью телефон, кажется, он даже слабо завибрировал, как бывает, если кто-то писал ей в аську напрямую.

— А ребята как? Ну, одноклассники.

Мама определенно была настроена поговорить. Такое с ней случалось не часто. Обычно, когда отец уезжал в командировку на пару дней: первый мама рассеянно ходила по квартире, поправляя на полках книжки и рамки с фотографиями, во второй убиралась на кухне, и без того чистой, а если выпадал и третий, то мама переставала суетиться. И начинала задавать Сене вопросы. В другой раз Сеня бы этому даже обрадовалась. Но телефон в сумке определенно вибрировал.

— Ребята хорошие, — ответила Сеня. — И учатся много. Все в Москву хотят поступить.

Мама покивала. В руках у нее была чашка, от которой тянуло кофе. При отце мама кофе не пила, он — гипертоник, ему нельзя, вот и мы не будем, да, Сеня? Конечно, мам.

— И ты учись! — Мама отхлебнула из чашки и даже зажмурилась. — А то все поступят, кроме тебя. Что папе говорить будем?

Сеня обтерла ботинки губкой, выпрямилась:

— А он где?

— Кто? — не поняла мама, сделала еще глоток. — Папа? В Москву поехал. Вернется во вторник.

Пятница только началась, значит мама разом перемахнула первые два дня папиного отсутствия и с ходу перешла к кофе. Сеня поправила сумку на плече.

— Значит, будем с тобой вдвоем все выходные? — уточнила Сеня, мысленно смиряясь с назойливым вниманием, сотней мелких дел по дому и сервизом, который мама обязательно решит протереть.

Мама шумно допила кофе, покрутила чашку в пальцах.

— К нам тетя Надя собиралась приехать, как раз до понедельника. Сто лет с ней не виделись, то одно, то другое... — Ковырнула ногтем по ногтю другой руки, чашка опасно накренилась. — Леру с собой звала, а у той тренинг какой-то, черт ногу сломит какой.

Гера об этом не рассказывала. И про грядущий приезд своей мамы к ее, Сениной, маме тоже. Хотя могла бы и предупредить. Сеня затолкала раздражение поглубже, глянула на себя в зеркало в последний раз — оттуда на нее посмотрела Сеня из другой жизни. Та, у которой в сумке от обилия сообщений нагревался телефон. Даже глаза стали больше — наверное, от похудевших щек. Всего-то стоило перестать поджирать бутерброды перед сном. И высыпаться тоже перестать. Переписки набирали обороты после двенадцати, Сеня закрывала дверь в комнату поплотнее, уменьшала яркость экрана и читала сообщения, прислушиваясь, а не скрипнет ли пол под мамой, решившей проверить крепкость дочериного сна.

— Ну чего застыла? — оборвала ее размышления мама. — Иди уже.

И Сеня пошла. Через двор к дороге и до перекрестка. На ходу проверила телефон и расстроилась, что никто ей в аську так и не написал. Если телефон и жужжал в сумке, так то были фантомные вибрации. В расстройстве набрала Гере: «могла бы и сказать, что мама твоя грядет». Потом подумала и добавила: «или сама бы приехала». Гера прочитала, но не ответила. Точно с Трехглазым своим на пробежке, где тут выкроить время на сестру.

Клумба Зинаиды Андреевны почти опала, лепестки бархатцев лежали на земле, зато появились новые пушистые кустики с яркими фиолетовыми цветами.

— Это астры.

За спиной Сени раздались сначала шаги, а потом и голос.

Но за секунду до того, как он раздался, Сеня уже знала, кого услышит. Она специально ходила в школу этим путем, не срезая через дворы. Специально останавливалась у клумбы, рассматривала умирающие бархатцы. Ждала. Вдруг совпадет? Вдруг пересекутся?

— Я вчера с занятий поздно шел, а Зинаида Андреевна их высаживала. — Антон улыбался. — Сказала, прямо с дачи привезла, у нее в Алексинском районе домик.

Астры качали головой на утреннем ветерке. Достаточно пронизывающем, хорошо, что под плащом была безрукавка. Но плохо, что была: плащ из-за нее топорщился по бокам.

— Красивые, да. — Только это и получилось из себя выдавить.

Они постояли немного молча. Астры колыхались на ветру, бархатцы осыпались, Сеня судорожно искала тему для разговора.

— Пойдем? — спросил Антон. — А то мне надо до звонка успеть к Маргарите Олеговне.

— А чего ты у нее постоянно оседаешь? — Тема про физику была не лучше и не хуже других отстойных, что вертелись у Сени в голове.

— К олимпиаде готовлюсь, — ответил Антон и тут же выпалил: — Поедешь с нами в субботу?

Левая нога зацепилась за правую, обе стали предательски мягкими.

— Куда? — И остановилась, все равно на желейных ногах далеко не уйдешь.

Антон тоже притормозил, посмотрел на нее удивленно:

— Ну, к предкам моим. Под Лебяжье.

Правая коленка начала дрожать, кротко и мелко, как автоматной очередью, только беззвучной.

— Первый раз слышу.

Получилось недобро, Антон даже отступил на полшага, улыбнулся рассеянно:

— Наверное, тебя еще к нам не добавили, когда мы обсуждали. Дурость, конечно, я сразу сказал, что надо добавлять, а Почита... — Сам себя оборвал. — Короче, у предков участок под Лебяжьем, там избушка на курьих ножках. — Закусил губу. — Бабушка ее так называла. Мы туда иногда приезжаем, ну, посидеть, потусоваться. Можно вообще с ночевкой!

Сеня представила, как заявляет маме: мол, я с одноклассниками еду под Лебяжье, без понятия, где это, но с ночевкой, ладно? Даже от одной мысли, как изменится мамино лицо в ответ, стало тяжело дышать.

— Но можно просто днем, — поспешно успокоил Антон. — В субботу как раз свободное посещение в школе. Ты как?

Отпроситься куда-то за город было немыслимо. Но в голове у Сени стремительно разворачивался план — суббота, отец в командировке, мама занята тетей Надей, занятия в школе свободные, но все-таки есть. Их пропускать нельзя, мам. Но можно.

— Посмотрим, хорошо? — осторожно ответила Сеня.

Антон понимающе кивнул.

— Будет здорово, если ты поедешь.

И положил ей ладонь чуть выше локтя. Стиснул пальцы. Всего на одну секунду, но хватило, чтобы Сеня поняла — она поедет. Придумает как. Но точно поедет.

...Весь день Сеня перебирала составные части маленькой, но важной лжи. Ложь была на удивление правдоподобной. Вечером Сеня скажет маме:

— У нас завтра два дополнительных занятия по математике, одно по русскому, а еще надо пройти тестирование по дополнительным предметам, потом их проверят и можно будет с учителем ошибки обсудить.

Сорок пять минут плюс сорок пять минут — это уже полтора часа. Плюс перерыв пятнадцать минут. И еще сорок пять на русский. И по сорок пять на историю с обществознанием. Между ними еще перерывы, целых три. Времени набежит еще на сорок пять минут. Это сколько получается? Десять часов вне дома.

— Давайте только не сранья, — ныла Лилька, колупая ногтем лавочку в курилке. — Опять припремся туда к десяти, и что на солнцепеке делать?

— Погоду обещают так себе, — вставила Женечка. — И дожди ближе к вечеру. Давайте как в прошлый раз?

Лилька скривилась.

— Не, ну а чего не нравится-то? — Афонин копался в телефоне, на мизинце у него поблескивал тяжелый перстень. — Опять налакаешься к двенадцати и продрыхнешь до отвала.

— А ты у нас что теперь, барон цыганский? — Лилька откинула волосы за спину. — Я вообще пить не буду.

Дружно загоготали. И Сеня тоже позволила себе улыбку.

Они стояли в курилке после обществознания — Лидия Павловна неразборчиво бормотала про конституционный строй, путалась в статьях, понимала это, потела и покрывалась красными пятнами. Потом выдала пять тем на выбор:

— Напишите эссе, но чтобы не как в прошлый раз, Почиталин!..

Афонин в ответ прыснул, а Леша молча сгорбился над листиком. Его писанина про революцию через свободу секса и наркотиков не должна была попасть на сдачу, только позабавить публику в курилке, но Афонин успел поменять листки, так что весь следующий урок они слушали, что за подобные размышления можно не только из школы вылететь, но и залететь в другое место. Не столь отдаленное.

— Я тебя урою, — пообещал Почита после звонка. — Если Марго взбесится, я тебя урою.

В итоге обошлось. Лидия Павловна повздыхала, но оставила Почиту без особых взысканий, только глядела на него поверх очков осуждающе и напротив его фамилии в журнале поставила жирную точку.

В курилке все эти точки, журналы и списки тем для эссе теряли значимость. Ну какая разница, о чем Сеня напишет сочинение — о важности семьи по Сухомлинскому или о поступках, которые характеризуют личность? Если в тени под облетающим каштаном сидел Антон. Он вытянул длинные ноги, штанины серых брюк задрались, и стали видны носки — белые с ярко-желтой полоской на резинке. Тон в тон футболке, которую он сегодня надел. И это было так круто, что Сеня почти решилась сказать ему, мол, крутые у тебя носки, вот только Почита успел раньше.

— Вот ты задрочился с носками, Дрозд, — протянул он.

Антон отдернул штанины, яркая полоска скрылась под серой брючиной. И во дворе тут же стало пасмурней.

— Так что? — уточнила Настя, отходя подальше от Лильки; та затянулась уже второй сигареткой и дымила, как портативный кальян. — Во сколько на остановке встречаемся?

— В десять, — ответил ей Антон, легко поднялся на ноги. — Родаки в домик вернутся ближе к восьми вечера, нам уже свалить надо будет.

Сеня прикинула: если она уйдет из дому к десяти, а вернется в районе семи вечера, то школьная допподготовка к ЕГЭ прекрасно прикроет ее отсутствие.

— А бухло кто брать будет? — уточнил Афонин.

Настя посмотрела на него неодобрительно, но возражать не стала.

— Кто-кто... — хмыкнул Почита. — Точно не ты, мамкин ссыкун.

— Леш, — попросила Настя. — Только давай вина возьмем, а не как в прошлый раз. Я водку не пью... — Сбилась, даже щеки покраснели. — И девочки тоже.

— А Женька тебе что, не девочка? — хохотнул Почита, увернулся от ладони Женечки, но согласился: — Лады, девкам винища, нам пивас, без жесткача, — и повернулся к Сене. — А тебе компоту у матери Антохиной добудем, что уж.

Снова загоготали — одновременно и громко, будто отрепетировали. Даже Женечка, и смех этот исказил ее лицо, сделал жестким и старым. Сеня заставила себя улыбнуться в ответ, будто бы все они смеялись не над ней:

— Лучше вина выпью. — И даже нашлась, как пошутить: — От компота я вообще с катушек слечу.

В ответ посмеялись, но лениво — может, подачу она отбила, но не так уж смешно, как могла, — и снова переключились на обсуждения.

Сеня достала из сумки телефон, проверила аську; Гера ей так и не ответила. Раздражение колко пронеслось по телу и остановилось в горле, хоть бери и плачь прямо тут.

— Пойду к химии подготовлюсь, — сказала Сеня; к ней даже не повернулись.

Лилька как раз цитировала рецепт коктейля на водке со сгущенным молоком. Сеня потопталась немного, вернулась к лестнице. У первой ступени лежали кирпичи. Сеня глянула через плечо, Антон вернулся к дереву, оперся на него спиной. На Сеню он не смотрел. Но кирпичи ведь принес! Сказал, что сделает. И сделал.

Это было важней Почиты и его дурацких подколов. И даже важней винища, которое Сеня пробовала под родительским надзором на Новый год. Вино было красное и кислое. Совершенно невкусное. Но кирпичи у первой ступени высокой лестницы стоили того, чтобы потерпеть.

Дома Сеня ковырялась в остывшей мясной запеканке — слой картофельного пюре, слой фарша с помидорами, слой картофельного пюре — и вполглаза следила за мамой. Та сначала отмывала форму из-под запеканки, потом полоскала губку, потом вытирала воду, что налилась с бортика раковины на пол. Мамина спина, обтянутая домашним халатом в мелкий цветочек, была настолько знакомой и привычной, что будто бы сливалась с окружающей Сеню реальностью. Менялись кухни, менялись раковины и губки. А мамина спина оставалась такой, как была всегда.

И сейчас этой спине нужно было соврать, потому что мама спросила, продолжая прибираться:

— Ты завтра в школу-то идешь? Или со мной тетю Надю встречать? Она на автовокзал приезжает в десять ноль три.

Сеня отправила в рот еще одну порцию запеканки, прожевала старательно, сглотнула. Мама нагнулась за плиткой и терла железной щеткой боковину, — наверное, успел набрызгать жир.

— У меня завтра подготовка к ЕГЭ, — ответила Сеня самым ровным голосом из всех, которые когда-либо получались у нее. — С утра две математики, потом русский. А потом можно историю попробовать сдать, проверить и ошибки обсудить.

Мама распрямилась, обтерла бок плитки мокрой тряпкой, спрятала щетку в шкафчик. Сеня продолжала методично есть. Запеканка раскрошилась под вилкой, фарш перемешался с картошкой, кожица от помидоров мелькала в этом месиве, будто кровавые прожилки. Сеня проглатывала один кусок за другим, ждала, что ответит мама. Хотя что она могла ответить?

— Ну, учись-учись, — задумчиво сказала мама. — Что ж нам, с отцом тебя до старости кормить? — Оглядела свою работу со стороны, удовлетворилась увиденным. — Вкусно хоть? Смела как акула.

Сеня посмотрела на пустую тарелку перед собой. Желудок расперло от быстрой еды. А во рту остался мерзкий привкус застывшего жира.

— Вкусно, — пробормотала она. — Я пойду, надо подготовиться...

Ее подташнивало, но это было не важно.

— Хоть тарелку бы помыла!.. — крикнула ей в спину мама, но Сеня уже зашла в ванную и закрыла за собой дверь.

Включила воду, набрала горсть, выпила. Еще одну. И еще. Теплая вода отдавала железом. Плохо, но лучше, чем жир. Когда в желудке стало совсем уж тесно, Сеня умылась, вытерла лицо и проскользнула по коридору к себе. Плотно закрыла дверь, опустилась на кровать и замерла, ожидая, что страх сменит радость. Она соврала, но ее не поймали. Она поедет на дачу к Антону. С утра и до самого вечера будет там. Вместе со всеми. Вместе с ним. Но страх стал только глубже, забрался под кожу, забился в живот, остался лежать, словно холодный камень.

Сеня вдавила кнопку на системном блоке, дождалась, пока компьютер перестанет пыхтеть, подключаясь к Сети. В группе лениво перекидывались сообщениями. Афонины поехали с родителями на продуктовую базу, и Вадим размышлял, как бы перехватить там бутылку коньяка, но чтобы не запалили предки. Женечка предложила привезти с собой бабушкины пирожки с капустой. Лилька ее предложение одобрила, а Почита написал, что быстрые углеводы презирает.

Поверх их болтовни висело непрочитанное сообщение в аське. Сеня открыла переписку с Герой.

ГеRRRа: Первый раз про маман слышу! Но я ей уже неделю не звонила, мы посрались. Сорянчики!

Сеня отправила недовольный смайлик. Гере этого хватило, и она принялась печатать новое сообщение.

ГеRRRа: Трехглазый мой свалил к черту на кулички. В леса! Под Калугу куда-то. Ретрит там у них какой-то. Сказал, будут обращаться к внутренней стороне, искать выход к сверхличности и еще какая-то лабуда.

Помолчала немного, ждала, наверное, что Сеня ответит сочувственно, мол, вот же странный у тебя Трехглазый, но он Трехглазый, чего от него еще ждать? Но Сеня в это время загружала фотку Почиталина. Он там хвастался бицухой, стоя в подвальной качалке у мутного зеркала. Даже через фотку доносился отчетливый запах пота.

ГеRRRа: Я у него геотег попросила. Чтобы знать, куда поисковиков отправлять, если чего. А он ржет, типа если я не вернусь, то это меня зозовки в болото утащили. Совсем кукухой поехал.

Сеня отправила в комменты под фотку смайлик с поднятым пальцем. Но ее обогнала Лилька. Стикер, правда, был другой. Блюющий.

ГеRRRа: ау! Спишь, что ли?

Sene4ka: Не, с ребятами из класса переписываюсь.

ГеRRRа: ничего себе! Прижилась все-таки?

От ее плохо скрываемого удивления в носу закололо, Сеня закрыла аську, обновила страницу с группой. Там Лилька вовсю пикировалась с Почитой.

ГеRRRа: не томи душу хоть! Чего там за мутки у вас?

Поделиться было страшно, но хотелось до жути. Сеня набрала:

Sene4ka: Собираемся в субботу на даче у пацана одного.

ГеRRRа: Огось!

Гера набрала что-то еще. Потом стерла. И опять набрала.

ГеRRRа: Мне уже волноваться? Пчелки там, тычинки, презики и ЗППП?

Щеки вспыхнули. И дышать стало тяжело. Захотелось стянуть с себя блузку.

Sene4ka: Мы днем собираемся!!

ГеRRRа: а днем типа не трахается никто?

Получилось грубо. Гера сама это поняла.

ГеRRRа: Блин, прости.

ГеRRRа: Это я в шутку.

ГеRRRа: Короче, если захочешь поговорить — вэлкам!

Сеня зажмурилась, подбирая слова.

Sene4ka: Это вообще не про то встреча. Будем сидеть и на ЕГЭ жаловаться.

ГеRRRа: Окей. Можете еще к внутренней сверхстороне обратиться, это сейчас модно.

Переход в шутку получился жалобным. Почти жалким. Сеня сунула телефон в ящик стола.

За стеной мама говорила по телефону с отцом:

— Толя, а кормили вас чем?

Ответ Сеня не услышала, но представила, как отец сидит на застеленной кровати в гостиничном номере. Одну руку положил на колено, второй держит телефон рядом с ухом. И локоть его согнут под прямым углом к кровати.

— Ты супчик обязательно ешь. — Мама сделала телевизор потише, там как раз начали рекламировать ипотеку по бюджетному тарифу. — И таблетки с собой бери, а то нахватаешься бутербродов, опять изжога... Ладно, молчу-молчу. Сам все знаешь.

Наверное, за окном отцовской гостиницы какой-нибудь сквер с лавочками и желтоватыми фонарями. В Москве же полно скверов, иначе где постоянно бегает Гера с Трехглазым? Может, они бегают как раз по тому, на который сверху смотрит отец, уставший сидеть на кровати под мамины воркования.

— Я завтра Надю пойду на вокзал встречать. Едет на автобусе большом, а там всего-то три часа. Я ее спрашиваю, зачем такие траты, можно же на маршрутке, а она мне, мол, нельзя на комфорте экономить. Хорошо живет, наверное.

Сеня глянула на монитор. Гера больше не писала. Зато в группе перешли от торса Почиты к планам на завтра.

LILYALI00: Надо хавчика взять. Мы ж до вечера.

PO4ITA$: Ну, чипсонов подхватим на остановке, делов-то.

55Nutik55: Давайте нормального приготовим.

PO4ITA$: Борщи дома варить будешь, мне чипсоны — норм.

LILYALI00: Спортсмен, блин. Я тоже за нормальное. Пиццу можно взять. В «Доедайке» ничегошная.

JenyaKiss: Две большие нам хватит. Сырную возьмем и пеперони.

PO4ITA$: А баблишко откуда?

У Сени внутри все сжалось. Карманных денег у нее не было. Как-то не завелось такого обычая. На день рождения ей дарили книжки и одежду. В прошлом году — телефон. А деньги — нет. Финансами в их семье управляла мама, хотя спроси ее, так ли это, ни в жизнь бы не призналась. Сказала бы, мол, у нас главный Толя, он работает, деньги зарабатывает, он пусть и говорит, куда тратиться. Только отец особо не вникал. Либо вникания его оставались вне Сениного внимания. Так что Сене перепадало рублей по пятьдесят на перекус. И то: можно в столовой обедать, Сеня, как все — завтрак и обед, нечего еще и булки на переменах жевать, куда тебе? Последние дни Сеня и правда перестала их жевать. И денег на них просить тоже перестала. Зря.

AFONYA: Скинемся, че ты жмешься? Рублей по 300 хватит?

LILYALI00: Если только винище будет паленым. Давайте по 500.

PO4ITA$: Слышь, богачка, тогда ты поляну и накрывай.

И Сеня почувствовала к нему неожиданную приязнь.

LILYALI00: Не прибедняйся, сладенький, уж не тебе с ручкой протянутой стоять. Ладно, по 400.

Не жлобьтесь, детки, молодость проходит.

Остальные прислали плюсики, мол, по четыре сотни будет норм. Сеня не наскребла бы и сорока рублей, но плюсик тоже поставила.

Денег можно было попросить у Геры, та бы не отказала. Но как их переправить? Карточки у Сени не было. Не будешь же уламывать маму, чтобы та с утречка смоталась до банка и сняла со счета внезапный подарочек от племянницы?

JenyaKiss: Сень, ты какую пиццу любишь?

Пиццу Сеня любила любую. С маленькими колбасками, с курицей и ананасами, с томатным соусом и соусом барбекю. А вот с мудреным сыром не любила — тот горчил и отдавал грязными носками. Но Гера говорила, что сырная пицца — единственная, которая оправдывает свою тучу калорий.

Sene4ka: Сырную

JenyaKiss И я =)) Здорово, что ты с нами едешь.

Внутри сразу стало тепло и радостно, будто зажглись желтые фонари в сквере под отцовской гостиницей, которого там, скорее всего, и нет. Сеня откинулась на кресло, закрыла глаза, обдумывая все возможные варианты обретения семи сотен рублей.

Вот она завтра выходит из дому с привычными пятьюдесятью рублями на обеденную булочку. Смотрит под ноги, а на крыльце лежат три купюры — одна на пятьсот и две по сто. Даже камешком прижатые, чтобы не разлетелись. Или идет на остановку, чтобы признаться всем, что пить и есть ничего не будет, потому что денег в общак у нее нет, а на углу дома ей встречается бездомный, правда он не просит, а раздает. Ну и самый невероятный — утром Сеня подходит к маме и говорит словами через рот:

— Мама, мне нужно четыреста рублей, но зачем — я тебе не скажу.

И мама молча тянется к кошельку, достает оттуда деньги и протягивает Сене:

— Хорошего дня, дочка.

И обнимает ее. Почему бы нет?

Сеня открыла глаза: в комменты успело прийти всего одно новое сообщение. Антон Дрозд прислал плюсик. Сразу после сообщения Женечки о том, как здорово, что она, Сеня Казанцева, едет с ними. Во рту пересохло, Сеня облизала губы. Мама за стеной продолжала говорить с отцом:

— Надо будет счетчики проверить, конечно. Ну не можем мы пять кубов горячей воды за месяц истратить. Точно накручивает. Да, я вызову. Позвоню в понедельник. А пока скажу Сеньке, чтобы не плескалась лишнего. Она как начнет, то по часу вода льется.

Обычно Сеня пускала в ванну горячую воду и затыкала пробку. Садилась на дно и наблюдала, как вода поднимается выше и выше. Потом заворачивала вентиль и сидела в тишине, чувствуя медленное остывание. Исхождение паром. Обращение горячего в теплое, теплого — в прохладное, а прохладного — в холодное. А пять кубов могли уйти на постоянное перемывание посуды, которым мама успокаивала нервы перед сном.

Обида обожгла кипятком куда горячее, чем тот, что лился из крана. Мама все говорила и говорила, но Сеня уже не разбирала слов. Она вышла из комнаты, проскользнула мимо родительской спальни в коридор. Тела будто бы не было. Сеня осталась на своей кровати. И кто-то чужой — чужая Сеня, чужое тело — наклонился над маминой сумкой, оставленной на полочке у входной двери, осторожно, чтобы не звякнула мелочь, выудил наружу кошелек, обязательно красный, чтобы деньги водились, чужими пальцами пересчитал купюры, нашел пятьсот, но стольник был всего один, так что вытащил зеленую тысячу, сунул в карман и вернул кошелек на место. Даже сумку застегнул наполовину, как та и была.

Когда Сеня опустилась на кровать, спина у нее была насквозь мокрая. И тысяча скрипела в кармане домашних штанов так оглушительно, что мама должна была услышать, но она продолжала говорить отцу про счетчики, которые обязательно нужно поменять. Сеня поднялась, ноги предательски дрожали, переложила купюру из кармана в тетрадку по химии. Туда мама точно не заглянет. Легла обратно. В голове отчаянно пульсировало. То ли кровь, то ли паника. То ли неверие, что это она только что залезла к маме в сумку и взяла оттуда тысячу рублей. Без спроса. Украла то есть. У мамы.

Нужно было встать, проделать тот же путь и положить деньги обратно. Но в «ТруБэ» красовался плюс, которым Антон подтвердил, что рад их завтрашнему приключению. Общему приключению. Антона и ее, Сени. И остальных тоже, но об этом можно не думать.

— Сеня. — Голос мамы возник с обратной стороны опущенных век, и Сеня окаменела от ужаса.

Конечно, мама полезла в сумку и тут же поняла, что там кто-то копался. Конечно, мама пересчитала деньги в кошельке. Конечно, мама заметила пропажу.

— Ты заболела, что ли? — Голос был озабоченный, а не яростный.

— Не, — пробормотала Сеня. — Устала просто. И день завтра сложный.

— Ну, спи, — разрешила мама, прикрыла за собой дверь.

Спать получалось плохо. Сеня ворочалась, скидывала с себя одеяло, быстро промерзала, натягивала его на себя обратно, а ткань царапала кожу. Мама долго шумела, никак не могла перестать. Бубнил телевизор, что-то про военные сборы у границы, мама охала сдавленно в ответ, наверное представляла, как отца призывают в армию, а она остается дома, ждать его и писать письма, пока в тесной печурке бьется огонь.

Сеня проваливалась в сон, и ей казалось, что огонь этот начинает тлеть в углу, где лежит школьная сумка. Первой занимается тетрадка по химии, потом пламя расходится в стороны, вверх и вниз, по шторам, по коврику на полу, по кончику простыни, которая сбилась от Сениных мучений сквозь сон. Это холодное пламя, оно не приносит боли, только пульсирующий зуд, будто не огонь вовсе, а комариный укус. Но не один, а много-много, целый рой комаров, целая россыпь укусов. Через сон Сеня чесала их — голени, бедра, живот и грудь. Под ногтями собирались частички кожи и начинали зудеть там.

«На воре и ногти горят», — думала Сеня, оттягивая ворот ночнушки. Воздух выгорел, стал зудом и мучительной дремой. И Сеня задыхалась, и горела, и не могла проснуться, а когда вынырнула из сна, то за окном уже рассвело.

Мама тихонько похрапывала за стеной. Сеня всегда думала, что это отец. Но отца дома не было, никого не было, кроме Сени и ее зуда. И мамы, оставшейся без тысячи рублей в кошельке.

Будильник прозвенел через три часа. Их Сеня провела то впадая в дрему, то вываливаясь из нее. Голова стала тяжелой и мутной, как старый аквариум, забытый на подоконнике. Если присмотришься, то нет-нет да мелькнет очертание мертвого плавника. Или склизкого замка, оставленного на дне обрастать тухлой водорослью. Дважды Сеня порывалась встать и вернуть купюру в кошелек. За стеной мирно сопелось, мама спала крепко и глубоко, она бы не услышала, как Сеня встает с кровати, идет в коридор, исправляет содеянное и возвращается под одеяло. Дважды Сеня опускала ноги на пол. Ступни сводило холодом. И Сеня ложилась обратно.

— Заболела все-таки? — Мама стояла у плиты и жарила хлеб.

Запах масла отдавал жиром и семечками. Сеню замутило, она покачала головой:

— Спала плохо, такая духота.

— Открыла бы форточку. — Мама перевернула гренку, масло зашипело, заплевало по сторонам. — Тетя Надя уже подъезжает, а мне еще надо полы помыть. — Гренка отправилась в тарелку к уже готовым. — Ты давай сама тут завтракай. Я вон сыр с чесноком намешала, намазывай и ешь.

Майонезная масса подогрелась от жара и растеклась по тарелке. Пахло от нее так, что свело желудок. Сеня представила, как подходит на остановку, благоухая чесноком, и ребята уезжают без нее.

— Я в школе позавтракаю! — крикнула она в коридор.

Но маме было не до нее. Повернутая на чистоте тетя Надя не простила бы затоптанный пол и жирный след от пальца на зеркале. Гера рассказывала, что геноцид пыли в их доме часто выходил за границы адекватности.

«Она перед порогом положила три мокрые тряпки. И пока на каждой не потопчешься, домой не зайдешь, — жаловалась Гера. — А смысл? Если потом разуваться сразу, уже на другой тряпке, разумеется? Точно чтобы я выбесилась и ушла!»

Сеня проскользнула к себе в комнату, открыла шкаф. Ничего подходящего для тусовки на даче не было. Школьные брюки, школьная юбка, школьные рубашки, школьный сарафан. На дальней полке грустили летние джинсы, которые Сеня носила на каникулах. Прошлым летом они уже знатно перетягивали бедра. Сеня вытащила их, встряхнула. Вдохнула глубоко и попыталась втиснуться. Выдохнула, когда молния застегнулась с подозрительной легкостью. Посмотрела на себя — джинсы обхватывали бедра достаточно плотно, но живот над ремнем не нависал.

Надевать рубашку не хотелось, от свитера с катышками на локтях свело зубы. Сеня выглянула в окно — день собирался солнечный, — вытащила из стопки белую футболку. Гера говорила, что лучше всего на стиль работает простота, ничего проще белой футболки и джинсов придумать нельзя. Особенно если выбора нет.

— Ты чего это в джинсах? — спросила мама, когда Сеня уже накинула куртку и собралась выходить.

— Так суббота же, — нашлась она, схватила сумку, попятилась к двери. — В субботу все приходят как хотят.

— Распустили вас, — пробормотала мама, но придираться ей было некогда, пол сам себя не отдраит. — На вот, позавтракай нормально.

И потянулась к кошельку, лежащему на тумбочке. Ладони стали липкими. Сеня застыла на пороге, сжалась, готовая рвануть на лестницу, будто бы это ее спасло. Мама открыла кошелек, покопалась в нем, раздумывая. Тетрадка по химии раскалилась в сумке, обожгла Сеню холодным зудом. Мама выудила из кошелька сто рублей, протянула Сене.

— Ты во сколько дома будешь? — Голос был будничным и ровным, будто бы ничего не случилось.

— После семи, — ответила Сеня, стиснула купюру, шагнула за порог.

— Хоть спасибо бы сказала. — Мама уже склонилась над ведром, волосы на ее макушке свалялись, и стали видны седые корни.

Сеня сглотнула внезапный соленый ком и выдавила из себя:

— Спасибо, мам.

Пока Сеня шла до остановки — через двор, по дороге, мимо клумбы Зинаиды Андреевны, где горели последние астры, — по ногам растекался обжигающий зуд. На ходу Сеня залезла в сумку, нащупала тетрадку по химии, вытащила ее за кончик. Купюра мелькнула между страниц. Сеня засунула ее в карман, смяла тетрадку, потом еще и еще. В ближайшей урне горой был навален мусор, тетрадка легла сверху, но Сеня утрамбовала ее и накрыла пакетом из-под чипсов со вкусом краба.

Зуд стал тише. Сеня вытерла руку о штанину. Посмотрела через дорогу. На остановке уже сидел Антон. Он тоже был в джинсах. Из-под распахнутой толстовки виднелась белая футболка. Антон печатал в телефоне, карман Сениной куртки откликнулся вибрацией.

DRZD1414: Я тебя вижу!

Это Антон написал ей в аське. Ей лично. Сам.

Он улыбался Сене через дорогу. И зуд исчез, будто и не бывало. Фрост

Гриф не писал. Фрост проверял телефон, отбрасывал его, ложился на кровать, вытягивал ноги так, чтобы пятками упираться в спинку, и чувствовал, как внутри дугой натягивается что-то горячее. Понимал, что это горячее почти не связано с молчанием Грифа. А вот с безымянной посылкой, которая должна была уже покинуть сортировочный центр в Трудовом, связано, еще как.

Где-то она сейчас, погруженная в грузовой вагон, мчится через область к другой области и дальше, вместе с такими же посылками, однотипными и штампованными. Только все остальные — подписанные, а его — нет.

Фрост рывком встал, втопил кнопку включения компьютера, внутри блока надрывно зашумело, надо бы прочистить от пыли, вот только пылесос сдох месяца три назад. Папа повздыхал, мол, ну чего теперь, веничком будем, Федя, веничком. А как ты, папа, веничком системный блок почистишь? Этого Фрост спрашивать не стал.

«Бро, ты че там, обновился?» Вопрос повис в личных сообщениях.

Продублировался сразу с трех аккаунтов. Пати волновалась, стратегия без Фроста не складывалась, они успели друг к другу притереться, набить руки, задышать в одном ритме, будто бы и правда делали что-то вместе, локоть к локтю. Фрост этой иллюзией давно уже не питался, но временами отчаянно хотелось почувствовать себя внутри, а не снаружи.

«На днях, мужики, — пообещал он сразу в чат, чтобы все увидели. — Давайте погоняем пока на старом данже?»

Замялись, Демид даже из Сети вышел, что там в Казани за перебои такие. Ответил Мурат, сухо, но виновато:

«Мы тренькаем новый уже. Пока Лиду Ласковую взяли».

Ласковая была, кажется, из Твери. Пряталась под анимешным аватаром — школьница в короткой юбке и с такими сиськами, что позвоночник должен был переломиться от тяжести.

«Ок, до связи тогда», — набрал Фрост и тут же вышел.

Рука потянулась втопить кнопку еще раз, чтобы комп захлебнулся своим шумом и притих. Фрост заставил руку взять мышь и увести систему в сонный режим. Нечего тут срываться на тех, кто и так через пыль уже еле дышит.

— Федь, может, картошки нажарим? — спросил папа, перекрикивая телевизор.

Желудок крутануло, даже на языке стало горько. Фрост подъехал на кресле к двери, высунулся в коридор:

— Не хочу! Сам жарь!

Папа сделал телик потише.

— Да чего я себе жарить буду?

И снова громкость на полную: в программе «От печали до радости» с Юрием Антоновым, и песня прилипчивая, мама ее напевала по утрам, если крутили по радио. Она почему-то любила слушать самое простое, федеральное радио, где каждый час новости и советские песни.

Фрост потер лицо ладонью.

Суббота только началась, а уже была вязкой. Обычно выходные проскакивали так быстро, будто кто-то обрезал их монтажными ножницами, а потом склеивал кое-как. Вроде бы только оторвал голову от подушки без будильника, а вот уже будильник вопит, и надо вставать, чтобы он заткнулся. А между этими двумя пробуждениями — бесконечные световые пятна.

— Так и будешь у компа своего сидеть? — спрашивал папа, заглядывая в комнату.

— Чего ты, как дед, ворчишь? — Фрост дергал плечом, а на экране вспыхивало и мелькало, рвалось и дамажило, било по перепонкам в наушниках, опять кто-то встал в лужу, где хил, мать его.

— Рахитичный стал совсем, — вздыхал папа, но не приставал, шел на кухню, чинил там себе что-нибудь, а потом засыпал под очередные ментовские войны.

Тогда Фрост вставал из-за компа, растягивался тихонечко, выходил из комнаты, потом из дому, обувался на лестнице и шел на опушку. Чтобы вымышленная пуха, которую он кровью и потом выбивал на прошлом аддоне, сменилась тяжестью настоящей. Три банки разлетались в труху. Всегда именно три, а почему — Фрост и сам бы не ответил, благо никто не спрашивал.

А потом так же тихонечко обратно: стащить кроссовки в подъезде, вернуться в комнату, умоститься на кресло, чтобы не скрипнуло. Папа просыпался к концу серии, долго умывал лицо под кухонным краном.

— Что-то меня сморило, — говорил хрипло, опускал Фросту на плечи тяжелые ладони.

А тот сжимался, как от неловкости, а на деле — от острого страха: вдруг папа почувствует запах пороха.

— И нос со сна заложило, — продолжал бурчать папа, уходил к себе.

И Фрост выдыхал — медленно и шумно, прогоняя из тела страх, оставляя только горячую тяжесть, оставшуюся там после трех точных выстрелов. Их-то сегодня и не хватало, чтобы время субботы вздрогнуло и понеслось вперед. Трех выстрелов и одного СМС от Грифа.

А папа все пыхтел на кухне. Фрост изредка выходил к нему, посмотреть, что тот делает. И мелкие дела, которыми папа занимал выходной, бесили до ломоты. То он штопал носок — черный, но светлыми нитками, потому что темные, Федя, закончились сто лет назад, где вообще нитки покупают? То допивал утренний кофе, ну остыл и остыл, выливать, что ли? Да, надо было вылить, Федь, такая горькота. То чистил динамик в телефоне старой зубной щеткой — и еще сильнее забил его порошком от высохшей между щетинками зубной пасты. Пришлось отбирать и телефон, и щетку, чистить самому и продувать аккуратно: и не делай больше сам, испоганишь, ты как с отцом разговариваешь, охламон.

Фрост уворачивался от отцовской руки — то ли волосы взлохматит, то ли подзатыльник выдаст, — подходил к окну, дышал на стекло, стирал рукавом толстовки. Скоро его неподписанная посылка прибудет в пункт назначения. И там ее будут трогать чужие руки, потрошить, рассматривать, выискивать запрещенное.

Фрост оттолкнулся от подоконника, снова упал на кровать. Свесил руку к полу, нащупал книжку. Обложка была потрепанная, кожаная и самодельная.

— Это почти как дневник Татаринова, — говорила мама, а Фрост в ответ жмурился от предвкушения. — Только первые страницы потерялись, — признавалась мама. — Там к дому Сани Григорьева прибивает утонувшего почтальона.

Фрост кивал, тянул маму за локоть, чтобы скорее отдала книжку, а потом устраивался в кресле и начинал читать, а мама временами нависала над ним и спрашивала:

— Ну что там уже? Саня научился говорить? — и, конечно, ужасно опережала сюжет, и Фрост злился на нее, старался читать быстрее, чтобы успеть до того, как мама снова придет из кухни и расскажет, что в итоге скитаний Саня попадет не к отцу, а в детский дом.

Книжку эту Фрост сначала очень берег, потом почти выбросил, но передумал в последний момент и задвинул под диван. Думал, что так будет реже на нее натыкаться, а на деле постоянно доставал, смахивал пыль с потрескавшейся обложки и листал, не особо вчитываясь. Перескакивал по знакомым строчкам. Бороться, искать, найти и не сдаваться, да, мам? Ни один из принципов уже не работает, протухли эти твои принципы, мам. Скорее — не высовываться, искать лазейку, хватать и бежать.

Фрост захлопнул книжку, та скрипнула на пересохшем корешке. Вскочил, натянул капюшон и выскочил в коридор.

— Ты куда? — спросил папа, пока Фрост искал ключи на полке.

— А тебе чего? — Получилось грубо. — Дома торчу — плохо, гулять пошел — плохо.

Раздражение царапалось внутри, как железная губка. И было все в холодном жире, как губка.

— Да я спросил просто... — Папа поднялся с дивана и заспанно потянулся, хрустнул суставами. — Гуляй, конечно.

— Мог бы и не спрашивать. — Ключи висели на крючке, где и всегда, Фрост схватил их и сжал в кулаке.

— Давай полегче, — попросил папа, но беззлобно.

И от этой беззлобности его, заспанности и помятости железная губка расцвела кислой ржавчиной по губам.

— Давай не лезь, — бросил Фрост, натянул кроссовки и выпрямился.

Папа смотрел растерянно, похожий то ли на старого пса, то ли на лошадь старую — на старика, короче. Острую жалость задавить оказалось проще, чем Фрост ожидал. А бахнуть дверью так и вовсе приятно.

Снаружи парила осень. От земли поднималась влага, солнце грело ее, разгоняло и вытапливало, и все, что сверху, — янтарная листва, лоскуты неба и темные ветки — становилось жарким, почти августовским. И так до самого заката, а потом снова морось и мгла.

Фрост вдохнул поглубже, потер лицо ладонями и пошел через двор к дороге.

Можно было поехать в центр, но духота от палящего солнца наполняла старые автобусы сразу, как те отправлялись по маршруту. Фрост оттянул воротник толстовки, под ней прятались застиранная футболка и костлявое тело, уже вспотевшее. Толкаться среди людей не хотелось. Хотелось в лес.

Там сейчас тихо, пахнет прелой корой и чуть дымом, на участках уже начали жечь листву. Стрелять нельзя. Дорожки еще не развезло, и можно уйти в такую глушь, что даже трассу слышно не будет. Стрелять нельзя. И уже там стянуть толстовку, потому что никто не увидит заштопанную дыру на футболке и тощие локти. Стрелять все равно нельзя. Птички опять же поют, белка какая-нибудь по веткам скачет, можно даже ежика разглядеть, главное — не трогать, они часто бешеные. Стрелять нельзя, не надейся даже. Но постоять там, где пахнет порохом, можно.

У сторожки было натоптано. Видимо, и правда приходили с проверкой. Или с проверкой перед проверкой. Фрост постоял у дверей, погладил сруб ладонью — грубое дерево, железные шляпки гвоздей. Внутри сторожки стоял грубо сколоченный стол, а на столе — старая магнитола. Папа ворчал, что ее обязательно утащат однажды. Но кому она была нужна? Старая — с трудом ловила парочку FM-станций и скрипуче проигрывала кассеты с магнитной пленкой.

Фрост не глядя хлопнул по клавише «PLAY». Динамик скрипел, но песню Фрост угадал с первого гитарного рифа. И голос Адама Гантье тоже было не перепутать. Every time we lie awake. After every hit we take. Every feeling that I get. But I haven’t missed you yet.

Фрост шумно втянул воздух. Порохом пахло слабо, но явственно. Возможно, это потому, что он знал — здесь пахнет порохом. И дымом. И выстрелом. И звоном разбитого стекла, если у звона может быть запах. I hate everything about you. Why do I love you? I hate everything about you. Why do I love you?

Телефон завибрировал в кармане. Фрост щелкнул по ярлыку сообщения. Писал Гриф: «Многоуважаемый, не дергайся там. Проблему твою порешаем. Завтра созвон».

И дышать стало легко настолько, что и порох сам собой растворился в густом и влажном воздухе осеннего леса.

Фрост постоял еще немного, пощелкал кнопками магнитолы. Гантье то начинал рычать, то затыкался на половине слова. Можно было возвращаться домой. Зайти по дороге в магаз, купить булку с маком и два питьевых йогурта, позвать отца и засесть у телика. Так время до завтра, обещанного Грифом, прошло бы быстрее.

Фрост вышел из сторожки, навесил на дверь крючок и пошел по тропинке, но не к остановке, а вглубь леса. Под кроссовками чавкало, дорожка то терялась в мокрой траве, то петляла, обходя пни и поваленные стволы трухлявых сосен. За шиворот натекло воды. Вот всегда так. В городе просто серо и грязно, а в лесу воздух влажный и густой, вода сочится отовсюду, но не бесит, а наоборот. Вымокнешь — и чувствуешь себя живым.

Фрост вдохнул поглубже, засунул озябшие руки в карманы и зашагал, решительно выкидывая из головы все лишнее: оставшуюся без записки посылку, обиженного папу у телика, Пати, собравшуюся возглавить рейтинг без участия Фроста, идиотов-одноклассников с их липкими шепотками, всех и каждого, кто отводил взгляд, стоило Фросту случайно оказаться на пути. Даже новенькая Казанцева молниеносно усвоила этот закон. Лучше бы она так закон термодинамики изучила, а то еще пара беспомощных провалов у доски, и Марго запросит в школу самого заводского проверяльщика, вот шуму-то будет.

В груди начало зло покалывать, и Фрост выдохнул эти мысли из себя прочь. А пока дышал, тропинка вильнула еще разок, обходя заболоченную канаву, и вышла прямо к забору Лебяжьего. Калитка покосилась и скрипела.

Фрост толкнул ее носком ботинка. Хочешь? Проходи. Только что там делать? Ростовые заборы вокруг дорогущих домов, ржавая сетка-рабица вокруг обычных, собаки облают, бабка какая-нибудь разорется еще, мол, кто тут чужой шастает.

Если Лебяжье и стоит посещения, то ради крохотного магазинчика «Доброта», стоящего прямо на главной улице. Продуктовый и правда славился добром — продавал все и всем, лишь бы наличка была в кармане. В кармане у Фроста как раз лежали две сторублевки. Хватит на банку пива и сухарики с дымком.

Фрост поглубже натянул капюшон и распахнул калитку.

До магазина он шел, не поднимая головы, чтобы, не дай бог, кого не встретить. Но мимо проплелся только один забулдыга, в пакете у него звякало. Вероятно, успел отовариться благами местной доброты.

По его стопам Фрост и добрался до магазинчика, просочился внутрь, бегло окинул взглядом прилавок за спиной у сухонькой продавщицы, выбрал банку «Жигулевского», хапанул у кассы пачку сухариков с копченым лососем. Отдал деньги, получил сдачу. Вышел. Все — в тишине.

На обратной дороге банка холодила ногу через штанину, сухарики хрустели в другом кармане. Можно было вернуться к сторожке и выпить там со всеми удобствами в виде стола, стула и вечернего эфира «Чартовой дюжины» по радио, но туда же мог наведаться и папа. Причем с той же целью. Вышло бы неловко.

Так что Фрост свернул с главной дороги и углубился в Лебяжье, авось отыщется неприметный закуток с лавочкой.

И правда нашелся — за трухлявым домиком с зеленой крышей, явно брошенным: окна покрылись пылью и ослепли, будка осталась без пса, забор местами завалился. Зато старые яблони разрослись так, что ветками опускались к земле. Мелкая зеленая дичка на них висела нетронутая, кому такая нужна.

Фрост сорвал одну, обтер о кофту, надкусил, сморщился и сплюнул поскорее — кислая, аж зубы заломило. Зато когда открыл пиво — хруст, шипение, привкус железа на языке — сразу стало хорошо.

Фрост сел на лавочку под яблоней, оперся спиной о ствол, прикрыл глаза.

Когда папа начал пить, сразу и сильно, то мгновенно стал зеленоватым, словно на него навесили какой-то дебаф с ядом. Обвисла кожа, залегли круги под глазами, повисли брыли. Смотреть на него было невыносимо. И жалко, и отвратительно, и грустно очень.

Фрост уходил к себе, утыкался лицом в стену, молчал, заранее готовился, чтобы закричать, если папа до него дотронется или заговорит хотя бы. Но папа пил беззвучно, сгорбившись за столом, пока не скатывался на пол.

Тогда Фрост выжидал минут пятнадцать, выходил из комнаты и за руки тянул отца к дивану, затащить отяжелевшее тело на мягкое сил не хватало, но на ковре было не так холодно. В процессе Фрост старался смотреть в сторону и не вдыхать глубоко, ему казалось, что зеленоватый папа уже начал разлагаться и выделять трупную вонь.

Тогда Фрост поклялся себе никогда не бухать. Но разумеется, нарушил обещание при первой возможности.

Да и к черту. Папа тоже обещал, что они теперь всегда будут вместе и заодно. Мама тоже обещала, что обязательно будет писать, а то и звонить при первой же возможности. Ни того ни другого не случилось. Взрослая жизнь такова, и больше никакова.

Так выпьем же за это.

Фрост отсалютовал банкой стволу яблони и вскрыл упаковку сухариков. Пахнуло глутаматом натрия, и сразу выделилась слюна.

Если бы можно было просидеть так всю жизнь, Фрост бы согласился не думая. Пусть бы на него капал дождь, потом сыпался снег, потом таял и снова сыпался. Синички бы садились ему на плечи, может, кошка какая-нибудь пришла рожать котят у него под ногами.

Фрост мотнул головой, чтобы разогнать пьяные мысли. Банки, выпитой жадными глотками, хватило, чтобы начать себя жалеть.

Нужно было вставать и идти в сторону дома, Фрост зашвырнул банку поглубже в сад, рывком встал, но тут же сел обратно.

По другую сторону от забора кого-то мучительно рвало прямо в кусты черной смородины. От этих утробных рыков Фроста самого замутило. Он тихонько слез с лавочки. До дорожки было-то шагов пятнадцать по заросшей травой лужайке, но от пива ноги стали мягковаты, запнулись сами за себя.

Фрост полетел прямо на забор, хорошо еще не в дыру от завалившихся досок; с другой стороны булькнуло. Ветки черной смородины закачались, и раздался сдавленный стон.

В голове у Фроста тут же родилась картинка, объемная и выпуклая, как в три-дэ. Кусты колючие, земля холодная, на земле лежит молодая женщина в разорванном платье, а рвет ее от сотрясения. Вероятность ее нахождения там стремилась к нулю, скорее местный колдырь мается, да. Но нуль достигнут все-таки не был.

Фрост схватился за шатающийся штакетник и заглянул через забор.

Под смородиной на корточках сидела новенькая Казанцева — и вот такое развитие событий точно входило в нулевую вероятность.

Фрост даже зажмурился, уверенный, что новенькая исчезнет, стоит открыть глаза.

Не исчезла. Все та же заляпанная блевотиной ветровка, синие джинсы с пятнами на коленях, волосы выбились из хвоста и прилипли к бледному лбу. Казанцева уперлась растопыренными пальцами в землю и дышала со всхлипом.

Все еще можно было свалить. Тихонько спрятаться за забор, а дальше до дороги — в два рывка, и все, ничего не видел, ничего не знаю.

Но мама говорила, что оставлять другого в беде как минимум неблагодарно, потому что тебя самого уж точно кто-то да выручал когда-нибудь. А если нет, то обязательно однажды выручит, а ты этого, получается, не заслужишь, если прямо сейчас свалишь, дружочек мой.

Фрост обреченно вздохнул и потянулся к Казанцевой, та дернулась от его прикосновения и повалилась на спину в самую грязь. Теперь джинсы точно не отстирает.

— Казанцева, — позвал Фрост, потихоньку трезвея сам. — Вставай давай, там мокро.

Она слабо пошевелилась. Снова булькнула. С веток смородины на нее капало, штанина задралась, на лодыжке вверх рассыпались красные сухие язвочки. На них тоже капало с веток.

— Помоги, — раздалось невнятно, потом уточнилось: — Пожалуйста.

Пришлось перелезать через дыру в заборе окончательно, подхватывать Казанцеву за подмышки и тянуть на себя. Она не то чтобы сильно участвовала в процессе, но и не мешала, на этом ей спасибо. Уперлась пятками в землю и голову Фросту положила на плечо, защекотала волосами ему шею и подбородок. На ощупь ее волосы были мягкими. И пахли они, наверное, чем-то приятным. Ромашкой или экзотическими фруктами. Ну, обычно, а не когда были вымазаны в блевоте.

— Где ты так? — зачем-то спросил Фрост, придавая чужому телу вертикальное положение.

Казанцева только тяжело вздохнула, закрыла глаза и тут же накренилась вбок.

— Так, ладно. — Фрост перенес чужой вес на себя и вместе с ним шагнул через поваленный штакетник. — Я сейчас тебя на лавку посажу, ок? Посидишь, очухаешься...

Сказать было проще, чем сделать, — Казанцева обмякла и стала тяжелее раза в два. Но до лавки он ее дотащил. Вспотел весь, измазался, но решил, что грязью от кустов — это пережить легче.

Рухнул на лавочку сам, утянул за собой Казанцеву. Перевел дыхание.

Пока пытался нащупать в кармане салфетку — откуда бы только она там взялась? — Казанцева успела поджать под себя ноги и свернуться калачиком и голову положила ему на колено. Стало совсем неловко.

— Слушай, мне идти надо, — начал он, пытаясь выбраться из-под завала, но Казанцева мычала что-то протестующее и перекладываться на сырые доски не собиралась.

— Я сейчас встану, — пообещала она и, кажется, заснула.

А Фрост остался сидеть, не зная, куда деть руки. Потом спрятал их в карманы толстовки, забрался поглубже в капюшон и тоже закрыл глаза.

— Ой.

Из дремоты — после пива постоянно морит, а спишь в мучительные полглаза — Фрост успел вырваться не сразу, Казанцева успела ойкнуть и кубарем скатиться с лавочки. Так они и застыли, вытаращившись друг на друга.

— Значит, ты правда следишь?.. — пробормотала Казанцева.

— За кем? — Фрост сразу сжался, предчувствуя ответ.

— Ну, за ними... — Она кивнула в сторону сада с кустами смородины. — За бэшниками.

Что-то изменилось в лице Фроста, и Казанцева закрыла ладонью рот, но обратно слова уже было не запихать. Фрост рывком встал, злость внутри вспыхнула остро и ярко. Хотелось пнуть замершую у его ног Казанцеву так, чтобы она улетела через забор обратно. Туда, где ее накачали до тошноты, а потом отправили блевать в одиночестве.

— Прости, — прошептала она. — Я не это хотела сказать.

Фрост развернулся и зашагал от яблони к дороге. Казанцева — за ним. Он слышал, как та пыхтит, перескакивая через заросли сорняков и раскиданные повсюду битые бутылки.

— Подожди, подожди, пожалуйста, — бормотала она, скользя на мокрой листве. — Федя! Подожди!

От этого «Федя» Фрост запнулся, и Казанцева впечаталась ему в спину, чуть оба не свалились.

— Что? — спросил Фрост, не оборачиваясь.

От близости чужого тела было щекотно, и неловко, и душно, и хотелось поскорее оказаться одному, чтобы никто не наваливался на него. Чтобы никто не подозревал его в слежке.

— Прости, пожалуйста, — зачастила Казанцева. — Но я такая домой не приду, меня убьют.

На участке по правую сторону кто-то методично колол дрова. А за забором по левую — жарили шашлыки под идиотское «попробуй муа-муа, попробуй джага-джага». Вероятно, под «муа-муа» скрывалось лежалое мясо из «Доброты», а таинственная джага была столовым винищем, разливаемым из пакетов.

Фрост сплюнул в заросли мать-и-мачехи. Обернулся к Казанцевой. Она и правда была вся грязная и помятая, даже к Фросту бы возникли вопросы дома, заявись он в таком виде. А уж проверяльщик Казанцев, наверное, строит домашних в шеренгу и выдает наряды вне очереди. Или благодарности выносит.

— Ты не мог бы мне сказать, где здесь колонка есть?.. Мне бы руки хоть сполоснуть. — Казанцева посмотрела на свои перепачканные ладони с отвращением.

По-хорошему, ей бы и волосы помыть не помешало. Под тяжелым взглядом Фроста она съежилась, попыталась пригладить растрепанный хвост, но только грязь размазала.

— Где пила, туда и вали, — процедил Фрост. — Я тут при чем?

Прозвучало как в небезызвестном: где карточку открывали, туда и идите. Но Казанцева иронии не уловила. Сжалась еще сильнее, испуганно оглянулась на кусты смородины, оставленные за забором. Закачала головой так, что зубы клацнули. Фрост бы на ее месте резкими движениями не рисковал еще часа три минимум — можно снова словить блевашей. Озвучивать он это не стал, только хмыкнул и пошел по дорожке к лесу.

Казанцева подумала немного и поспешила за ним.

Так они и шли — гуськом. На приличном расстоянии, но вместе.