Связь с Владиком пропала очень давно, я не знала, что с ним и его семьей. От этого было грустно и тоскливо. За месяцы нахождения в подвале я привыкла к этой отдушине, которая всегда давала нам надежду на лучшее. Иногда, заранее зная, что там ничего нет, я брала свой телефон и смотрела, не пришла ли от него смска. Сообщений не было. Тогда я начинала перечитывать нашу переписку. Это хоть как-то уносило меня из этого подвала в другое время, когда был мир, когда мы с ним встречались и гуляли по нашему городу. Время, которое безвозвратно прошло. Воспоминания вызывали прилив теплых чувств к нему, но когда я оглядывалась по сторонам и вспоминала, где нахожусь, тоска с новой силой охватывала меня. Хотелось плакать в голос, но я сдерживала себя, чтобы не расстраивать родных.

Утром мы услышали по радио, что Бахмут полностью освобожден и ВСУ выбиты из города.

— Ничего не понимаю… — развел руками отец. — Город взяли, а над нами стреляют. Обстрелы как были, так и идут.

— Может, ошиблись? — с сомнением в голосе сказала мама. — Но это не самое важное. Что с водой делать будем? Нас тут пятеро и еще животные, а у нас воды осталось четыре литра.

— Что делать? — пожал папа плечами. — Поутихнет все, и попробую выйти.

— Куда? Под пули? — округлила мама глаза.

— Ну, сама говоришь, пить-то нам нужно что-то.

— А что ты там найдешь? У Жидяка попросишь?

Несколько дней назад, рискнув подняться наверх, мы с папой увидели удивительную картину: солдат пытался из автомата обезвредить украинский танк, который катался по нашей улице и стрелял по разрушенным пятиэтажкам. Этот танк периодически выезжал откуда-то со стороны сквера и хаотично, как нам казалось, вел огонь по домам. Солдат, подобравшись к нему, стрелял в какое-то, одному ему известное, волшебное место, чтобы обезвредить эту махину.

— Смотри, это Жидкий — киборг из фильма про терминатора! — засмеялся отец.

— Ну, точно! — подхватила я его шутку.

Для нас было непонятно, на что он надеется, сам по себе его подвиг вызывал смешанные чувства восхищения и страха за его жизнь. Мы за ним закрепили позывной «Жидкий» и, увидев, как он благополучно забежал в развалины пятиэтажки, с облегчением выдохнули, набрали технической воды и скрылись в своем убежище.

И вот, когда последняя вода была разделена между всеми, папа перекрестился, открыл дверь и пошел вверх по лестнице. Наверху, перед ступеньками, было небольшое окошко.

— Вижу военных, — тихо сказал он, обернувшись к нам.

— Украинские? — испуганно спросила мама.

— Неясно… Вроде без желтых повязок. Ну, что? Кричу? — растерянно посмотрел он на нас.

— Кричать? — посмотрела на меня мама, боясь принять такое важное решение сама.

— Помогите! Помогите! — не дожидаясь ее ответа, закричал папа.

— Ты кто?! — донеслось в ответ. — Звание какое? Руки вверх и выходи!

— Я мирный. Никакого звания нет! — закричал им папа.

Они, естественно, не поверили папе и еще несколько раз повторили свои вопросы про звание. Папа еще раз объяснил им, что он мирный и у него нет оружия. Они стали совещаться с кем-то по рации и приказали ему сидеть и не высовываться.

— Вода с едой у тебя есть?! — закричал один из них. — Мы тебя выведем, только квадрат зачистим.

— Еды есть немного, а воды нет совсем. Нас тут пятеро!

— Ждите! — последовал ответ. — Сейчас придем.

К нам пробрался один из солдат. Он осторожно спустился в подвал, оглядывая все вокруг. Выглядел он как самый настоящий терминатор.

— Тигр. Боец ЧВК «Вагнер». Вот, держите, — протянул он нам свою фляжку с водой.

— Спасибо.

— Короче… Сидите и ждите. Сейчас выводить вас опасно. Вы можете погибнуть. Мы закончим работу, и все будет хорошо. Я вам обещаю. Мы вас выведем, — уверенно сказал он.

Следующие сутки мы просидели в подвале, слушая звуки боя, который шел прямо над нами. Мы сидели и молились, растягивая воду из фляжки, оставленной нам. Когда все затихло, к нам никто не пришел. Просто наступила тишина, которая была еще тягостнее, чем привычные звуки взрывов.

— Может, мы не нужны вагнерам? Может быть, им тяжело с нами? Может, они не хотят нас выводить? Может, их там убило? Может, не знают, что мы здесь? — наперебой стали мы с мамой строить предположения.

— Сказали, придут, значит, придут! — отрезал сомнения дед.

Мама с папой вылезли из подвала и стали что есть силы звать на помощь.

— Помогите! Тут мирные! Эй, кто-нибудь! — кричала мама, пока у нее не сел голос.

Никого не услышав в ответ, они снова спустились в подвал. Мы решили послушать радио, чтобы узнать, что происходит. Новости были обычные и совершенно противоположные друг другу. Русское радио говорило, что город взят, а украинское утверждало, что украинцы еще держат район «Самолета».

— Эй, мирные! — неожиданно донеслось сверху. — Вы тут?

— Тут мы! — радостно замахал им папа в окошко.

— Не высовывайтесь пока и в окне сильно не светитесь! — донеслось откуда-то со стороны соседнего дома. — Мы про вас помним. Просто тут снайпера и птички. Пока нет возможности.

Папа стал вести с ними переговоры, они спрашивали, сколько нас, сколько лет самому старшему и самому младшему, можем ли мы передвигаться быстро самостоятельно. Получив ответы на все свои вопросы, они опять сказали ждать и исчезли. Папа спустился вниз и устало сел на диван.

— Будем ждать. У нас все готово? Сумки? Документы? Одежда?

— Давно все готово, — кивнула мама.

Когда они прибежали вновь, я, плача, сама в окно стала спрашивать, когда нас выведут. Я не видела того, кто отвечал мне, но он говорил на чистом русском языке, отличном от нашего диалекта. «Точно русские!» — радостно думала я.

— Не плачь! — успокаивал меня голос. — Вечером мы за вами постараемся прийти. Сейчас просто опасно.

— Хорошо.

Я спустилась в подвал. Как только начало смеркаться, мы оделись, поставили сумки у выхода и сели ждать их, слушая радио. Мы не разговаривали, просто сидели и ждали, когда наверху послышатся шаги. Каждый шорох казался нам приближающимся спасением. Внутри вспыхивала радостная надежда, которая тут же сменялась тревогой, что это не они.

— Во сколько это, вечером? — не выдержав, спрашивала мама. — Сказали бы точно! В семь или в десять?

— Может, поменялось что-то? Или трудности? Кто его знает… — вздыхал дед.

— Прикольный был солдат, — посмотрел на меня Ваня.

— Угу… — кивнула я, боясь надеяться на лучшее.

В девять, в десять, в одиннадцать никто не пришел.

Сидеть эти последние часы в подвале было почти физически больно. Это было похоже на ноющую боль в животе, с которой ничего нельзя было сделать. Я вроде дышала и понимала, что происходит вокруг, и даже слушала радио, но внутри все дрожало от напряжения, как будто по перетянутой струне скрипки жизнь водила своим смычком. Секунды тянулись как ночь без света — длинные, вязкие и холодные. Время не лечило, оно убивало. Медленно и без промаха. Брат и мама прижимались к отцу с разных сторон, и глаза у них были стеклянные, как у птиц, которые бьются об стекло, не понимая, почему они не могут попасть внутрь мира, в котором светло и нет страха и боли. Я слушала тишину наверху, она была как приговор. «Уж лучше бы стреляли», — думала я, а время тянулось как резина, которая все никак не хотела рваться. У времени была целая вечность, а у каждого из нас всего одна жизнь, состоящая вот из таких минут, часов и дней ожидания. И это ожидание, как червь, точило надежду и обращало ее в пыль и труху.

В половине первого наверху послышались шаги и прозвучал спасительный шепот:

— Вы здесь? Мы пришли за вами. Вы готовы?

— Конечно! — почти хором ответили мы и суетливо стали одеваться и собирать сумки.

— Гав! Гав! Гав! — залаяла наша собака.

— Тихо! Закройте ей рот! — зашипел голос сверху. — Спалимся!

К нам спустилось несколько солдат в военной форме, которые пахли гарью. Мои чувства взбунтовались, и я одновременно чувствовала невероятный подъем и ужас от того, что вокруг нас эти военные с автоматами и с ними нам нужно будет выйти в ночь и пробираться по разрушенному городу в неизвестном направлении. Они дали нам воды, которую мы жадно выпили и напоили собаку и кошку. Попугай вел себя тише нас всех и просто пытался летать по клетке, желая выбраться на свободу. Все эти месяцы он провел в ней, иногда летая по подвалу, когда папа выпускал его. У нас забрали телефоны и паспорта. Из телефонов тут же были удалены сим-карты, по которым можно было отследить нашу геопозицию. Когда я отдавала свой паспорт, руки предательски задрожали, и я беззвучно заплакала.

— Не бойся! То, что про нас рассказывают украинцы, — вранье! — ласково сказал боец. — Ничего с вами не произойдет. Все позади. Все будет хорошо! Не переживай!

— Хорошо, — пролепетала я, — мне уже спокойнее.

— Над домом летает птичка. Пока сидите, — ожила рация одного из них.

— Принял. Ждем команды, — ответил он и виновато пожал плечами. — Где можно присесть?

— На кровать можете или на диван, — показал рукой отец на наши лежанки.

— Уютно тут у вас. Почти как у нас, — попытался пошутить он, присаживаясь.

— А это ваш боец с танком воевал неделю назад? — спросил отец.

— С каким танком? — удивился он.

Мы подробно рассказали про виденную нами картину боя солдата с танком и даже поделились, что назвали его «Жидкий», что вызвало общий хохот.

— Наверное, кашник какой-то, — заметил тот, который стоял у окошка на посту, — только они на такое способны.

Кто такой «кашник» я не поняла и подумала, что это, видимо, какой-то особый отряд спецназа, который выполняет сверхгероические поручения командиров. Так мы, мирно беседуя, просидели еще час. За это время они рассказали, что город в основном зачищен, только в некоторых его частях еще есть отдельные очаги сопротивления, которые они дорабатывают. Плавно разговор перешел на рассказы о нашей жизни тут и моментах чудесных спасений, которые мы пережили за это время.

— Да, у меня тоже, я считаю, теперь несколько дней рождения. Один раз мина разорвалась метрах в пяти от меня, и ни один осколок не прилетел. Чудо! — как о веселом приключении рассказывал нам командир группы.

— У меня тоже тут такое было! — подхватила его рассказ мама. — Вылезла я из подвала по воду, — замялась она, стесняясь говорить, что у нас был туалет наверху. — И как раз прилет, прямо к нам в коридор. Там, где у нас раньше дом был. Крыша сразу легла! А все осколки, как будто их магнитом каким, забрали иконы, которые там у бабушки нашей в углу висели. Все до одного туда полетели. Я упала, лежу, себя трогаю, а все цело! Муж снизу кричит: «Ира! Ира!», а я лежу, пошевелиться боюсь…

— Мы наверх выбегаем, а мама там лежит! — заговорила я, заново переживая тот ужас. — Я к ней, а она смотрит на меня и говорит: «Все в порядке».

— Божья милость… — кивнул боец. — Видимо, бабуля ваша смотрит за вами.

— Птичка улетела! — заговорила рация. — Быстро выдвигайтесь, пока они не вернулись!

— Все! На выход! Идем строго за нами. Я впереди. Дедушка и малой за мной. За ними ты, — ткнул он в меня рукой в перчатке. — Папа с мамой сзади, а после мой товарищ.

— Хорошо.

— Не останавливаться и слушать все наши команды. Прикажу «лечь», сразу падаете на землю. Прикажу «бежать» — мчим без остановки, пока не прибежим, куда надо. Всем все ясно?

— Так точно! — подал голос дед.

Мы пытались выйти несколько раз. Как только выбирались наружу, тут же начинались близкие прилеты, и мы были вынуждены забираться обратно в подвал. Наконец, обстрелы закончились, мы смогли выбраться и, выстроившись цепочкой, побежали вперед. Нас выводили в сторону военной части и «Горгаза», в центр города, вдоль нашей улицы. Как только мы вышли, командир включил фонарик с красным светом и стал светить себе под ноги.

— А дроны что, такой свет не видят? — спросил папа.

— Не знаю… — пожал плечами командир. — Будем надеяться, что нет.

Мы короткими перебежками следовали за нашими сопровождающими, боясь оступиться и отстать. Командир, идущий впереди, все так же светил перед собой фонарем, и мы быстро перемещались по ночному городу.

Солдаты достаточно хорошо знали местность и вели нас какими-то закоулками. Пару раз мы залезали в окна разрушенных зданий, проходили их насквозь и, выбравшись с другой стороны, продолжали свой путь.

— Молодцы вы! Хорошо идем! — похвалил нас командир вагнеров. — Держитесь друг за друга, чтобы не потеряться. Сейчас такой участок непростой будем проходить. По сторонам лучше не смотреть, не принюхиваться… Быстро проскочим, а там легче будет.

Я шла, держась за маму, и старалась смотреть только себе под ноги, чтобы не споткнуться. Вдруг я почувствовала, как наступила одной ногой на что-то мягкое, нога скользнула в сторону… «Мертвец! — охватила меня паника. — Я наступила на мертвого человека!»

— Быстрее! Быстрее! — вывел меня из ступора голос вагнеровца, и я побежала дальше, успокаивая себя на ходу: «Все нормально. Главное, чтобы мы сейчас остались живы!»

Мы дошли до первого места, где можно было расслабиться и отдохнуть, присели, оглядываясь вокруг. Это был большой подвал, там стоял генератор, к которому были подключены розетки. Вокруг суетились другие солдаты. Нам дали попить горячего крепкого кофе и сгущенки.

— Молодцы! Все самое страшное позади. Мы вас пугать не хотели. На вас и на нас охота была. Вы, типа, как приманка. Поэтому они там так минами накидывали. Дальше будет легче. Если хотите, теперь ребята ваши вещи понесут? — предложил наш сопровождающий.

— О! Попугай! Ничего себе! Такого я еще не видел, чтобы попугая выносили! — удивился один из бойцов. — Давай сумку, а ты просто попугая неси. Разговаривает? Скажи «Вагнеррр!», — стал он учить попугая и засмеялся.

— Вагнеррр! — ответил за попугая другой боец.

— Бля! Я реально подумал, что попугай сказал! Чуть не попутал! — еще громче засмеялся он.

Мы стали смеяться. И этот смех помог сбросить все то напряжение, которое накопилось за этот день. В теле появилась усталость и легкость. «Неужели, все позади? Неужели, мы выжили? Дедушка? Брат, мама и папа? И я?» — полетели в голове мысли стаями птиц.

Немного передохнув, мы отправились дальше и через час вышли к дамбе, где нас осмотрел медик и задал вопросы о нашем самочувствии. Нам побыстрее хотелось оказаться как можно дальше в тылу, поэтому мы не жаловались на здоровье. Сначала нас посадили в легковушки, которые привезли нас в Зайцево, оттуда перевезли в Клиновое, где еще раз посмотрели паспорта.

— Так, — сказал сурового вида боец в возрасте, — а почему вы официально не женаты? — спросил он маму и папу.

— Так жили себе и жили… — испугался отец, что его заподозрят в чем-то нехорошем.

— Мы, правда, муж и жена! — испуганно запричитала мама. — Сто лет уже вместе!

— Понятно… — протянул он, разглядывая нас. — Тогда, по законам военного времени, я, как старший по званию, вынужден вас женить! Объявляю вас мужем и женой! Горько! — серьезно сказал он.