Возвращаемся в гостевой дом.

Тамара — на кухне. Помогает Нане. Смотрит на Давида.

Мне плевать.

Ну, почти плевать.

Процентов на восемьдесят.

Ладно — шестьдесят.

Но я держу себя в руках. Улыбаюсь. Говорю «спасибо» за ужин. Не смотрю на неё так, будто планирую убийство.

Прогресс.

Ночь.

Лежим в темноте.

Его рука — на моём животе. Тяжёлая, тёплая.

— Давид.

— М?

— Можно вопрос?

— Можно.

— Ты когда-нибудь любил? По-настоящему?

Молчит.

Думает.

— Один раз.

— Кого?

— Девушку. Давно. Мне было двадцать два.

— Что случилось?

— Отец. Она была «не того уровня». Дочь учительницы. Без денег, без связей. Отец пригрозил — или она, или наследство. Я выбрал наследство.

— Жалеешь?

— Каждый день. Десять лет.

Молчу.

— А теперь? — спрашиваю.

— А теперь — наследства нет. И её — нет. Она вышла замуж. Двое детей. Счастлива, наверное.

— И ты...?

— И я — здесь. С тобой. И не жалею.

— Правда?

Он поворачивается ко мне. В темноте вижу блеск его глаз.

— Рита, я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что будет через месяц. Но знаю одно: прямо сейчас — я там, где хочу быть. С тем, с кем хочу быть.

— Это...

— Это правда. Я не умею красиво говорить. Не умею обещать вечность. Но я могу обещать — сейчас. Каждый день. Один за другим.

— Этого достаточно?

— А тебе?

Думаю.

Достаточно ли мне — сейчас? Без гарантий? Без обещаний? Без хупы и раввина?

Бабушка бы сказала — нет.

Мама бы сказала — нет.

Тётя Соня бы сказала — нет, и прислала бы фото очередного Аркадия.

Но я — не бабушка, не мама, не тётя Соня.

Я — Рита Гольдман.

Тридцать восемь лет.

Сумасшедшая еврейка, которая сбежала с чужим женихом.

И мне — достаточно.

— Да, — говорю. — Мне достаточно.

— Тогда — спи. Завтра — новый день.

— Давид.

— М?

— Если Тамара ещё раз сварит тебе кофе — я вылью его ей на голову.

— Договорились.

Засыпаю.

С улыбкой.

Где-то на небе бабушка Сара качает головой и вздыхает.

«Рита, Рита... что ты делаешь?»